Цена равновесия.

Боль была первым, что вернулось к нему.

Не острая, а глухая, разлитая по всему телу, будто его долго трясли в железной бочке, полной камней. Дмитрий Морозов попытался вдохнуть полной грудью – и зашелся в сухом, раздирающем кашле. Воздух был жидким, колючим, его отчаянно не хватало. Он открыл глаза.

Над ним было не небо. Точнее, это была грубая кладка из темного, почти черного камня, проложенная каким-то желтоватым цементом. Сводчатый потолок. Холодный, тяжелый воздух пах дымом, влажной шкурой и чем-то кислым, вроде забродившей каши.

Где я? Лавина… обрыв…

Память нахлынула обрывками. Белый ад. Рев снежной массы, сбивающий с ног. Последний отчаянный рывок к скальному выступу. Камень, вырвавшийся из-под лыжи. Падение в молочную, шипящую бездну. И все.

Меня спасли. Горная хижина. Где-то на Памире или Тянь-Шане.

Он попытался приподняться на локтях и едва не закричал. Мышцы горели, суставы скрипели, словно у глубокого старика. Он упал обратно на жесткое ложе, застланное грубой тканью. Его взгляд скользнул по руке, лежавшей на одеяле.

Маленькая. Тонкая. С синеватыми прожилками на бледной коже и коротко обгрызанными ногтями. Не его рука. Совсем не его рука тридцатипятилетнего гляциолога, привыкшая держать ледоруб и карандаш для полевого журнала.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Дмитрий зажмурился, потом снова резко открыл глаза. Рука не изменилась. Он поднял ее, повертел перед лицом. Чужое. Он потрогал свое лицо. Острые скулы, впалые щеки, губы потрескавшиеся. Длинные, спутанные волосы цвета воронова крыла падали на плечи.

Он снова попытался встать, на этот раз медленнее, превозмогая слабость и головокружение. Сидя на краю лежанки, он огляделся.

Комната, вернее, клетушка. Три на три шага. Стены из того же черного камня. Небольшое окно-бойница, затянутое мутной, жирной на вид пленкой (кишка животного?). Через него лился холодный белый свет. Деревянная дверь, сколоченная из грубых кривых досок. Кроме лежанки – деревянный табурет и сундук, обитый полосами выцветшей жести. На стене висела потрепанная шкура какого-то мелкого зверя и связка засохших кореньев.

Ничего знакомого. Ничего современного. Примитивно, грязно, бедно.

В ушах зазвенело. Дмитрий схватился за голову, и в этот момент в висках ударило – не болью, а потоком чужих образов, звуков, обрывков чувств.

…холод, вечный холод в пальцах ног…

…смех других мальчишек, тяжелый удар в спину, падение в грязный снег…

…старшая сестра Мира, ее суровое лицо и жесткие, но бережные руки, вытирающие кровь с разбитой губы…

…слово «сопляк», слово «слабак», слово «Архат»…

…отец, вернувшийся с охоты без ноги, его пустые глаза, смотрящие в каменную стену…

…тяжелый запах лечебной мази и похлебки из ячменя…

…голос Старейшины на сходе: «Ирбис проснулся. Он почуял нашу слабость»…

***

Архат. Его звали Архат. Сын Ульгара Хромого, из клана Каменное Ребро. Тринадцатая зима. Отец – калека, мать умерла в родах. Он, Архат, последыш, хлюпик, не способный натянуть тугой лук, но падающий от кашля после бега по ущелью. Обуза для сестры и позор для отца.

Дмитрий-Архат задышал часто и прерывисто. Информация укладывалась в сознании, как обломки кристалла, складывающиеся в чужую, но теперь уже его картину мира. Попаданец. Самый идиотский, самый невозможный вариант из всех, что он когда-либо читал в книгах, которые брал в экспедиции для отдыха. Он был в теле слабого, больного мальчика в каком-то глухом, диком горном поселении. Без системы, без читов, без стартового капитала. С одними только воспоминаниями о другом мире, о науке, о том, как устроены ледники, атмосфера и почему случаются лавины.

И с легкими, которые сейчас жгло при каждом вдохе.

Он встал, пошатнулся и прислонился к холодной стене. Ноги дрожали. Он подошел к мутноватому окну. Дыхание захватило, но уже не от болезни.

Он находился высоко. Очень высоко. Поселение, вернее, десятка три таких же каменных, приземистых домов с плоскими крышами, цеплялось за узкий уступ скалы, как ласточкины гнезда. Ниже, в глубокой расселине, серебряной нитью вилась замерзшая река. А вокруг, со всех сторон, вставали горы. Не дружелюбные альпийские пики, а грозные, почти черные громады, увенчанные шапками вечных снегов и ледников. Небо было цвета свинца, низкое, тяжелое. Воздух дрожал от мороза, искрясь на редких выступах льда. Красота была неземной, абсолютной и смертельно опасной.

Высота… четыре? Пять тысяч? Больше? – оценивал гляциолог в нем. Разреженный воздух. Гипоксия. Отсюда и слабость мальчика. Акклиматизация у горных народов идет с детства, но его тело явно не справилось.

Дверь снаружи грохнула, звякнула щеколда. Дмитрий-Архат отпрянул от окна, как школьник, пойманный за прогулом.

В проеме встала женщина. Высокая, костлявая, в одежде из толстого, поношенного валяного войлока, подпоясанной сыромятным ремнем. Ее темные волосы были туго заплетены в тяжелую косу, лицо обветрено и жестко, как сама скала. Но в карих глазах, похожих на глаза самого Архата, была не привычная ему суровость, а тревога.

– Очнулся, – произнесла она хриплым голосом, не вопросом, а констатацией. – Думала, на этот раз Дух Ветра унесет тебя к Снежным Праматерям.

Это была Мира, его старшая сестра. В памяти Архата всплыло тепло к ней, смешанное с чувством вины за свою обузу.

– Мира… – его голос сорвался в шепот, скрипучий и слабый. Он кашлянул.

Женщина вошла, захлопнула дверь, отгородив их от ледяного сквозняка с улицы. Она подошла, положила грубую ладонь ему на лоб.

– Жар спал. Хорошо. – Она принесла с собой деревянную чашку с парящим серым содержимым. – Ешь. Силы нужны.

Он взял чашку. Похлебка пахла тем же кислым, что и воздух в комнате, с примесью дыма и каких-то горьких трав. Он сделал глоток. Безвкусная, вязкая масса обожгла губы и поползла в желудок теплым комком. Тело, вопреки отвращению, отозвалось жадной дрожью.

Мира наблюдала за ним, скрестив руки.

– Два дня пролежал без памяти. Кашлял кровью, – сказала она ровно. – Старая Мага сказала, легкие слабые, как у птенца. Что помнишь?

Дмитрий лихорадочно рылся в обрывках памяти Архата. Было… Он бежал от других мальчишек, которые гоняли его, как зайца. Споткнулся, упал в сугроб у старой промоины, ударился головой о камень.

– Упал, – хрипло выдавил он. – Головой.

Мира хмыкнула, словно это было ожидаемо.

– Охотники вернулись. Без добычи. Тропы пусты. Зверь ушел выше. – Она помолчала, глядя куда-то мимо него, в стену. – Говорят, видели след. На три ладони шириной. На скале, где только козлы прыгают.

В ее голосе прозвучало то, чего не было даже при описании его болезни: леденящий, животный страх.

– Ирбис? – спросил он, и имя это, выловленное из памяти, обожгло ему язык.

Мира резко взглянула на него, будто удивившись, что он знает это слово в таком контексте.

– Молчи о Нем, – отрезала она. – Не зови лишний раз. Ешь и ложись. Завтра, если встанешь, поможешь мне молоть зерно. Отец… – она запнулась, – отец не выйдет сегодня.

Она повернулась и вышла, снова щелкнув щеколдой. Дмитрий-Архат остался один с недопитой похлебкой и навалившейся на плечи тяжестью.

Ирбис. Белый призрак гор. Не просто зверь. Здесь он – что-то вроде стихийного бедствия, божество-разрушитель.

Он допил похлебку, поставил чашку и снова подошел к окну. Сумерки сгущались быстро, окрашивая снега в синеву. Внизу, на небольшой площадке между домами, зажглись несколько костров. В их трепещущем свете он увидел силуэты людей – крупные, угловатые, движущиеся с медленной, усталой мощью. Ни смеха, ни оживленных разговоров. Только низкий гул редких реплик да скрип снега под ногами.

Угрюмые люди в глухом поселении. Слабый мальчик в чужом теле. И дух гор, который «проснулся».

У Дмитрия Морозова, гляциолога, не было магии. Не было силы. Не было системы, подсказывающей путь.

Но была ярость. Тихая, холодная, как лед в сердцевине ледника. Ярость выжившего, который не намерен умирать во второй раз в теле подростка от воспаления легких или когтей мифического зверя.

Он сжал свои тонкие, бесполезные пальцы в кулаки, глядя, как последний свет гаснет в ущелье.

Ладно, Архат. Ладно, Каменное Ребро. Посмотрим, что можно сделать.