Цена равновесия. Ее выбор

Дверь в приёмную распахнулась так, будто её не открыли — выбили.

Холод с улицы ударил в лицо, вместе с ним — запах мокрого камня и железа. Я ещё не видела, кто вошёл, но уже знала: сейчас будет не просьба и не суета. Сейчас — край.

— Лира… — чужой голос сорвался на шепот. — Быстро.

Я поднялась раньше, чем осознала это. Не потому что испугалась. Потому что тело так реагирует на определенный тембр: когда человека не спасают словами.

В коридоре было темно. Лампа под потолком мигала, и каждый раз, когда она гасла, шаги звучали громче, чем должны. У входа в дом, прямо на пороге, лежал мужчина.

Плащ распахнут. Волосы влажные. Ладонь вцепилась в камень, будто он держался за землю — отпустит, и шагнет за край.

Он не стонал. Не звал. Просто дышал так, словно каждый вдох приходилось выдирать из горла.

Я присела рядом, не касаясь сразу. Сначала — взгляд. Сначала — понять.

Кожа бледная, но не мёртвая. Зрачки расширены, фокус рвётся: то на мне, то мимо. Челюсть сведена так, что на скулах проступили жилы. На виске — тонкая капля пота, хотя снаружи морозило.

Это была не рана. Не яд. И не обычное выгорание.

Срыв. Слом. Хуже.

Магия в нём была — в резерве, в глубине. Но контур был повреждён, будто его держали слишком долго, слишком жёстко, пока он не треснул изнутри.

Я слышала о таких состояниях. Обрывками. В разговорах тех, кто умеет держать чужую боль, но однажды не выдерживает свою.

— Сможешь повернуть голову? — спросила я.

Он дёрнул подбородком. Это было «да», выжатое через силу.

Я коснулась его запястья. Пульс бился рывками, как после долгого бега — только он никуда не бежал. На коже проступали тонкие линии, почти незаметные, как следы от веревки, которой его держали изнутри.

Я убрала руку. Лишнее касание сейчас могло сломать то немногое, что еще держалось.

— Слушай меня, — сказала я ровно. Не мягко. Не ласково. Так, как лекарь говорит с пациентом, у которого нет времени на уговоры. — Дыши на счёт. Я буду считать.

Он смотрел на мои губы, будто это было единственное, что не расплывается.

— Один. Вдох. Два — выдох.

Плечи дернулись. Он попытался подстроиться и сорвался. Воздух пошёл рвано. Глаза на мгновение потемнели.

Я не сказала «ничего». Это слово никогда не помогает.

Я сместилась ближе, чтобы он видел меня полностью. Уперлась коленом в пол — если его качнёт, я должна была удержать границу.

— Снова. Один.

На этот раз вдох вышел глубже. Выдох — со свистом, но вышел.

— Хорошо.

Это была не похвала. Фиксация факта.

За моей спиной кто-то задержал дыхание. Мне было всё равно. Сейчас существовали только два ритма: мой голос и его попытка удержаться за него.

На «пять» он вдруг зажмурился и глухо ударил затылком о дверной косяк. Не от боли. От того, что что-то внутри сорвалось окончательно.

Я почувствовала это не глазами — кожей. Будто рядом открылась щель, и из неё хлынул холод, который не принадлежал улице.

Я подняла ладонь, не касаясь, и остановила её в воздухе между нами.

Рамка. Граница. Моё «сюда нельзя».

— Не туда, — сказала я тихо. — Останься здесь. Со мной.

Его пальцы, вцепившиеся в камень, дрогнули. Сжались сильнее. Потом отпустили на миллиметр.

Маленький жест. Но в нём было больше силы, чем в любой клятве.

Дыхание выровнялось. На три удара. На четыре. На пять.

Я не лечила. Я держала форму. Стабилизировала. Делала то, за что ко мне приходят — и за что потом не спрашивают, готова ли я.

Когда лампа снова мигнула, он открыл глаза и посмотрел прямо. Не на голос. На меня.

И в эту секунду я поняла: случайностей здесь нет.

Он либо видел меня раньше, либо знал, куда идти, когда внутри начинает ломаться всё сразу.

— Ты… — выдохнул он. И это было первое слово, прозвучавшее не как борьба, а как факт. — Та, что умеет.

— Я делаю свою работу, — ответила я.

Он кивнул. Будто подтвердил не меня — решение, принятое где-то без моего участия.

Я поднялась первой и протянула руку не для поддержки, а чтобы дать точку опоры. Он взялся, не вставая полностью. Сначала проверил, выдержит ли тело.

Пальцы были холодные. Спокойные.

— Это… — он замолчал, подбирая воздух. — Не первый раз.

Я снова посмотрела на линии на его запястье и вспомнила других. Тех, кто приходил ночью и уходил без имён. У них были такие же следы. Только глубже.

— Я вижу, — сказала я.

Он стоял уже сам. Слишком ровно. Слишком собрано для человека, который только что был на грани.

— Когда станет хуже, — произнес он сухо, почти пусто, — Тебя не спросят, готова ли ты.

Это не было угрозой. Это было предупреждение.

Он шагнул в темноту. Я не удерживала.

В ладони осталась чужая прохлада. И ясное понимание: если это повторяется, однажды придут не к порогу.

Однажды придут за мной. Возможно раньше, чем я ожидаю.