Цена смерти

Когда ты впервые понял, что умрёшь? Осознал, что где-то внутри тебя каждую секунду падают песчинки и когда они перестанут – закончится всё. У каждого это происходит по-разному. Кто-то встречает болезнь и в дрожи материнского голоса впервые находит страх собственной смерти. Кто-то идёт за гробом и представляет себя под тяжёлой крышкой. А я… Родился на Западе. И потому всегда знал, что умру.

На Западе даже города рождаются мёртвыми. Треснувшая от солнца почва исторгает из себя скрипучие двери салунов и облезлые крыши домов. Ветхие доски, ветхие души. В тени иссохших деревьев ютятся чахлые фермы чахлых фермеров. Если городу везёт, и в нём появляются деньги, то он, как богатая старуха, начинает всё сильнее штукатурить фасад. Становится моложе на вид, дороднее и всё мертвее внутри.

Тот город был такой же, как и все: горстка зданий, дыры между которыми никто и не думал называть улицами. Ветра нет, людей тоже. Лишь присмотревшись, можно было заметить, как в тени низко нависающих террас за моим прибытием следили уставшие от жары глаза жителей. Мой конь вёл меня туда, где мы оба могли бы освежиться. Ему достаточно затхлой воды из корыта, я же, зная, что мне нальют ту же воду, собирался разбавить её виски.

Ещё когда салун показался вдали, я заметил, что он украшен самым привычным, а иногда и единственным декором Запада. Плакатами «Разыскивается». Теми, что призывают каждого, у кого есть оружие, направить его на конкретного человека, да ещё и обещают за это весомую награду. На Западе у смерти есть цена.

Присмотревшись, я аж присвистнул. Имя-то какое! Вольфганг Джордан. С большого листа ещё не успевшей выцвести на солнце бумаги на меня смотрел парень с гордым взглядом. Юнец, даже усов нет, а за него уже обещают две тысячи. Видимо, мне стоит подзадержаться в этом городе.

Я напоил лошадь и привязал её в тени. Заботься о жизни тех, кто поддерживает твою. Затем мои мысли вернулись к плакату, а за ними и ноги – сняв его со стены, я направился в салун. В таких местах днём всегда темно и малолюдно. Кроме бармена с неровной кустистой бородой, за которым виднелась анфилада пустых бутылок, в зале находилось ещё двое. Тощий старик, сидевший за стойкой, и лысый на всю голову тип в плаще, возвышавшийся за угловым столиком. У него в глазах читалось, что он уже не раз отбирал жизнь человека.

Но сейчас не до него. Заказав разбавленный виски, я взял лампу и расстелил плакат на столешнице. Кто же он такой? Вольфганг Джордан, мать его. На вид лет девятнадцать, как его угораздило попасть на этот плакат? Шаркающий звук возвестил о приближении старика. Не выпуская из рук опустевший стакан, он подошёл к моему столу и застыл, накренясь.

– Ты собираешься на него охотиться? – он говорил с лёгким присвистом, как бывает, когда часть зубов осталась в прошлом. – Могу тебе про него рассказать.

В каждом городе есть такие: мелют языком обо всём на свете. Иногда о том, о чём другие бы умолчали. Но чаще врут. Жестом я предложил ему присесть, проигнорировав пустой стакан, что он нелепо вертел в руках. Лишь бы не заляпал.

– Знаешь его, да?

– Да у нас все его знают! Только вот странность одна, законники фамилию его перепутали, – он заметил, как у меня блеснули глаза, и постарался принять деловой вид. – А жара-то какая, вот бы Бог послал чем жажду утолить.

Он так и не понял, к кому подсел за стол. Надо бы ему это объяснить.

– Что Бог тебе пошлёт, ты сейчас сам решаешь. Если будешь недоволен – могу устроить тебе с ним персональную встречу.

Морщины на лице старика пришли в движение, где-то в черепе запустился активный мыслительный процесс. Глубоко посаженные пропитые глаза несколько раз пробежались по мне, затем скосились на бармена и печально уставились на стакан. Кажется, внутри был вынесен вердикт – «продолжай, раз уж начал».

– Вот перепутали, говорю, не Джордан он, Джексон. Да не в этом суть. Жалко его, конечно, говорил я ему, что бабы до добра не доводят.

– За него много дают, он был конокрадом?

– Да какой там, он на ферме работал. Нормальный мужик. А как платили – сюда приезжал, тут у него жена была.

– Семейный человек? – я повернулся так, чтобы держать лысого в поле зрения: уже несколько раз ловил его жадный взгляд в мою сторону. Здесь он, наверное, не полезет на рожон, а вот на улице надо быть осторожным.

– Ну эт, как. Он вроде собирался жениться, так что жена она в будущем времени. Хотя, сейчас-то уже в прошлом, конечно. В общем, не в этом суть. В тот раз они тоже хорошо провели время, и Вольф спустился вниз, к нам подсел. Мы как раз играли. Я, Джибидайя из лавки, да один нездешний парень…

****

Тогда тоже был жаркий день. Но под вечер поднялся ветер, который постепенно выдул из салуна скопившееся за день пекло. Вольф спускался по лестнице. Как на плакате: молодой, с едва пробивающейся щетиной и гордым взглядом. Не мудрено – внутри ощущение, что покорил полмира, и не готов останавливаться ни перед чем.

Внизу оживлённо играли. Старик, в той же выцветшей рубашке, свистяще посмеивался над шуткой Джибидайи, наверное, толстяка с засучёнными рукавами. Между ними и третьим неизвестным игроком отсвечивала пустотой большая бутылка из-под виски. Вольф подвинул стул к общему столу.

– Вольф, тебя столько не было, что я стал беспокоиться. Думал, тебя так выдоили, что уже и с кровати встать не можешь – Джибидайя говорил громко, нараспев.

– Ох, после хорошей хэндожки самое то стаканчик пропустить, да в картишки перекинуться, – видя, что Вольф потянулся к бутылке старик резко осклабился. – Да куда ты? Видишь же, только капли остались. Возьми у Эда новую, день-то какой. Ещё и за знакомство можно, у нас тут гость из… Из… Мистер Донован, откуда ты бишь?

– Из Арканзаса я, уже больше месяца разъезжаю. Предлагаю всем масляные лампы Доусона. Оттличчные лампы, должен сказать.

Донован был худым, кудрявым, с бородкой, как у Наполеона Третьего. И в костюме, они всегда в костюмах. Иначе у них ничего не покупают.

Они успели закончить кон, когда бармен принёс заказанную Вольфом бутыль. Вчетвером игра пошла веселее. Пили много, но с разным результатом. Я давно заметил, что чем человек худее, тем быстрее пробирает его алкоголь. Видимо, пойлу приходится пройти меньше слоёв, чтобы добраться до души. Уже слегка путая слова, Донован извинился, что завтра ему рано отправляться в путь. И поднялся, чуть пошатываясь.

Комнат на втором этаже было несколько и не во всех хорошо работали засовы. Её комната отличалась большой деревянной бадьёй, куда можно было налить подогретую на печи воду. Бадья даже отделялась занавесью. Когда Донован вошёл, она как раз обернулась большим полотенцем. Наверное, блондинка. Люблю, когда они после горячей воды, особенно если мылись чем-то душистым. Чистая кожа очень приятна на ощупь.

Донован ожил, но не протрезвел. Схватив девушку, он вжал её грудью в кровать и, пытаясь удержать ей руки за спиной, стал расстёгивать свои ремни. Сначала пистолетный. Когда рядом с её лицом оказался револьвер, девушка перестала брыкаться и кричать. Но не думаю, что Доновану мешали её крики.

Похоть и жизнь неразрывно связаны. Вторая невозможна без первой, первая не всегда приводит ко второй. В этот раз вслед за похотью пришла смерть. Вольф поднялся из-за стола минут через пять. Не услышал – ощутил. Когда он ворвался в комнату с револьвером в руке, Донован замер, судя по ошеломлённому взгляду, он хотел бы оказаться в другом месте. Не все думают наперёд. Но револьвер торговца жил по собственным правилам, и его дуло упрямо упиралось прямо в светловолосую женскую голову. И это её нервировало:

– Вольф, он меня убьёт!..

Внезапность, с которой родилась эта фраза, задела что-то внутри Донована, и он в ответ нажал спусковой крючок. Второй выстрел прозвучал почти сразу, но это уже ничего не могло поменять…

*****

– Шериф не расценил это как самозащиту?

– Спрашиваешь ещё… Законники они ж тоже люди, разные бывают. Тогдашний шериф у нас был работящий, ему даже благодарность прислали за количество повешенных. Как таких только земля держит?..

Есть ли в этой истории хоть слово правды? Увидев, что я собираюсь, старик скорчил особо жалостливое лицо. Я сделал бармену знак «налей» и, оставив на столе несколько центов, вышел под палящее солнце.

…Семь… Восемь... Девять…

…Ага…

Из дверей салуна послышались звуки тяжёлых сапог, и вскоре здоровяк в плаще уже пялился на меня с расстояния в пару шагов. Лысина спряталась под широкой коричневой шляпой. Взгляд убийцы никуда не делся, зато появилась дальнобойная двустволка. Раз она на плече, он хочет сначала поговорить…

– Вижу, у тебя интерес к этому…Вольфу! Я про него уже многое разузнал…

Голос будто из бочки, глухой, зычный. Что он на самом деле знает?

– Награду платят не тому, кто первый начал искать. Платят тому, кто убивает…

Стоило слегка оттянуть край куртки, как солнечные лучи заиграли на рукояти моего ремингтона. Лучшего револьвера, созданного в Америке. На лице здоровяка не дёрнулся ни один мускул, всё то же жестокосердное выражение. Этот на смерть насмотрелся, своей не удивишь… В любом случае, я выстрелю первым.

– Не стоит тебе за ним охотиться. Да и мне не стоит. Не дадут за него двух тысяч.

– Что тебе удалось узнать?

– Во всей округе никто о Вольфганге Джордане слыхом не слыхивал… Плакаты повесили не так давно и в них неверные данные.

– Это я и без тебя знаю…

– Ага, как же…Узнал от пьяного старья…

Здоровяк смачно сплюнул на деревянные доски крыльца. Потом, видя, что я не реагирую, продолжил:

– С такой фамилией здесь был только Вилсон Джордан. Ограбил торговца, нёсшего выручку на почту, украл сто семнадцать баксов. Сейчас в бегах, – он демонстративно приблизился на расстояние чуть больше вытянутой руки и заговорил ещё глуше, едва разжимая зубы. – Мелкая шавка: ни крови, ни насилия, ни достойной награды за его шкуру. Я за четыре сотни под пули не полезу и тебе не советую.

Хочет, чтобы я отвалил. Или…

– И откуда такое желание помочь конкуренту?

На лице разверзлась хищная улыбка:

– Профессиональная солидарность. Можешь не верить – дело твоё. Но если бы я хотел тебя убрать, то не стал бы зря лясы точить.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и скрылся в тени салуна. Интересный, конечно, персонаж, будто сам верит в то, что говорит. Но в одном он прав – на плакатах ошибка, и обычные горожане вряд ли помогут в ней разобраться. Придётся посетить того, к кому люди моей профессии предпочитают лишний раз не заглядывать.

Конь встретил меня радостным ржанием. Вместе мы неспешно проехались по городу, обнаружив резиденцию шерифа в двадцати домах от салуна. Достаточно близко, чтобы охранять покой города, не отвлекаясь на пьяные выкрики. В тени крыльца вытянулся на кресле долговязый парень с огромными усищами и еле заметной звёздочкой на рубашке. Этот явно здесь ничем не заправляет. Но на руках его немало крови побывало, сразу видно.

Заметив, что я остановился напротив здания, он приподнял край шляпы и спросил:

– Ты вроде не местный…Тебе что-то нужно от шерифа?

– Может, это шерифу что-то нужно от меня? Я слышал, что в ваших краях появился опасный преступник…

Парень несколько секунд изучал меня, ремингтон, так удачно опять заблестевший на солнце, затем поднялся.

– Спускайся пока…Сам я такими делами не занимаюсь. Я Баклей, помощник. Сейчас позову шерифа.

Я встречал много разных шерифов. У них столько же оттенков, сколько у земли на Западе. Одни – сухие и жёсткие, как пустынный песок, другие кряжистые, словно глыбы, третьи прямо-таки лоснятся чернозёмом. Этот был как раз из последних. Невысокий, откормленный, с густыми бакенбардами. Пригласив меня в кабинет, он достал из ящика широкого стола уже известный мне плакат и со вздохом произнёс:

– Я полагаю, что вас интересует этот человек?

– Да, и те две тысячи, которые за него обещают, – при упоминании денег шериф едва заметно поморщился. – В чём его обвиняют?

– Это очень непростая история мистер...?

– Фицрой.

– Фицрой… Я давно знаю этого молодого человека. Можно сказать, с самого детства. Его имя Джозеф Райнер и обвинить его можно только в том, что он дурит людям голову, – шериф тяжело опустился в плетёное кресло. – Даже подделку документов здесь не припишешь, ведь плакаты по закону просто реклама…

Я подошёл ближе к столу. Люблю наблюдать, как рождается ложь. Баклей, стоящий в дверях, напрягся. Хорошо дрессирован.

– То есть он сам напечатал эти плакаты?

– Да, причём много – все не сорвёшь, – он развёл руками будто рвал бумагу. – У нас второй год работает печатная мастерская Лео Джордана, и старику нельзя предъявить никаких обвинений – заказ был, вот он и напечатал. Ещё и фамилию свою использовал.

От него веет смертью. Хоть он и пытается замести этот запах, скрыть дорогим костюмом, сигарами да крепким бурбоном. Чистоплюйство, мать его.

– Но зачем ему это? Какой прок выдавать себя за преступника?

Шериф взял стоящий в углу стола графин, налил в два стакана, один подвинул в мою сторону.

– Я ж говорю – я знаю его с детства. А когда он был маленький, в городе кое-что произошло. К нам приехал профессиональный охотник за головами. Вроде тебя…

***

Охотник вроде меня…

Высокий жилистый мужчина открыл дверь наполненного людьми салуна. Глаза серые, на щеках двухдневная щетина, на поясе… их тогда ещё не выпускали, так что пусть будет кольт. Появление охотника привлекло взгляды всех, кто находился в зале, ведь, во-первых, он был чужак, а во-вторых, держал в поднятой руке разыскной плакат. Разговоры стихли, кружки вернулись на стол.

– Знает ли кто-нибудь, где мне найти Джона Престона? Безбожника, укравшего четвёртую лошадь за год.

Поднялся ропот, кто-то вспомнил Господа, кто-то выкрикнул, что Престон работает на заднем дворе у Андерсона, и многие согласно закивали. Скучный день был спасён. Охотник попросил показать дорогу и, вместе с нарастающей толпой, оказался на площадке за соседним домом.

Престон стоял, опершись ногой на одну из перекладин забора, и чистил сапог. Когда за его спиной внезапно появилась группа горожан он лишь слегка обернулся и продолжил своё занятие. Люди быстро растеклись по периметру площадки, стараясь отойти подальше от охотника, который деловито положил руку на рукоять револьвера и громогласно заявил:

– Конокрад Джон Престон…

Закончить он не успел. Престон вытащил из-за голенища пистолет и всадил в охотника пулю. Затем вторую, и так все до последней.

Наступила тревожная минута: женщины закричали, кто-то начал молиться, кто-то схватился за оружие. Престон, держа в руках ещё дымящийся ствол, обводил толпу безумными глазами. Как в любую толпу, в эту затесалось несколько детей. В том числе маленький Джозеф Райнер, чей отец – помощник шерифа – постарался взять собравшихся под контроль:

– Эй, люди, давайте все немного успокоимся?

Отец Джозефа уверенно вышел в круг и приблизился к лежащему в луже крови человеку. Быстрая проверка подтвердила, что тот уже мёртв. Но, склонившись над трупом, помощник шерифа вдруг удивлённо воскликнул:

– Джон, а ведь ты, кажется, герой.

Тишину можно было отламывать ломтями. Престон, проведший последние минуты в диком нервном напряжении, опустился на колени. Но так и не выпустил из рук опустевший пистолет. Отец Джозефа обратился к толпе:

– Я, конечно, не до конца уверен, но, сдаётся мне, я уже видел это лицо…И, если память не обманывает, оно находилось на таком же плакате, который я видел в соседнем округе. На ярмарку ездил в июле, многие помнят.

Собравшиеся начали одобряюще кивать. Кто-то вспомнил ярмарку, кто-то июль. Помощник шерифа продолжил:

– У нас он не в розыске, но я пошлю запрос в столицу штата. Если всё подтвердится, то Престону заплатят неплохую сумму. Поздравляю, Джон…

*****

– Охотника этого звали Вильям Кинби, и он убил женщину с двумя детьми. Престону за него выплатили чуть больше полутора тысяч наличными. Вот ведь парадокс – если за тебя «живого или мёртвого» дают семь сотен долларов, то ты и сам можешь внести их в качестве залога, если явишься с повинной, конечно.

Кто он такой, я понял почти сразу, но то, к чему он рассказал мне эту басню, меня удивило.

– Человек, убивающий за деньги – это тот же убийца, пусть и не осуждённый ещё законом, – шериф сделал паузу. – Эта мысль крепко поселилась в голове у Джозефа. Он много раз заявлял, что считает охотников за головами последними скотами. Ты извини, если что, не мои слова! – он деловито причмокнул и склонил голову. – В общем, когда скончался его отец, парень решил стать охотником на охотников. Ловить их, так сказать, на живца.

– Значит, весь этот разговор ничего не стоит? – я пристально посмотрел в глаза шерифа. Мне знакома та тьма, что в них спряталась. – В том плане, что награды за него не будет?

– Округ за него ничего не даст. Это да… Но я не в восторге, что в городе завёлся молодой фанатик, жаждущий убивать убийц. Мне, знаешь ли, премию выдают за низкое количество преступлений.

– Я слышал, предыдущему шерифу платили за количество повешенных.

– Каждый выкручивается как может, верно? – он залпом допил бурбон и стал снова наполнять стаканы. Свой я прикрыл рукой. – Так что, берёшься? Если сможешь привезти Джозефа живым или мёртвым, я из своего кармана дам тебе тысячу. Пусть будет половина того, во что он сам себя оценил.

– Ты предлагаешь мне убить невиновного?

– Я знаю, что в город приехал ещё один охотник. Можешь подождать пока Джозеф возьмёт грех на душу, или кусать локти, зная, что тысяча так легко уплыла к другому.

Я улыбнулся, кажется, в этом кабинете впервые прозвучали честные слова.

– Хорошо, где мне найти этого любителя плакатов?

– Он живёт на ранчо, недалеко от города. Успеешь вернуться к вечеру, – шериф сделал знак помощнику. – Баклей, объясни ему, как добраться…

Ранчо Райнеров оказалось обветшалым домом, маячившим посреди жухло зеленеющей поляны. Одна лошадь. Нет, две паслись на отдалении. За домом раскинулся небольшой огород, выделяющийся довольно высокими кустами картофеля. Среди растений расхаживал парень в светлой рубашке с расстёгнутым воротом. Видимо, это и есть Джозеф. При моём приближении он снял с ограды револьверный ремень и, застегнув его, вышел мне навстречу.

– Если ты пришёл сюда из-за плакатов, то хочу предупредить тебя, что они фальшивые!

Я остановил коня в полутора десятке метров от Райнера. Он выглядел старше своих лет, но взгляд у него был ещё более непокорный, чем на плакате. И в глазах читалось, что он пока никого не убивал.

– Я знаю, шериф сказал мне, что ты сам их напечатал!

– И ты поверил?

– Нет! Поэтому решил услышать твою версию. Я спешусь?

– Валяй…

Джозеф вылил на себя остатки воды из ведра, перевернул его и уселся в тени дома. Видимо, до моего приезда, он весь день провёл в огороде. Когда я подошёл ближе, он заговорил:

– Сколько он тебе предложил?

– Тысячу, половину от того, что обещает плакат.

– Ну, по крайней мере, меня оценили дороже многих, – он устало ухмыльнулся. – Мне, как видишь, нечего тебе предложить. Хозяйство ещё при отце загибалось, а, как он умер, работники разбежались.

Судя по всему, на ферме больше никого нет. Парня даже оплакать будет некому.

– Чем ты так не угодил шерифу?

– Это всё отец. Он был его партнёром и делал вещи, которые лучше не вспоминать. Сначала его всё устраивало – хозяйство расширялось, Кэти хороший жених нашёлся. А потом он стал видеть призраков…

Джозеф встал и прошёлся до границы падающей с крыши тени. Стоило ему протянуть руку – она засияла бы под лучами усталого послеполуденного солнца. Но он этого не сделал и обернулся ко мне:

– Не знаю, что произошло, но он мог неделю не выходить из дома. Плох стал, совсем. То часами смотрел в щели между досками, то напивался и начинал кричать, что им обоим нужно каяться. Шериф к нам несколько раз приходил, передавал, что отцу надо прекратить валять дурака. Но отец отказывался с ним общаться, так и умер.

– И тогда он предложил тебе занять место отца?

– Да, помочь его людям скупать скот. Дело не сложное, но в нём без крови точно не обойтись. А там уже со всеми ними будешь повязан, – на лице Джозефа промелькнула ярость, шея напрягалась. Видимо, отец многое успел рассказать ему в пьяной агонии. – Я отказался, сказал, что хочу остаться чистым. И через пару недель в городе появились эти плакаты.

Плакаты с его лицом и чужим именем…

– Ясно… Привык работать чужими руками, но знает, что свои потом всё равно не отмоешь.

– Я слышал он хочет избираться в собрание штата… – Райнер положил руки на пояс и пристально посмотрел на меня. – К чему мы всё это обсуждаем? Ты же всё равно меня пристрелишь…

Чёртовы глаза! В них живёт смерть, даже когда я пытаюсь быть добрым.

– Хотел бы убить – давно бы это сделал. Но мне теперь интересно, как запоёт шериф, когда увидит тебя на своём пороге. И заплатит ли он обещанную тысячу?

Я направился к своему коню, который сонно обрывал траву на поляне перед домом. Отойдя на пару шагов, я бросил через плечо:

– Тебя устраивает вариант поехать добровольно?

– Если откажу тебе, в мой дом придут новые убийцы. Лучше уж всё это кончится сегодня.

Он пошёл следом.

– Мы поедем в город?

– Нет, шериф велел доставить добычу прямо к нему на ранчо.

***

Когда мы добрались, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо потоками постепенно остывающей лавы. По пути несколько раз попадались стада коров. Неплохо устроился. За воротами начиналась небольшая аллея из куцых клёнов, за которой виднелся двухэтажный особняк с террасой и балконом. И да, нас уже ждали.

Видимо, вышли из дома, как только заметили облачко пыли. Кроме шерифа и Баклей ещё двое с винтовками. Он серьёзно подготовился. И явно не доволен тем, что я не один.

– Я думал, ты его пристрелишь!

Проигнорировав окрик шерифа, я не спеша подъехал к коновязи и спешился. Джозеф, как тень, повторил мои действия. Люди шерифа переглядывались между собой, моё молчание их явно нервировало. Что же будет, когда я заговорю?

– Он не сопротивлялся, – я медленным шагом двигался по направлении к шерифу и его людям, пока не подошёл на убойную дистанцию. – Там написано «доставить живым или мёртвым», уж тебе ли не знать, раз по твоему приказу подделали эти плакаты…

Шериф сделался мрачнее:

– Чего ты хочешь?

– Мне хватит обещанной тысячи, – у него вспучились желваки на щеках. Не любит платить, понимаю. – Я заберу Джозефа с собой и обо всей этой истории никто не вспомнит. Что скажешь?

Кроме шерифа ещё трое. Слева деревенский великан, выше меня на целую голову. Закинул винтовку на плечо – поза красивая, но прицелиться не успеет. На крыльце парень в соломенной шляпе. Так и не сошёл. Винтовка, но в руках дрожь. Может не попасть. Баклей справа: ноги напряглись, руки расслаблены – его надо бить первым.

– Что, Джозеф, прячешься за чужой спиной? Отец всегда говорил, что ты слаб, не хотел брать тебя в дело!

Хотел отвлечь меня – отвлёк своих людей. Парень молодец, не дёрнулся, а вот я успел сделать шаг вправо. Шериф явно искал повод начать бойню, а потому всё не затыкался:

– С ним всё понятно, а ты? – он повернул ко мне своё дородное лицо. – Если чувствовал, что я не буду платить, зачем пришёл?

Как же я этого ждал…

– За своим именем! Не терплю, если его порочит всякая шваль!

В глубоко посаженных глазах шерифа медленно зажёгся огонёк осознания. Ради таких моментов стоит жить, чёрт возьми. Но я не стал наблюдать за тем, как вспенившиеся в его голове мысли пытались добраться до мышц, чтобы стать движениями и словами. Вместо этого я выстрелом сложил пополам Баклей, замешкавшегося на долю секунды. Затем пуля вырвала кусок из шерифовой лодыжки, опустив его на колено.

Осталось двое. Пока шериф падал, я пытался всем корпусом развернуться налево, к великану с винтовкой. Лишь бы успеть до того, как он прицелится.

Выстрел! Не в меня…Не он! Трясущиеся руки подвели парня с крыльца.

Выстрел! Пуля клюнула великана в шею. Осталось три в барабане.

Выстрел? Не в меня! Как он успел так быстро перезарядиться? Или?

Стрелок на крыльце больше не представлял опасности. Обернувшись, я увидел Джозефа с револьвером в руке. Теперь и за ним будет тянуться шлейф отнятой жизни. Но сейчас не до него – шериф, извиваясь, пытался добраться до вылетевшего из рук револьвера. Из его правой ноги обильно извергались алые струи, ступня безвольно болталась позади.

Я мог бы подождать пока он схватит пистолет… Но я не лицемер. Подбежав к оружию, я откинул его далеко в сторону. Шериф замер в шаге от моей ноги, заскулил в бессильной ярости, затем повернулся на бок и прорычал, смотря мне в глаза:

– Сволочь! Денег всё равно не найдёшь!!!... Всё в городе припрятано.

Я навёл револьвер.

– Ты уже заплатил сполна…

Слишком близко – попало на ботинки. Как там парень? Не двинулся с места, весь согнулся, одна рука обвилась вокруг живота, вторая продолжала сжимать револьвер. Надеюсь, он ничего не удумал…

– Ты не ранен?

– Нет…Просто я не был к такому готов, – он сохранял эту скорченную позу, но глазами следил за каждым моим движением. Когда я подошёл к лошадям, он задал вопрос:

– Это правда? Насчёт твоего имени?

Мои пальцы опустились на рукоять ремингтона. Не хотелось бы, чтобы всё закончилось так.

– Кто знает… Для тебя это имеет значение?

…Три…

…Два…

Он опустил револьвер

– Не имеет… Я благодарен тебе, кем бы ты ни был.

Города Запада рождаются мёртвыми. Но иногда в них встречаются живые души.

– Рад это слышать, – я вскочил на коня. – Тогда, как и договаривались, до границы округа мы вместе, затем наши пути разойдутся.

Через несколько минут мы вдвоём летели по ночной степи. Луна серым бельмом маячила на небе, вздымающаяся из-под копыт пыль в её свете напоминала волшебную пыльцу фей. Сказка. Но на Западе у них плохой конец.

Когда мы приближались к скалистому пригорку, раздался выстрел. Я пришпорил коня, Джозеф последовал моему примеру. Но через несколько метров он закачался в седле и упал с лошади. Я рванул к ближайшей скале и спрыгнул на землю. Прижался к холодным камням и попробовал осмотреться.

Из-за моего укрытия тело Джозефа было неплохо видно. Его грудь не колыхалась. Кажется всё. Нужно было уходить.

Выстрел выбил каменные соринки чуть выше скалы, за которой я стоял.

– Эй!.. Я видел, ты спрятался в скалах! – в голове всплыл образ лысого охотника с двустволкой. Не удивительно, что попал. Тем временем он крикнул ещё раз: – Я не желаю тебе зла! Если не будешь мешать мне получить награду за Вольфганга. Сам говорил – платят тому, кто убивает.

Голос доносился откуда-то сверху. Скалы, деревья – не разберёшь. А я у него, как на ладони. Придётся разговаривать:

– Я думал, ты решил не браться за это дело!

– Как видишь, я изменил решение!

Видимо, вечером в город пришли новости из округа. После сегодняшнего дня цена моей смерти опять возрастёт.

– Думаешь, я не знаю, что Вольфганг Джордан теперь стоит пять тысяч? – я так и не увидел, где прятался лысый, но уверен, что его лицо перекосило. – Если хочешь меня ограбить, придумай, как забрать добычу под дулом моего револьвера.

– Подожду, пока солнце не придёт мне на выручку. У меня здесь достаточно тени, чтобы пережить дневную жару.

– Вслед за солнцем приедет шериф со своими людьми. Они ждали меня с живым Джорданом к вечеру, думаю, днём захотят посмотреть, что пошло не так.

Ответа долго не было. На несколько минут я остался один со своими мыслями и ночной степью. Наконец голос вернулся:

– Хорошо, доставим его вместе. Деньги поровну. Тебя это устроит?

– Две с половиной тысячи каждому – это отличная сумма… Я согласен, спускайся.

Он показался среди скал. Действительно опустил винтовку.

– Клянусь, что не буду стрелять. Мне моей доли хватит. Но ты тоже должен поклясться.

Я вышел из-за глыбы, за которой прятался:

– Клянусь, что не буду стрелять в тебя, – я положил руку на сердце. – Мне не нужны твои деньги.

И действительно, из-за денег я в него не стрелял…