Цена совместимости

Глава 1. Песок и Пепел

Лера стояла босиком на влажном песке, чувствуя, как крошечные волны накатывают на пальцы ног и отступают. Закат был не малиновым, а алым — яростным и словно предвещающим беду, он заливал небо, словно кровь. Ветер, ещё недавно ласковый, теперь трепал её короткие волосы, смешивая запах речной воды с горьковатым, пьянящим дурманом полыни — древним запахом забвения и пророчеств. Рядом Кирилл, сгорбившись, искал плоские камешки для своего вечного соревнования с волнами. Его смех — глуховатый, словно доносящийся из-под воды — заставил её обернуться.

— Смотри! — Он швырнул камень, и тот, несколько раз подпрыгнув, исчез в багровой ряби. — Рекорд.

Она улыбнулась. Вспомнила, как буквально несколько минут назад он признавался ей в любви. По-мальчишески неловко, подведя к валуну, на котором грубо были высечены их имена. Естественно, обведённые сердцем.

Очередной камень пару раз подскочил над гладью и ушёл под воду. И у Леры перехватило дыхание. Горло сжалось в тисках ледяного ужаса, сердце замерло, словно это её, а не камень, навсегда окунули в ледяную, безвоздушную мглу.

Воздух стал густым, сладковатым и вязким, как забродивший сироп. Им невозможно было дышать. Кирилл замер, его рука медленно опустилась.

— Ты слышишь? — прохрипела девушка, и её собственный голос показался чужим. Воздуха не просто не хватало — его не существовало.

Над их головами, с оглушительным треском, рвалось небо. Абсолютно чистое, оно в секунду заволоклось багрово-сизыми облаками. Где-то высоко, за этим плотным покровом, треснуло стекло мироздания. И хлынули наружу они. Не просто полупрозрачные массы, а Табаты. Дети изначального Хаоса, чьи тела были слеплены из первозданной гнили и небытия. Они не падали — они сочились из раны в небе, медленные, неумолимые, издавая тихий, влажный хлюпающий звук, от которого стыла кровь.

Земля под ногами Леры не просто почернела — она завизжала и начала пузыриться, превращаясь в едкий, обжигающий, слизистый студень. Кирилл закричал, но его голос был безнадёжно поглощён вселенским скрежетом, звуком погибающей земли.

Потом — абсолютная, мокрая, давящая темнота. Боль, которая разрывала каждую клеточку тела изнутри. И одинокий крик, который никто и никогда не услышит…

— Лера! Лера, дыши! — Голос. Пронзительный, как игла, прошивающая кошмар. Голос любимого человека. — Лера, вспомни! Вечер вдвоём под трель соловья. Запах розы и танец пчелы. Журчанье ручья и влага земли…

Голос цеплял сознание, вытягивал из трясины памяти, как заклинание, произнесённое против воли тьмы. Лера с трудом открыла глаза, языком ощущая во рту привкус пепла и той самой сладковатой протоплазмы.

— ...Мы люди, — выдохнула она, еле шевеля онемевшими губами, повторяя ритм, что он ей задал. — Чьи души — не пепел и прах… А искры, что ветер не властен задуть… Мы люди… нам стоит любить и дышать … Чтоб этот кошмар навсегда позабыть…

— Проснулась?!

Она не ответила, лишь судорожно сглотнула ком в горле. Тело дрожало мелкой неконтролируемой дрожью. Простыня промокла насквозь от пота, а пальцы, побелевшие от напряжения, все ещё впивались в матрас, словно пытаясь удержаться за реальность.

— Я снова кричала? — Хрипло прошептала Лера, уже зная ответ. Тот день, когда на Землю впервые упали Табаты, приходил к ней по ночам не часто. Но всегда оставлял после себя одинаковую, выжженную пустоту и дикий, звериный ужас.

Тогда их с Кириллом чудом спасли, эвакуировав на «Цитадель» — одну из многих военно-космических станций, находящихся на орбите планеты. Кто мог подумать, что угроза придёт не из глубины космоса, а прорвётся сквозь саму ткань мира? И, спустя годы, никто не знал, откуда они являются и куда уходят, оставляя после себя лишь тихие, шепчущие озера ядовитой слизи.

Она наконец разжала пальцы, с трудом заставив их подчиниться. Сердце колотилось, бешено выбивая барабанную дробь тревоги. И, словно в ответ ему, завыла сирена — пронзительно, неумолимо, заливая стальную казарму багровым тревожным светом. И это уже был не сон.

Глава 2. Разрывы

База ВКС «Цитадель» была похожа на растревоженный улей. В тусклом багровом свете аварийных ламп бежали пилоты — их тени, длинные и уродливые, бились о стены, словно пытаясь успеть первыми. Лера втиснулась в кабину своего «Стрижа». Пальцы сразу защелкали тумблерами, оживляя машину. Но сквозь адреналин пробивался сладковатый привкус ночного кошмара.

В наушниках хрипнул и выровнялся голос Кирилла:

— Лер? Как ты? В этот раз ты…

— В порядке, — голос предательски дрогнул. — Просто сон. Обычный кошмар.

Это была ложь. На этот раз все было немного иначе. Тот же леденящий душу ужас, та же боль… Но в самый последний миг, будто кто-то сверху, издеваясь, приглушил огонь под кипящим котлом кошмара. При этом, сделав его более детальным.

Истребители, словно стая стальных валькирий, один за другим срывались с магнитных пускателей и ныряли в верхние слои атмосферы, оставляя за собой дрожащие, искажённые жаром следы. На радаре уже расцвела россыпь меток. Их было не десятки - сотни. Целый рой.

Воздух начал искрить. Первый признак появления врага.

Он вздувался багровыми волдырями, пульсировал и с мерзким хлюпающим звуком рвался. Из разрывов, словно гной из вскрытого нарыва, вытекали они. Табаты. Титаны, рождённые до появления времени. Их полупрозрачные тела колыхались, отражая искажённые, словно в кривом зеркале, очертания города. А их щупальца-антенны, пульсирующие ядовито-фиолетовым светом, не просто касались земли — они впивались в неё, и все, чего достигали — сталь, бетон, жизнь — мгновенно чернело, рассыпалось в пепел и втягивалось внутрь, словно питательный бульон. За ними оставались лишь силуэты, пепельные призраки зданий.

— Группа «Альфа», с запада! Сжать периметр! — Голос командира эскадрильи резал эфир.

Лера вжалась в кресло, до хруста в костяшках сжимая штурвал. Манёвр был отработанным, почти идеальным. В прорехах дыма и облаков мелькали огни Екатеринбурга.

— Дома, — пронеслось в голове обжигающей искрой, и она тут же прогнала эту слабость. Пилот не имеет права думать о доме. Пилот — это оружие. Холодное, бездушное. Чем больше она уничтожит, тем больше людей имеют шанс на спасение.

— Кир, прикрой! Левое крыло! — Её крик только ворвался в эфир, а палец уже нажал на гашетку.

Плазма-пушка выплюнула сгусток чистой энергии. Попадание. Но существо не взорвалось. Оно… дрогнуло. Его тело заколебалось, как мираж на жаре, стало прозрачным и — раздвинулось. Просто разошлось, как занавес, и сквозь него, не встречая сопротивления, плюнул сокрушительный ливень искажённой энергии, едва не снёсший крыло истребителя.

— Черт возьми, они адаптируются! — Чей-то истеричный вопль утонул в общем хаосе.

Но Лера уже не слышала. Её взгляд, зацепившись за точку прямо за спиной того Табата, что целился в неё. Там, в эпицентре искажения, пространство скручивалось в неестественную пульсирующую воронку. Это был не просто разрыв. Это была чистая протоплазма, готовая поглотить всё вокруг. И древний, дикий инстинкт, тот самый, что будил по ночам в крике, заставил руку, почти без участия разума, рвануть на себя рычаг аварийного подпространственного прыжка.

— ОПАСНОСТЬ! Близость аномалии! Вероятность коллапса… — Заторопился бесстрастный голос бортового ИИ.

Но было поздно. Палец уже нажал кнопку подтверждения.

Мир взорвался не светом, а абсолютной, всепоглощающей белизной небытия, которая выжигала сетчатку и криком входила в мозг.

И последнее, что Лера успела увидеть, прежде чем реальность перестала существовать, — это истребитель Кирилла, отчаянным, самоубийственным рывком бросающийся к ней сквозь рвущуюся на куски материю. И его лицо за бронестеклом, искажённое не ужасом.

А абсолютным, животным отчаянием.

Глава 3. Наблюдатель

Кирилла вернули в строй через три недели. Три недели допросов, тестов и проверок. Сочувствующих взглядов. Пока военный психолог наконец не дал допуск – но, как подозревал Кирилл, исключительно потому, что не хватало пилотов.

Он потерял все. Теперь им двигала одна лишь лютая, холодная ненависть. Кирилл больше не пилотировал истребитель. Он облачался в саркофаг из стали и ярости и шёл на войну, словно владыка Преисподней, несущий возмездие.

В этот раз бой был адской каруселью. Всё те же пульсирующие Табаты, вытекающие из разрывов реальности, тот же фиолетовый свет, выжигающий тайгу, оставляющий после себя черные, дымящиеся шрамы. Кирилл бился с молчаливой, методичной жестокостью. Он не кричал в эфир. Он просто убивал.

И именно эта слепая ярость позволила ему заметить нечто.

На периферии боя, высоко над основной массой Табатов, висело одно существо. Оно не двигалось. Не атаковало. Его щупальца пульсировали не фиолетовым светом уничтожения, а холодным, безразличным синим свечением. Оно было крупнее, его форма обладала странной, непостижимой симметрией.

Оно не пожирало мир.

Оно наблюдало.

Это был анализ. Исследование. И Кирилл с кристальной ясностью понял: это — мозг. Причина. Источник этого безумия. Демиург, творящий ад просто потому, что так устроен его мир.

Вся его ненависть, все горе, вся ярость сфокусировались в одну точку — на этом холодном, безразличном Наблюдателе.

— Вижу цель. Высший приоритет. — Его голос прозвучал в эфире скрипуче и чуждо.

— Кирилл, назад! Не приближаться!

Сейчас приказ для него не существовал. Весь мир сузился до синей пульсации в его лобовом стекле. Он дал полный газ, игнорируя предупреждения систем. Наблюдатель отреагировал. Не агрессией. Он просто… Развернулся. И, словно приглашая, открыл позади себя новый, меньший разрыв. Словно намереваясь сбежать. Идеально ровный, сияющий холодным безжизненным светом шар.

Кирилл выпустил по нему всю обойму. Плазменные заряды вошли в этот портал и бесшумно исчезли. Вираж, новый заход. Следующая обойма – и тот же результат. Вираж… Но в этот раз шар словно рванул вперёд. Поглощая истребитель. И всё прекратилось.

Звук умер. Свет погас. Вес, запах, вибрация — всё растворилось. Его не швыряло, не рвало. Его не было.

Он завис в месте, где не существовало понятий «верх», «низ», «лево», «право». Не было пространства. Не было времени. Он парил в абсолютном хаосе, где законы физики были растоптаны. Перед его глазами плясали и рассыпались невозможные геометрические фигуры. Цвета, которых нет в спектре, резали сознание. Он видел обломки своих мыслей, плывущие мимо, и тень Леры, кричащую в беззвучии.

Это был не вакуум. Это была пустота. Анти-бытие.

В его сознании, не выдержавшем нагрузки, поползли трещины. Он пытался найти хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, мыслью, но там не было ничего. Только безумный, бесформенный вихрь, медленно стирающий его «я».

Последнее, что зафиксировало его сознание — это тихий щелчок отключения систем жизнеобеспечения костюма. Тело онемело. Дыхание остановилось. Мысли расползались, как чернила в воде.

Свет на панели управления погас.

Наступила тьма.

Сознание, не в силах более сопротивляться, оборвалось.

Глава 4. Под свист соловья

Сначала была пустота. Тихий, белый шум небытия. Ни мыслей, ни боли, ни страха. Просто растворение.

А потом… Запах.

Горьковатый, пьянящий аромат полыни.

Он ворвался в его ничто, как кинжал, прорезая пелену забвения. За ним пришло ощущение жёсткой, холодной поверхности под спиной. И звук. Не оглушительный визг реальности, а тихий, настойчивый, пронзительный… Свист.

Свист соловья.

Сознание Кирилла, разбитое и разрозненное, начало собираться вокруг этих точек. Полынь. Соловей. Холод.

Он застонал, пытаясь открыть глаза. Веки были свинцовыми. Все тело ломило, будто его перемололи в гигантской мельнице и собрали заново, неправильно скрепив кости.

Он лежал на спине. Над ним было небо. Но не то, знакомое, земное. Это был купол, мерцающий тусклым, перламутровым светом. Ни солнца, ни луны. Только это равномерное, тоскливое сияние.

И этот волшебный свист соловья. Он был идеально чистым, не по земному красивым и от этого пугающим.

С огромным трудом Кирилл повернул голову набок. Он лежал на гладкой, темной, почти чёрной поверхности, отполированной до зеркального блеска. Она отражала его самого: измождённое, покрытое засохшей грязью и кровью лицо.

И тут он увидел Её.

В нескольких метрах, спиной к нему, стояла фигура. Высокая, стройная, застывшая в неестественной, но полной странной грации, позе. Она смотрела в бескрайнюю даль этого молочного мира.

Он узнал её по силуэту. По линии плеч. По коротким, едва заметно колышущимся на несуществующем ветру волосам.

— Лера… — Его голос был скрипучим шёпотом, похожим на трение камней.

Фигура не обернулась. Не подала признаков, что услышала.

Новая волна адреналина, на этот раз не ярости, а чистейшего, животного ужаса, подняла его с холодного пола. Он пошатнулся, едва удерживая равновесие.

— Лера! Это ты?

Она медленно, очень медленно начала поворачиваться.

И он увидел.

Это была она. Точь-в-точь. Но словно вылепленная из другого материала. Её кожа была неестественно фарфоровой, почти прозрачной, и под ней слабо мерцали те самые синие прожилки. Глаза… её глаза вызывали в подсознании животный ужас. Они были её глазами — того же разреза, того же цвета. Но в них не было ничего от той Леры. Ни тепла, ни ужаса, ни боли. Только холодная, бездонная, всевидящая пустота.

— Что они с тобой сделали? — Прошептал он, и его голос сорвался.

Она подняла руку — изящное, точное движение. Её пальцы были удлинёнными, слишком идеальными. И в его сознании, прямо в мозг, пронзительно и чётко, прозвучал не голос Леры, а нечто иное. Сложный, многослойный концепт, который его разум с трудом, но перевёл:

«Идентификация: Угроза. Несовместимость.»

— Нет! — Его крик эхом отозвался в пустоте. — Это я! Кирилл! Ты должна помнить! Вспомни берег! Вспомни камень … — Он задыхался, пытаясь выловить из памяти то, что могло бы пробиться сквозь эту чужеродную сущность. — Вспомни! Вечер вдвоём под трель соловья… Запах розы и танец пчелы…

Он замолчал, захлебнувшись отчаянием.

И тогда она сделала шаг по направлению к нему. В бездонных глазах что-то дрогнуло. Никакого признания. Пока нет. Но возможно… Отклик. Губы Леры не пошевелились, но в его разуме, тихо, словно эхо из самого дальнего тоннеля памяти, прозвучало:

…журчанье ручья и влага земли…

Кирилл замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий призрак того, кем она была.

— Лера? — Это было уже не требование, а мольба.

Она продолжила, и её «голос» в его голове стал чуть громче, чище, в нем появились обороты, отзвуки той самой, земной Леры:

— …Мы люди, чьи души — не пепел и прах… А искры, что ветер не властен задуть…

Она замолчала, глядя на него. И в этой тишине он услышал недосказанное. Приглашение.

— …Мы люди… — Его собственный голос сорвался с шёпота, — … Что могут любить и дышать… И этот кошмар навсегда позабыть…

Она медленно кивнула. Это был не дружелюбный жест. Это был жест подтверждения. Кода распознанного.

— Кошмар не забыть. Его можно остановить, — прозвучало в его сознании.

— Как?

— Они не воюют. Они… Потребляют. Без цели. Без ненависти. Без мысли. Это процесс. Я была поглощена. Но я… Уцелела. Прыжок в подпространство сделал меня.... Мостом.

Ещё один шаг, и теперь он видел не монстра, не призрак, а Леру, запертую в этой инопланетной форме, борющуюся за то, чтобы донести до него мысль.

— Ты видишь угрозу. Я вижу… Природу. Жестокую, слепую, но подчиняющуюся законам. Их течение можно обратить вспять. Их голод можно направить в пустоту. Но для этого нужен... Дирижёр. Я же смогу только передавать его музыку.

Она посмотрела на него, и в её глазах, сквозь ледяную пустоту, на мгновение проглянул знакомый огонёк. Тот самый, что был на берегу.

- Свист соловья, который ты слышишь ушами, это математика чистого уничтожения, переложенная на частоты, от которых могут гаснуть звёзды. Мой разум стал её проводником. Мне нужен ты. Но не тот, кем ты был. Человеческое тело не выживет здесь. Не сможет понять…. Чтобы помочь мне… чтобы помочь всем… тебе придётся измениться. Добровольно.

Перед ним на идеальном полу возникло углубление. В нем пульсировала та же сияющая, живая протоплазма. Она не выглядела враждебной. Она выглядела… как дверь в другое измерение.

Выбор был ужасен. Остаться собой — и потерять её навсегда, проиграть войну, которую нельзя выиграть силой. Или… войти в эту субстанцию. Перестать быть человеком. Стать чем-то большим. И обрести не только её, но и шанс на спасение того, что осталось от их дома.

Кирилл посмотрел на её лицо. На тень той девушки с берега озера. Вспомнил её последний крик. Крик, который теперь обрёл смысл. Он не видел гарантий. Только веру. В неё.

— Чтобы договориться с монстром, нужно самому стать монстром? — горько усмехнулся он.

— Чтобы понять врага, нужно перестать быть его врагом, — прозвучало в ответ.

Кирилл шагнул вперёд. Сделал последний глубокий вдох, как человек перед погружением в пучину, и ступил в сияющую массу с распростёртыми объятиями, словно принося жертву или обретая новое крещение.

— Тогда я иду к тебе, — это были его последние слова, произнесённые полностью человеческим голосом.

Протоплазма накрыла его с головой. Мир взорвался не светом, а ЗВУКОМ. Всепоглощающим, рвущим на атомы аккордом небытия. Это была та самая музыка. Она входила в него, выжигая нейроны и перестраивая их, заставляя его разум вибрировать в унисон со вселенским хаосом.

А потом… Его начали собирать заново. Уже другого.

Он открыл глаза. Уже другие. Он все ещё видел её. Но теперь он видел и многое другое. Потоки данных, энергии. Но самое главное он слышал саму музыку этого места. Симфония мироздания окутывала его тело, раскрывая каждый атом и упорядочивая их в аккорды. Теперь он видел систему. Структуру. Трель соловья превратилась в симфонию целого мира.

Он поднял свою руку. Она стала такой же, как и её — изящной, сияющей изнутри холодным светом.

Идентификация: Совместимость. — Прозвучало в общем пространстве их разумов. Теперь это был и его голос тоже.

Она медленно кивнула. В бездонных глазах отразилось его новое, преображённое лицо.

Они были разными. Они были другими. Но они были вместе. И теперь у них была миссия. Не война. Понимание. Желание остановить.

******

Они стояли на берегу озера, двое, совсем юные, почти дети. Вода была черной и неподвижной, отражая первые, редкие звезды. Воздух пах влажной землей и остывшим за день камнем.

— Смотри! — Вдруг воскликнула девушка, хватая спутника за руку. — Медузы!

Из темной глубины поднимались полупрозрачные, студенистые формы. Они пульсировали не хаотично, а в сложном, гипнотическом ритме, словно исполняли подводный балет. Их синее сияние то затухало, то разгоралось, следуя невидимому такту.

— Откуда они тут? — Прошептал он, завороженный. — Их тут никогда не было…

Они не испугались. Это зрелище было пугающим и прекрасным одновременно. И тогда в головах у обоих, тихо и ясно, как собственная мысль, родились слова. Чужие и в то же время до боли знакомые.

И за словами пришло ощущение: память о светящихся существах, что нашли друг друга в сердцевине бури; о жертве, которая была не отречением, а любовью; о музыке, которую удалось перевести из разрушения в надежду.

Вечер вдвоём под трель соловья,

Запах розы и танец пчелы,

Журчанье ручья у влажной земли…

Всё это в сердце мы сберегли.

Девушка вздрогнула и посмотрела на юношу. Он уже смотрел на неё, его глаза были широко раскрыты. Они услышали это одновременно.

И стихотворение продолжилось, обретая новый, завершающий смысл:

Мы люди, чьи души — не пепел и прах,

А искры, что ветер не властен задуть.

Мы люди… мы можем любить и творить

Из хаоса — музыку,

вечной любви!

С последней строчкой медузы совершили последний, грациозный виток и медленно, бесшумно ушли под воду. Озеро снова стало черным и гладким.

Юноша и девушка молча стояли, крепко держась за руки. Их пальцы были переплетены так сильно, что кости белели. Это был не жест влюбленных, а бессознательное стремление ощутить связь, уверенность в том, что они — часть чего-то большего. Что тайна, прикоснувшаяся к их миру, была не только угрозой, но и напоминанием.

Напоминанием о том, что даже самая страшная музыка может быть переложена на новый лад, если в её основе — любовь и память о том, что значит быть человеком.