Цена забвения

— Да я бы душу за это продала, не задумываясь!

Слова были выкрикнуты в запале, но Яна не раскаивалась в сказанном. Она откинула непослушную русую челку с лица и с вызовом уставилась на подругу. Влада вместо осуждения сочувственно кивнула.

— Понимаю. Только ты бы с душой не спешила. Во-первых, не то чтобы толпами покупатели выстраивались. Во-вторых, можно бы сначала и другие способы испробовать.

— Какие еще способы? — Яна нахмурилась.

Она, конечно, сама брякнула про душу, но никак не рассчитывала, что ее слова будут всерьез обсуждать и предлагать варианты. Яна привыкла, что подруга всегда готова ее поддержать. Собственно, за поддержкой и поехала в Заславль, но это уже слишком. Если сейчас Влада скажет, что у нее есть знакомые демоны, скупающие души по оптовой цене, Яна просто встанет и уйдет, точнее, уедет обратно в Минск. Электрички по идее еще ходят.

— Я знаю, что сказала чушь, но все равно это не повод для шуток.

— А я и не шучу, — отозвалась Влада. Если ты решишь, что исчерпала все доступные способы решения, то могу предложить, скажем так… альтернативные.

Яне стало не по себе, она поняла, что подруга не шутит.

— Ты о чем вообще?

— Ну, — Влада чуть замялась. — Я слышала, что есть способы договориться если не с дьяволом напрямую, то со сверхъестественными силами. Душу, насколько мне известно, взамен не просят, но платить придется. Я расскажу, что знаю, а ты уж решай, стоит твоя беда того или нет.

Стоит ли ее беда того, чтобы ради нее цепляться за любую возможность, пусть и звучащую как полный бред?

И вновь мысли Яны перекинулись на причину ее отчаяния. Нормальные девушки ее возраста страдают по парням и прочей ерунде, а ей досталось настоящее горе. И пусть досталось оно Тасе, но у них с сестрой всегда все было на двоих, а значит и боль общая.

Таисия — старшая сестра, заменившая Яне мать, точнее, обоих родителей. Тасе и Яне не повезло родиться в семье заядлых, одержимых альпинистов. Не считая детей помехой, они штурмовали вершину за вершиной, пока очередное восхождение не стало для них последним, оставив сиротами двух дочерей.

Девочек отдали тетке, сестре отца. Тетя Катя не была плохим человеком, просто у нее была своя жизнь, а в ней дела поважнее, чем воспитание дочерей погибшего брата. Она предоставила девочкам кров, еду, одежду, записала их в школу. На этом сочла родительские функции выполненными, искренне гордясь собственным великодушием.

Но Яна, которой было всего шесть, кроме еды и крыши над головой нуждалась во внимании, любви и заботе. Как любой другой ребенок ее возраста. И Тася, запрятав поглубже собственную боль, все силы положила на то, чтобы у младшей сестры было хорошее детство. Пятнадцатилетняя девочка все свое время тратила на учебу и младшую сестру. И все деньги, которые добывала подработками. У Яны были чудесные детские книжки, которые старшая сестра читала по вечерам, красивые куклы, с которыми Тася разыгрывала для сестренки целые представления. Тася делала с ней уроки, клеила поделки, выбирала подарки на дни рождения Яниных подружек. Яна обожала сестру, буквально молилась на нее.

После школы Тася не пошла в институт, а сразу устроилась на работу, чтобы иметь возможность снимать квартиру и переехать туда с Яной. К слову сказать, тетя Катя план вполне одобряла, считая, что достаточно уже вложила сил и денег в чужих детей. Жизнь Яны стала еще лучше, и до поры до времени, она не задумывалась, чего стоит сестре создавать для нее эту жизнь. Ради идеального детства младшей сестренки Тася пожертвовала собственной юностью, а затем и молодостью.

У Таси не оставалось ни времени, ни сил на обычные развлечения, в том числе на молодых людей. И даже когда подросшая Яна требовала уже меньше внимания и сама начала подрабатывать, Тася не смогла резко перестроиться с режима матери в режим беззаботной девушки. Она продолжала работать, кроме того, поступила заочно в БГПУ.

А потом в жизни сестер появился Михаил. Формально он появился в жизни Таси, но событие такого масштаба не могло не коснуться младшей сестры. Со стороны Михаил казался прекрасным принцем посланным современной Золушке за все ее добрые дела. Заботливый, чуткий, щедрый. Он засыпал подарками не только Тася, но и Яну, быстро поняв, что любовь старшей сестры можно завоевать, проявляя доброту к младшей.

Но Яна хоть и пыталась заставить себя радоваться за сестру, все равно не могла принять Михаила. Сейчас, конечно, легко думать, что она сразу распознала, что скрывается за красивыми словами и поступками, но тогда, четыре года назад, скорее всего, это была обычная ревность. Какой-то чужой человек претендует на главное место в сердце Таси, то самое, которое Яна привыкла считать своим и которым вовсе не собиралась делиться. Сестра, конечно, убеждала ее, что между ними ничего не изменится, и что ее любовь к Михаилу ни на каплю не убавит любви к сестре, но Яна ничего не могла с собой поделать. Внешне она была приветлива и дружелюбна с женихом сестры — Михаил обозначил серьезность своих намерений в первые месяцы знакомства — но в душе считала его чужим. Но она отчаянно желала сестре счастья, ужасно злясь на себя, что не может просто порадоваться за самого близкого человека.

После свадьбы Тася с Яной переехали к Михаилу. Он не поскупился на репетиторов, чтобы Яна могла достойно сдать ЦТ и поступить на бюджет в тот же БГПУ. А вот жену он убедил отчислиться, считая, что ей лучше заниматься собственными детьми, которых они оба очень хотели и ждали, а не учить чужих. Тем более, что к величайшей радости обоих, Тася ждала ребенка, и на выпускном младшей сестры голубое шифоновое платье уже не скрывало довольно заметный животик.

После поступления Михаил очень доброжелательно объяснил необходимость переезда Яны в общежитие. Ведь скоро в семье появится ребенок и ему нужна своя комната. Разумеется, Яна может приезжать к ним в любой момент, чтобы общаться с сестрой и племянником.

Поначалу так и было, но чем дальше, тем меньше становилось этих “любых моментов”. Когда родился Егор Яна несколько раз приезжала повозиться с племянником и дать уставшей сестре немного отдохнуть. Однако Михаил не считал, что жена нуждается в отдыхе от материнских забот, ведь материнство — ее призвание и смысл жизни. Яне все чаще под разными предлогами стали отказывать, когда она порывалась приехать. Трубку Тасиного телефона, как правило, брал Михаил и объяснял, почему сейчас им неудобно принимать гостей. И теперь его тон был далеко не таким милым, как во времена ухаживаний за Тасей. Но когда отвечала сама Тася, ее голос тоже не казался радостным и довольным, в нем звучали усталость и тоска.

Яна списывала это на тяжесть первых месяцев родительства, но время шло, Егорка подрастал, а Тася не становилась прежней. Да и Михаил сильно изменился. Теперь это был довольно жесткий человек, всегда уверенный в собственной правоте и постоянно подчеркивающий свое главенство. “В семье все должен решать мужчина!” — этот девиз можно было прибить к дверям их квартиры, где Яна теперь появлялась лишь изредка.

А потом все стало совсем плохо. Во время одного из редких визитов, она заметила на руках сестры синяки. Криво усмехнувшись, Тася сказала, что ей досталось от разыгравшегося Егорки. При взгляде на сына, лицо Таси светлело, а в глазах загоралась бесконечная любовь и нежность. Но было там и что-то еще, что Яне было сложно понять. Словно каждый раз, глядя на малыша, сестра принимала какое-то решение и клялась оставаться верной данному обету, чего бы ей это ни стоило.

Две недели назад Яна приехала к сестре без приглашения, почти уверенная, что если сообщит о своем намерении явиться в гости, ей откажут под тем или иным предлогом. Михаила дома не было, Яна специально выбрала время, когда он на работе и собиралась уехать до его возвращения.

Когда после настойчивых звонков Тася все-таки открыла, Яне пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы в ужасе не сползти по стене. Лицо старшей сестры было буквально изукрашено синяками, и не только лицо.

— Боже, что это?!

— Проходи, — Тася почти втащила сестру в квартиру и захлопнула дверь. — А то соседи увидят, разговоры пойдут.

— Это он, да? — Яна стояла посреди прихожей, не разуваясь, пылая ужасом и гневом.

И как только она могла быть такой слепой?! Не хотела понимать причин овладевшей сестрой тоскливой безнадежности, поверила полной чуши, что синяки — дело рук двухлетнего малыша.

— Я сейчас же иду в милицию! И не вздумай меня отговаривать. Я знаю, что жертвы домашнего насилия покрывают мучителей, но уж я молчать точно не собираюсь. А ты быстро собирай вещи, свои и Егоркины, мы отсюда уходим, пока этот монстр не вернулся.

— Он не монстр, — устало вздохнула Тася. — Просто устает и нервничает. Начальник на работе его достает, вот он и… срывается иногда. Но он любит нас.

— Любит?! — Яна задохнулась от возмущения. — Ты сама-то себя слышишь? А главное, видишь? Подойди к зеркалу, оцени следы этой любви!

Тася покорно посмотрелась в маленькое зеркало, висевшее в прихожей.

— Надо замазать, — с усталым равнодушием произнесла она. — Раздевайся, проходи. Я пока чай заварь.

— Какой чай, Таська! — Яна, по-прежнему в уличной обуви, бросилась за сестрой, идущей на кухню. — Собирай вещи, умоляю! Уйдем отсюда.

— Куда уйдем, Яна? — Тася без сил привалилась к дверному косяку. — К тебе в общагу?

— К тете Кате, — Яна не собиралась сдаваться. — Она нас не выгонит с ребенком. Мы ей не чужие все-таки. Но это ненадолго. Я устроюсь на работу. Кем угодно — курьером, кассиром, заказы в Озоне выдавать буду. Если надо на заочный переведусь. Мы сможем снять квартиру или хотя бы комнату. Как-нибудь справимся, только не оставайся здесь. Беги от него! Не жалеешь себя, хоть о сыне подумай! — она использовала последний аргумент.

— А я о ком по-твоему думаю? — безжизненное выражение на лице сестры сменилось настоящей болью. — Если бы не он, думаешь, я бы терпела? Ушла бы и хоть на улице ночевала. Да и что я работу не найду? Я с десятого класса работала. А что образования нет, так это сейчас не проблема, профессий много, не на всех дипломы спрашивают.

— Вот именно, — Яна яростно поддержала наконец-то проявившееся здравомыслие сестры. — Работу найдешь. И я найду. Вдвоем прокормим себя и Егорку.

— Да не будет его, если я уйду! — в отчаянии воскликнула Тася. — Миша грозился забрать его, стоит мне только пикнуть. И это не пустые слова, уж я-то знаю. У него связи, он своего добьется. Я не готова заплатить ребенком за свободу. И умоляю тебя, не сообщай в полицию. Миша выйдет сухим из воды и заберет сына. Я этого не переживу. Я живу лишь ради Егора и лучше умру, чем его потеряю. Иди домой, Янка. Тут уже ничем не поможешь. Я была последней дурой, когда поверила ему. Но теперь уже ничего не исправишь.

— Исправишь! Мы не отдадим Егора. Уедем втроем.

— Ну куда мы уедем? И как? Ты что университет бросишь? Как я? Чтобы потом никакого выбора в жизни не было, кроме как выйти за какого-нибудь… — она не договорила.

— Так ты универ бросила, как раз когда замуж вышла, — напомнила Яна. — Тасенька, родная, пожалуйста, уйдем отсюда! — она умоляюще сложила руки. — Все как-нибудь устроится.

— Не устроится, Янка, — и снова эта тоскливая безнадежность. — Ничего уже не устроится. Мне уже не уйти. Как так говорят? От судьбы не уйдешь? Это про меня. А ты иди, сестренка. И лучше больше не приходи. Нечего тебе здесь делать. Просто живи и будь счастлива.

Тася обняла сестру и, не выпуская из объятий, потащила по коридору обратно к входной двери. А потом закрыла эту самую дверь перед носом сестры. И сколько бы Яна ни звонила и не колотила в дверь, так и не открыла больше.

Во власти отчаяния и злости она хотела сразу бежать в милицию, но все же слова сестры о том, что Михаил выйдет сухим из воды и отнимет у нее сына в итоге остановили Яну.

В последующие дни Яна металась в лабиринте тяжелых мыслей, придумывая разные способы вызволить сестру и племянника, но отвергала их один за одним. Потому что для ее вариантов нужно было согласие Таси, а та смирилась со своей участью, как ей казалось, ради ребенка и не станет выходить из клетки, даже если оставить дверцу открытой.

Измучившись бесплодными поисками выхода, Яна решила поделиться с лучшей подругой. С Владой они с первого курса учились в одной группе и жили в одной комнате. При таком раскладе они просто обречены были стать близкими подругами. Так и случилось. Но сейчас каникулы, Влада уехала к семье в Заславль. Яну она зазывала с собой, но та отказалась ради летних подработок в Минске.

Но теперь ей было просто необходимо увидеться с подругой и спросить ее совета. Влада спокойная и рассудительная, да и вообще две головы, как известно, лучше одной. Особенно, если эта одна принадлежит тому, кто кровно заинтересован в решении проблемы, что мешает ее объективно оценить.

И вот она в Заславле, рассказала все Владе, но вместо ожидаемой рассудительной объективности в ответ слышит про обращение к сверхъестественным силам. Дожили! И все из-за глупой шаблонной фразы про душу.

Яна невольно задумалась, а если бы на самом деле сюда явился какой-нибудь демон, разве не пошла бы она на сделку ради сестры? Да не задумываясь! Вот только он не явится. Как верно подметила Влада, спрос на души нынче не велик и покупатели в очереди не выстраиваются.

— Я бы, может, и хотела легкий путь, но никто его не предложит, — тоскливо пробормотала Яна.

— А я разве сказала, что этот путь легкий? — Влада выглядела слишком серьезной, учитывая тему разговора. — Совсем нет. Это, пожалуй, посложнее будет, чем продажа души.

— Ладно, рассказывай, — сдалась Яна. — Моя жизнь и без того превратилась в кошмарный бред. От одной странной истории вряд ли станет хуже.

— Ты когда-нибудь слышала о том, как мертвые исполняют обращенные к ним просьбы?

— Не уверена, но, возможно, где-то что-то такое мелькало.

— В Москве на Введенском кладбище есть склеп Эрлангеров, на стенах которого люди пишут просьбы. А в Питере — дом с ротондой, там пишут прямо на стенах подъезда.

— И что? Покойники исполняют желания? — скептически поинтересовалась Яна.

— Если бы не исполняли, то зачем бы людям десятилетиями, а то и веками продолжать писать. Конечно, они делают это вдохновленные историями о чудесах, случившихся с другими.

— Предлагаешь мне потратить с трудом заработанные деньги на поездку в Россию, чтобы лично обратиться к мертвецам? Как я понимаю, гарантий никто не дает и цену билетов с них потом не взыщешь?

— В Россию не предлагаю. Но у нас и свои мертвецы есть. Еще и покруче каких-то Эрлангеров, которые были всего-то производителями муки. Купцы! — презрительно фыркнула Влада. — А наши — именитые, настоящие аристократы.

— И кто же отвечает за исполнение желаний в Беларуси?

— Пшездецкие. Ты ведь в курсе, кто это.

— Ну, конечно, в курсе. Как-никак, мы обе учимся на истфаке. Да и без того, любой житель Беларуси знает один из самых прославленных дворянских родов.

— Это ты, кстати, зря, — Влада, сидевшая на кровати, подтянула к себе колени и обхватила их руками. — Это вам не распиаренные Радзивиллы. В Заславле-то, ясное дело, все знают, кому город обязан основанием. А в других местах, услышав фамилию Пшездецких, кто-то начинает истерично ржать.

— Ну уж точно не мы. Их в лекциях многократно упоминали, причем на разных предметах. Только забыли сказать, что они желания исполняют, — не удержалась она от ядовитой реплики.

— Так это не афишируется, — спокойно ответила Влада, игнорируя сарказм подруги. — Про это, разве что, у нас в Заславле знают, да и то, не сказать, чтобы все.

— Погоди, ты про графскую усыпальницу? Я читала, что крипта находилась под собором Рождества Пресвятой Девы Марии. Но разве ее не разорили в советское время?

— Разорили. Как и склеп в Ворнянах. Но ходят слухи, что даже в советские времена были люди, готовые спасти прах великого рода от кощунства. Останки похороненных в крипте Пшездецких тайно вынесли и перезахоронили в маленьком склепе в лесу.

— Вот так вот просто? Да его бы давно нашли и тоже разорили.

— Опять у тебя все просто, - проворчала Злата. — Было бы просто, я бы тебе не рассказывала. Все как раз очень непросто. Непросто найти этот склеп. Специально много раз искали — все без толку. Поэтому официальная версия — нет его. Все это выдумки.

— Но есть и неофициальная?

— А как же без этого, — серьезно кивнула Влада. — Прикрой окно, тебе ближе, а то холодом тянет.

Яна послушно встала и закрыла окно. И правда как-то резко стало холоднее, хотя на дворе — конец июня. Она поежилась. На миг стало не по себе, будто холод, пробрабравшийся в их уютную комнату — не просто ночная прохлада, а отголосок всех этих разговоров про покойников, крипты и прочую жуть.

— Давай уж свою неофициальную версию, — Яна опустилась в кресло и потянула на себя пристроившийся на подлокотнике плед.

— Ну так вот, — глаза Влады, обычно серые, при тусклом свете торшера сейчас казались черными. — Усыпальницу в лесу просто так не найдешь. Но время от времени она попадается людям. Причем тем, кто ищет не столько склеп, сколько самих графов, с целью выпросить у них что-нибудь. И временами у кого-то получается. Рассказы о выполненных желаниях ходят у нас много десятилетий. Правда, сами очевидцы никогда ничего не рассказывали. Считается, что они просто не могут, это часть договора с мертвыми графами.

— Так как же тогда люди узнавали, что чье-то желание сбылось?

— Просто складывали два и два, — Влада пожала плечами, мол, это же очевидно. — Я знаю только одну из таких историй, от бабушки.

— Валяй, рассказывай, — вздохнула Яна.

— Ну так вот, было это, как ты понимаешь, еще в советское время. Где-то в семидесятые. Бабушка тогда еще совсем молодой была. И работала в школе. Учительницей истории, кстати. И была у них математичка, до ужаса влюбленная в какого-то молодого перспективного чиновника из районо. А у того невеста имелась и совсем другие планы на жизнь, не включавшие одержимую математичку. А несчастная училка всем уши прожужжала своей любовью. Даже школьники в курсе были. Ну так вот, однажды она в присутствии нескольких учительниц, в том числе бабушки, заявила, что пойдет в лес искать склеп Пшездецких, проведет там ночь и выпросит у графов любовь этого своего чиновника. Кто-то посмеялся, кто-то посочувствовал, но по большому счету внимания ее словам не придали. А потом она пропала на несколько дней. Тут-то и вспомнили ее слова. Весь лес прочесали. Не нашли ни ее, ни склеп. А потом она объявилась. Жива-здорова, с виду в полном порядке. Никому ни слова ни рассказала, как ни выпытывали. Даже следователь из Минска приезжал, но математичка молчала как рождественский карп. И забылась бы эта история, если бы чиновник внезапно не бросил свою невесту и женился бы на математичке. Свадьба была роскошная, всем на зависть.

— После этого все горожане, конечно, устремились в леса, искать усыпальницу Пшездецких и засыпать просьбами мертвых графов? — предположила Яна.

— Конечно, — подтвердила Влада. — Кто-то даже находил. Вот только не все возвращались. А из тех, кто возвращался желания сбывались не у всех, и не всегда так, как хотелось. Опять же все молчали, но близкие-то знали, чего хотели просители. Только вот спустя год поток желающих подать покойникам челобитную сильно поредел. Красивая история влюбленной математички закончилась так же скоропостижно, как и началась. Молодой муж до безумия влюбился в ее лучшую подругу, развелся с женой и почти сразу женился снова.

— А математичка?

— А она бросилась с крыши того самого районо. Назло бывшему мужу, наверное. Чтобы заставить страдать. Только тот, если и страдал, то недолго. Бабушка говорила, что они с женой прожили долгую и счастливую жизнь.

Яна смотрела на Владу так, будто та спятила.

— Так, я правильно понимаю? Ты мне предлагаешь отправиться в лес, найти там склеп, провести в этом склепе ночь в компании мертвых польских аристократов, чтобы потом вместо получения желаемого выйти из окна? Ты уверена, что мы все еще лучшие подруги?

— Да погоди ты, — отмахнулась Влада. — Я понимаю, что история звучит так себе.

— Я бы даже сказала, что она звучит жутко и бессмысленно.

— Все дело в том, как именно и чего просить.

— В смысле?

— Ну вот смотри, та глупая математичка почти наверняка просила выйти замуж за своего кумира. И вышла. А надо было просить его любви, и желательно навсегда. Но мы же не такие глупые, мы составим желание правильно. Так чтобы ни одна нечисть лазейку не нашла.

— Ты сейчас назвала древний дворянский род нечистью? — Яна насмешливо выгнула бровь.

— Не цепляйся к словам. Ты можешь попросить для своей сестры с сыном не просто свободы от абьюзера, а спокойной, благополучной и счастливой жизни.

— Ага, а сама потом выйду в окно в качестве платы за исполненное желание. Вот радость Тасе будет.

— И ты никуда не выйдешь, если у них все хорошо будет. Хотя ладно, и правда, это все безумно звучит. Что-то меня занесло с этими бабкиными историями.

Но Яна уже не была готова так просто отказаться. Выпытывала у подруги другие истории, некоторые из них звучали более оптимистично. Продумывала максимально безопасные формулировки желаний. И в конце концов, сама не веря в то, что говорит такое, заявила:

— Я готова попробовать. Чем черт не шутит. Ну или кто там у нас вместо него. Пойдем завтра в лес и попробуем отыскать эту тайную усыпальницу. Если не найдем, а так скорее всего и будет, значит все эти легенды о Пшездецких — полная чушь. Ну, а если найдем, то засядем там на ночь, хорошо, что сейчас июнь и ночи максимально короткие. Дождемся мертвых основателей Заславля и выпросим у них нормальную жизнь для Таськи и Егорки. Как тебе план?

— План-то хороший, — по тягучему и полному сомнений голосу Влады можно было усомниться, что она считает план хорошим. — Только вот двоим склеп никогда не открывается. Даже если оба с просьбами. Найти его можно только по одиночке. Так говорят. И ночь провести тоже в одиночестве. Это плата за исполнения желания.

— Это как в гоголевском “Вие”, что ли?

— Вроде того, — со вздохом подтвердила Влада. — Я тебя до леса провожу и буду ждать, когда вернешься.

— Не боишься, что не дождешься? Сама говорила, что не все возвращались.

Яне стало обидно. И как это лучшая подруга готова ее так легко отпустить одну ночью не просто в лес, а в склеп с мертвецами?

— Боюсь. И жалею, что все это тебе рассказала. Сама не знаю, что это на меня нашло. Давай никуда не пойдем, а лучше поедем завтра в Минск и обратимся в милицию. А еще лучше в прокуратуру. Заодно и расскажем, что твою сестру шантажируют ребенком. А всю эту мистику выкини из головы.

Выкини из головы! Легко сказать. Пшездецкие совершенно не желали покидать ее голову, даже когда Яна отправилась спать на диван в гостиную. Поколения гордых влиятельных графов мелькали перед глазами, шептали что-то, звали, манили, обещали. В этом калейдоскопе Яна не могла разобрать, где сон, где явь. Лишь смутно понимала, что все ее существо пропитывается ядом, действию которого невозможно противиться.

Проснулась Яна с тяжелой и больной головой. И первым делом начала искать в интернете информацию о Пшездецких. Что-то она помнила с лекций, но слишком смутно.

“Пшездецкие (Przezdzieccy) — польский графский род, известный с XVI века…”

Она промотала дальше. История начиналась красиво и скучно одновременно: гербы, титулы, даты.

“Александр Пшездецкий. XIX век. Историк. Коллекционер”

Человек, который собирал прошлое, будто догадывался, что скоро его начнут терять и предавать намеренному забвению.

Яна задержалась на этом имени дольше, чем собиралась.

“Собрал значительные материалы по истории шляхетских родов…”

— Кто-то ведь должен был помнить, — почему-то подумалось Яне.

Дальше. “Константин. Землевладелец. Генрих. Военный. Восстания. Ссылки. Потери. Разлом внутри семьи”.

Яна заметила, как часто в тексте повторяется слово “лишен”. “Лишен имения. Лишен прав. Лишен возможности вернуться”.

Последним, о ком писали подробно, оказался Юзеф Пшездецкий — общественный деятель начала двадцатого века.

Дальше — тишина. Страница заканчивалась странно резко. Как будто род просто… выключили. Ни дат смерти. Ни фотографий. Ни продолжения.

Яна закрыла вкладку и еще несколько секунд смотрела в пустой экран.

— Значит, вот так, — сказала она вслух. — Вы были. Потом вас не стало. И теперь у вас осталась только усыпальница посреди леса. Да и та, скорее всего, лишь легенда. То есть совсем ничего.

Влада позвала завтракать, но есть совсем не хотелось. Яну подташнивало от недосыпала и головной боли. Вяло ковыряясь вилкой в яичнице, она, словно речь шла о пустяках, предложила:

— Пойдем что ли пройдемся до этого твоего леса. Хочется погулять, развеяться.

— Развеяться, ага, — Влада опустила вилку на край тарелки с такой силой, что тот жалобно звякнул. — Ну кому ты мозги пудришь, подруга? Хочешь все-таки найти склеп Пшездецких?

— Нет. То есть, не совсем, — Яна машинально отхлебнула кофе из чашки. — Скорее хочу убедиться, что ничего этого нет. Чтобы отпустило. А то эти ваши Пшездецкие мне покоя не дают. Ну, пожалуйста, — она молитвенно сложила руки. — Давай просто погуляем. Мы же будем вдвоем, а значит склеп на нас точно из кустов не выпрыгнет.

— Ну пойдем погуляем, — уступила Влада, откусывая большой кусок хлеба с маслом. — Папоротник поищем. Сегодня же летнее солнцестояние. Самая короткая ночь в году.

Самая короткая ночь, значит и в усыпальнице долго сидеть не придется. Яна тряхнула головой так резко, что волосы ударили по глазам. Ей хотелось вытряхнуть непрошенные мысли, похожие на какой-то вампирский зов.

Гулять они все-таки пошли. И хотя логичнее было бы выйти днем, Яна словно нарочно затягивала, хотя сама предложила пройтись. В итоге вышли после восьми вечера. Впрочем, солнце было еще высоко, вровень с верхушками деревьев. Оно заливало мир ярким и теплым светом, в котором любые страхи казались лишь отголосками далеких снов.

И лес в свете вечернего солнца казался уютным и добрым. Влада с Яной какое-то время почти всерьез искали легендарный цветок, тщательно раздвигая листья каждого папоротника, встреченного по дороге.

Время от времени им попадались веселые компании, скорее всего, занятые тем же самым. А пару раз подруги наткнулись на настоящие хороводы, которые водили вокруг костров неоязычники в сарафанах и широких вышитых рубахах.

— Ох уж эти мне славянофилы, — проворчала Влада.

— Да ладно, они прикольные, — вступилась за язычников Яна. — Слушай…

Она обернулась к подруге, но той рядом не было. Яна растерянно помотала головой во все стороны, но Влада как сквозь землю провалилась.

— Это не смешно! - крикнула она. — Особенно после всех твоих страшилок.

Если Влада и слышала, то никак себя не проявила.

— Влада, пранк затянулся. Выходи, пожалуйста. Мне уже по-настоящему страшно.

И Яна не преувеличивала. В лесу как-то резко стало темнее, как будто мягкий вечерний свет по щелчку сухих костлявых пальцев сменился мглистыми сумерками. Тягучие песни современных славян тоже затихли, хотя Яна помнила, что они совсем недалеко отошли от хоровода. А теперь ни голосов, ни пламени костра.

Ну же, давай, признайся себе, что случилось то, чего ты ждала с самого начала. То, за чем ты поперлась в этот лес на ночь глядя. Сейчас или никогда можно найти дорогу к склепу Пшездецких.

Они вс звали ее все это время, а теперь зовут еще громче. Надо просто сделать шаг с тропинки и углубиться в лес. Это полное безумие, но именно за этим она здесь.

Яна точно знала, что сделает этот шаг, хотя ей до смерти страшно. И что пойдет дальше, рискуя в лучшем случае заблудиться в ночном лесу. У нее нет выбора. Она должна сделать это для Таси. Для сестры, которая пожертвовала ради нее всем. Пришло время отдавать долги.

Яна уходила все дальше от тропинки, углубляясь в лес. По велению чьей-то недоброй воли лес этот становился с каждым шагом все гуще и непролазнее, но Яна упрямо шла вперед.

Но вот внизу вместо треска сухих веток что-то чавкнуло и тут же нога по лодыжку оказадась в воде. От неожиданности Яну качнуло, и тут же вторая нога угодила в лужу. Тряпочные кеды набрали воды и теперь противно хлюпали при каждом шаге. Впрочем, хлюпали не только они, но и земля под ногами. Не надо быть гением, чтобы понять, что забрела на болото.

Она пыталась идти осторожнее, тщательно нащупывала островки твердой земли перед каждым новым шагом, но все равно то и дело заново ступала в воду, причем каждый раз темные холодные лужи становились все глубже.

Между тем, совсем стемнело и только фонарик на телефоне освещал ей путь. Яна с ужасом ждала момента, когда он погаснет, и она окажется в полной темноте посреди болота. Но вместо этого в какой-то момент фонарик выхватил среди ветвей силуэт какого-то строения.

Яна думала, что ей почудилось, но нет. Вот оно стоит на островке посреди воды — небольшое здание, сложенное из темного камня. Она ускорила шаг, и тут же провалилась в воду по колено. Вместо уместного ужаса на Яну накатила злость.

Ну уж нет, она не утонет в двух шагах от цели. В том, что перед ней цель Яна не сомневалась. Раз уж мертвые властители этой земли так звали ее, буквально заманивали в место своего упокоения, то до склепа она точно дойдет. Хотя бы для того, чтобы мертвые вдоволь наигрались со своей жертвой.

И она дошла. Вокруг усыпальницы была твердая земля, а лишенный двери вход зиял черным провалом. Лишь на миг Яна задержалась и отчаянно, словно в последний раз, вдохнула воздуха, прежде чем шагнуть внутрь, в холодную сырую тьму.

Тьма приняла ее, сомкнувшись позади, как голодная пасть. Яна посветила фонариком на стены, направила свет во все углы и на потолок. Ничего. Ни надписей, ни имен, ни сваленных грудами черепов и костей. В этом месте царили смерть и забвение.

Наверное, так и было задумано. Сторонники Пшездецких, спасая их прах, нарочно не оставили надписей и указаний, чтобы избежать повторного разорения и грабежа. Но тем самым как будто стерли многие поколения знаменитого дворянского рода из людской памяти, лишив их последнего посмертного упоминания. Может, такая забота хуже проклятия?

Фонарик моргнул пару раз и погас, да и сам телефон отказался включаться. Вот и все. Яна тяжело привалилась спиной к холодной влажной стене, готовая к тому, что стена разверзнется и поглотит ее. Но стена осталась монолитной, по крайней мере, по ощущениям.

Зато все помещение заполнилось шорохами, а когда глаза чуть попривыкли к темноте, то и тенями. Яне хотелось вскочить и бежать отсюда, кроме того, она внезапно осознала, что снова вольна распоряжаться собой. Темные силы, что заманили и привели ее сюда ослабили хватку, дразня иллюзией выбора. Так кошка, поймавшая мышь, разжимает когти на мгновение, чтобы бедный зверек поверил в возможность спасения и попытался бежать, делая смертельную забаву хищника еще веселее.

Но Яна не собиралась бежать. Она пришла сюда ради сестры и встретит тут рассвет или умрет. Дрожащими губами она принялась повторять желание, которое успела четко сформулировать про себя еще прошлой ночью.

— Пусть Михаил навсегда исчезнет из жизни Таси и Егора, и пусть они дальше живут долго и счастливо в спокойствии, достатке, благополучии и радости.

Она бормотала эту фразу как молитву, пытаясь отгородиться ею как стеной от жутких шепотов и пляски теней. Но отгородиться не получалось. Шепоты лезли в голову, тени проникали под кожу. Перед глазами замелькали обрывки чужих воспоминаний, чужих жизней.

Яна перестала быть собой, незримые мертвецы словно раздирали ее на кусочки, пытаясь присвоить, нет, не жизнь, но внимание. Присутствие зрителя дало мертвым актерам шанс ненадолго воскреснуть, чтобы сыграть пьесу. Только вот пьеса была не одна на всех, а у каждого своя. И пусть судьбы многих были переплетены, каждый считал свою жизнь единственно важной и желал заставить случайно оказавшегося в склепе живого человека прожить именно ее.

Яна буквально раскалывалась на части. У нее болела душа. Именно душа, та самая, которую она так беспечно объявила предметом сделки. Эту души сейчас рвали на кусочки, тянули в разные стороны, заставляя проживать множество жизней одновременных. В этих жизнях величие и могущество соседствовали с болью, потерями, предательством. Но страшнее всего было забвение, от которого мертвые пытались избавиться хоть на короткий срок, безжалостно пожирая живого, попавшего к ним в лапы.

Она сама не знала, откуда в ее памяти взялись вдруг слова старой католической молитвы.

— Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный…

Она молилась за тех, кто ее убивал. Не по доброте душевной, просто эти слова казались лучом света в темном лабиринте. Она защищалась ими, просто вместо того, чтобы проклинать завладевшие ей силы, она их благословляла, откуда-то зная, что лучшее оружие против любой тьмы — свет.

И яркие картины в голове стали тускнеть, возвращая Яну в темноту усыпальницы. А позже затихли и шепоты, голодные тени перестали бесноваться. Стало темно и тихо. Но сейчас эта темнота казалась Яне благословенным покоем.

Но склеп на болоте не то место, где можно расслабиться. Вскоре послышался новый звук. Шорох, будто что-то движется по камням. Еще один, и еще. И вновь шорохи слышались со всех сторон, но на этот раз они были… более материальны. К скользящим шорохам добавилось шипение, и у Яны не осталось сомнений — змеи. Не одна, а множество змей ползли к ней в темноте.

Она замерла в ужасе, боясь не то что пошевелиться, но даже вздохнуть. Упругая змеиная плоть коснулось ее руки, холодное гибкое тело обвило плечо и двинулось выше. Другая змея поползла по ноге, третья, скользнув по груди, обвилась вокруг шеи.

Яна видела лишь смутные силуэты, но не обманывалась надеждами, что холодные скользкие гадины — безобидные ужи. Нет, это гадюки, что в изобилии водятся на болотах… и на могилах.

Она внутренне сжалась, ожидая как первая пара ядовитых зубов вонзится в кожу.

Вот и все. Сейчас она умрет. Умрет глупо и бессмысленно. Разве ее безумная сделка с темными силами могла помочь Тасе? Вместо того, чтобы спасать сестру своими руками, она понадеялась на помощь мертвецов. И что теперь? Кроме чудовища - мужа, на Тасю обрушится смерть сестры. Той самой, ради которой она отдала самые чудесные годы своей жизни. Вместо помощи она принесет сестре лишь горе. Хороша благодарность!

— Тася, прости, — прошептала Яна, чувствуя как по щеке катится слеза, и тут же этого места, словно слизывая, касается трепещущий змеиный язык.

— Ей не за что тебя прощать, — раздался в тишине женский голос.

Он звучал чисто и отчетливо, и был не похож на смутные шепоты, перекрывающие друг друга. Яна подняла глаза.

Перед ней стояла женщина в старинном платье. Ткань была светлой, но не белой. И хотя от тела женщины исходило что-то вроде сияния, она не казалась призраком.

— Прочь! — прикрикнула незнакомка на змей, и те клубками свалились с тела Яны, тяжело шмякаясь об пол и спеша скользнуть в щели между камней.

— Спасибо, — пересохшими губами прошептала Яна. — Кто бы ты ни была — спасибо.

— Я — Эльжбета Пшездецкая. Последняя графиня рода, похороненная на нашей земле.

Яна попыталась вспомнить упоминания об Эльжбете, но память ее превратилась в проеденную мышами хлебную корку. Она и себя-то едва помнила.

— Твоей сестре не за что тебя прощать, — повторила графиня. — Ты пришла сюда не ради себя, а ради нее.

— Мне кажется, я пришла сюда не совсем по доброй воле, — пробормотала Яна, проводя рукой по лицу, пытаясь стереть влажные следы от прикосновения змей.

— Не совсем, — признала Эльжбета. — Мы звали тебя. Но наш зов дано услышать не каждому, а лишь тем, кого грызет безысходная нужда. Ты — одна из немногих, кто болеет чужой болью, а не собственной.

— Тася мне не чужая!

— Я вижу, — голос женщины смягчился. — Мы видим. Тех, кто приходит в надежде заполучить желаемое любой ценой мы караем.

— Как?

— По-разному. Иногда выполняем просьбу, но так, что проситель потом и сам не рад.

Яна вспомнила бедную влюбленную математичку.

— А иногда… — Эльжбета замолчала, но молчание звучало красноречивее любых слов.

— А иногда — убиваете, — Яна не спрашивала, а утверждала.

— Убиваем не мы, а это место, — ответила графиня. — Мы лишь не мешаем ему. Нам в ваших смертях никакого проку.

— Зачем же тогда заманиваете? Чего вы хотите от живых? Какой платы ждете за исполнение желаний?

— А ты сама разве не поняла? — женщина опустилась на корточки рядом с Яной и взяла ее руки в свои.

Яна вздрогнула, но не отдернула рук. В конце концов, прикосновение покойницы уж точно не страшнее ползавших по ней дюжины змей. Ладони Эльжбеты оказались прохладными, как будто осенний туман.

— Так что же нам нужно, девочка?

— Память, — прошептала Яна. — Вы хотите, чтобы вас помнили.

— Мы хотим, чтобы нас помнили, — эхом отозвалась графиня. — Нам отказано в том, что имеет самый обычный и жалкий человек. А ведь мы были великими и щедро делились величием с этой землей. Этот город расцвел при нас и не только он. И разве могли мы подумать, что будем лишены не только своей земли, но и памяти потомков? — с горечью воскликнула Эльжбета.

— Погоди, — Яна попыталась поймать взгляд светлых глаз, но на нее будто смотрела вечность. — Если вы хотите, чтобы вас помнили, то почему запрещаете рассказывать о себе тем, кто побывал здесь и вернулся?

— Таковы условия договора.

— Договора?

— Да, — графиня поднялась. — Вы заключаете договор с нами, а мы — с силами более могущественными. У всех свои ограничения и правила. Те, кто вернулся, будут молчать, но будут нас помнить. И те, кто посмотрев на них, возжаждет получить желаемое тоже будут помнить. Пусть из жадности и корысти, но хоть так наше родовое имя будет звучать. Это очень мало, но лучше, чем полное забвение.

— И это держит ваши души здесь, не давая обрести покой?

— Не души целиком, но осколки наших душ привязаны к этому месту чудовищной несправедливостью.

— И ее никак не исправить?

— Ты сегодня молилась за нас. Впервые за долгие годы. В этом месте и раньше звучали молитвы, но люди молились за себя. Всегда за себя. Ты первая молилась за нас. Если вернувшись, продолжишь, кто знает, может, это исцелит наши раны и позволит страдающим осколкам душ стать частью целого. Там где “вечный покой и светит свет вечный”.

— Я буду молиться, — твердо пообещала Яна. — И помнить буду. А еще сделаю все, чтобы другие тоже помнили. Я же все-таки историк. Не такой, конечно, как граф Александр, и вообще я только учусь. Но я буду очень стараться вернуть людям Беларуси память о вас.

— Ты — светлая душа. Как и твоя сестра. И ты сполна заплатила за ее благополучие. Возвращайся, живи и помни.

Не успели отзвучать эти слова, как графиня Пшездецкая исчезла. Не растворилась, как положено призраку, а просто исчезла, как будто никогда и не было.

Яна поднялась. Все тело затекло и не слушалось. Без особой надежды она попыталась разблокировать телефон и тот внезапно заработал. Подсвечивая себе путь, Яна вышла из склепа. Вместо ночной тьмы снаружи были серые предрассветные сумерки. Над болотом разносились голоса ранних птиц, да и само болото при свете казалось не таким уж ужасным. Скорее череда глубоких луж, чем смертельная топь. Хотя, кто знает, может это место меняет облик?

Она не очень-то понимала, куда идти, но почти не сомневалась, что выберется. Когда тебе дает обещание мертвая графиня от имени всего рода стоит поверить хотя бы из уважения.

Пшездецкие оправдали оказанное доверие, и вскоре Яна вышла к той самой тропе, на которой потеряла Владу. Оттуда найти путь обратно до города оказалось совсем легко. По дороге Яна набрела на валявшуюся вокруг потухшего костра компанию неославян, спавших вповалку прямо на земле в окружении совсем не аутентичных банок пива, в основном чешского и немецкого.

— Что ж вы так, ребята? — укоризненно обратилась к спящим телам Яна. — Нет чтобы сбитень какой или медовуху пить, а вы? Ну да ладно, Велес вам судья.

Когда она добралась до дома Влады, солнце уже взошло, На Владе, когда она открыла дверь, лица не было. Точнее было, но оно опухло от слез, глаза покраснели, ресницы слиплись. Влада бросилась к подруге и чуть не задушила в объятиях.

— Какая же я дура! Сто раз прокляла себя за то, что про этих Пшездецких рассказала, будь они неладны. Ты когда там в лесу исчезла, я все поняла, бегала, искала, звала, но все без толку. Если бы ты не вернулась, я бы сама к ним на следующую ночь отправилась, просить, чтобы тебя вернули. Веришь?

Яна лишь молча кивнула. Она не могла ответить подруге и точно знала, что до конца жизни не скажет никому ни слова о своем ночном приключении. Но это не так уж важно. Влада и так все понимает.

Тишину нарушил звонок телефона. На экране высветилось “Тася”. Дрожащими грязными пальцами Яна провела по экрану, принимая звонок.

— Тасенька, родная моя!

— Янка! — кажется, Тася плакала. — Его забрали! Арестовали и увезли. И не из-за меня даже, оказалось он огромные суммы у своего начальства украл. Или пытался украсть, я точно не поняла. Это мне прокурор рассказал. Ну и я ему все рассказала. И про Егора. А он сказал, что все хорошо будет, и что сына у меня никто не отнимет. Мы теперь свободны, Яночка! Теперь не пропадем.

— Не пропадем, — вытирая счастливые слезы, вторит Яна. — Я люблю тебя, Таська. И Егорку.

— И мы тебя любим! Приезжай к нам скорее.

— Приеду. Первой электричкой.

До первой электрички ее проводила Влада, предварительно затолкав в душ и сунув в дорогу термос с кофе и пару бутербродов с колбасой.

Яна сидела в пустом вагоне электрички, глядя в окно на залитые летним солнцем луга и деревеньки, жевала бутерброд, запивая обжигающе горячим и одуряюще крепким кофе и обдумывала тему будущей дипломной работы. “Влияние рода Пшездецких на формирование культурных и социальных основ современной Беларуси”