Центр планирования воспоминаний

Лоре и Мари

Чем больше всё меняется,

тем больше остается тем же самым.

Что мы знаем о лисе?

Ничего, и то не все.

1.

“Может, всё-таки не стоит туда ходить?”. Алёна смотрела в окно, на серые облака, и понимала, что заснуть уже не удастся. Едва рассвело и точно можно было поспать еще часок, но беспокойство щекотало под ложечкой, прямо как в юности, перед полетами на самолете или дискотекой… “Дискотекой, надо же, что вспомнила”, — усмехнулась она, — “девчонки делают меня моложе!”. С этой мыслью она и вскочила с постели.

Лара и Маха крепко спали в зале, небось, вчера болтали до глубокой ночи! Как раньше у Ларки они забалтывались до упаду, а утром еле в школу поднимались. Ночью все тайны становятся громче. Пусть спят. Муж с сыном были у бабушки на даче и вся квартира была для неё как чистый лист, хошь голышом ходи, хошь пой, хошь пляши, если б не спящие. Алёна с наслаждением постояла под горячим душем, налила себе горячей водички — и села писать то, что просили принести с собой в Центр планирования воспоминаний.

“Дурацкое название”, — в очередной раз подумала Алёна, — “сама бы я никогда туда не попёрлась”. Но Лара… её муж умер всего лишь 3 месяца назад. И они с Махой вызвались ей помочь. Да и вправду сказать, разве в одиночку соберёшься? Раньше, думала Алёна, пока наливала себе воды, и мылись вместе, и рожали вместе, и помирали вместе, вообще одни-то разве оставались? Только если коров пасли! На миру ведь и смерть красна! А теперь пытаемся из окружающего нас квадратного бетона как-то добыть силы и смысл что-то делать… невероятной силы воли люди!

Ну вот и ей приходилось теперь сидеть одной и изобретать какой-то велосипед из прошлого, чтобы превратить его потом в кабриолет. Грифель закончился на полуслове и Алена так ожесточенно выкрутила туловище механическому карандашу, что он разлетелся по всей кухне. “Вот так и от моих воспоминаний останутся рожки да ножки!”, — с неожиданной тоской подумала она, — “Ну ладно, говорят отмена там тоже есть! Не буду думать о плохом, лучше уж о хорошем!”.

Не одна она думала о плохом этим утром. Маха проснулась первой и не умывшись зашла на кухню, протирая глаза, спросила Алену:

— Может, не будем, а? Что-то тревожно…

— Слушай, ну мы же нужны Ларке, для смелости! — неуверенность Махи, как часто бывает, и самой Алёне сразу же придала сил, — Да и потом, неужто тебе не интересно? Просто выбери какую-нибудь ерунду…

Маха заспано покивала и ушла в ванную. Она всегда соглашалась раньше, чем хотела. И замуж так же вышла, с удивительной ясностью вдруг подумала Алёна, пялясь в листок с надписью “Что я хотела бы забыть?” и рисуя на нем волнистые линии, пока они не закрыли треть листа морем… Пеной, так сказать, дней. А вспомнить что-то — можно?

2.

— А вспомнить что-то можно? — первым делом спросила она у веснушчатого “доктора” Андрея, который был вовсе не доктор, но зелёный халат, очки и добрый взгляд сразу приклеивали к нему это звание намертво. Как там это называется, когнитивная ошибка первого порядка? Если оно выглядит как утка и крякает как утка, чем оно может быть, кроме утки?

— Эм-м… — видно было, что далеко не в первый раз вопрос этот звучит в этих стенах, но Андрей не выпаливал готовый ответ, а размышлял. Алёне это очень понравилось. Она сразу прониклась доверием к этому рыжему “доктору”. Зеленый халат выгодно подчеркивал рыжину волос, а вот очки были самые простые, с почти незаметной оправой. Не пижон.

— Это прозвучит странно для работника моей сферы, но мы до сих пор не знаем абсолютно точно, как работает память…, — он сделал паузу, в которую Лара тут же вторглась, невежливо фыркнув. Алёна посмотрела на неё, усиленно нахмурившись, но Ларку уже было не остановить.

— То есть, вы на самом деле не знаете, как работает то, куда вы лезете своими… клешнями?

— Лара, милая, дай доктору сказать, — Маха успокаивающе положила руку ей на плечо, Лара дернула им, мол, не приставай ко мне, — Простите её, доктор, просто… ей тяжело… поэтому мы и здесь…, — тихонько закончила она, глядя с опаской на Лару, которая теперь смотрела в окно, замерев как истукан.

Андрей помедлил еще немного:

— Я понимаю и прошу меня простить, но я обязан быть честным. Иначе нельзя в нашем деле, слишком тонкая это область. Можно сказать, честность и есть наша дезинфекция… клешней, — закончил он, не глядя на Лару, очень мягко выговаривая слова. Она только моргнула, но Алёне показалось, её плечи слегка расслабились.

“Пронесло”, — подумала Алёна, и вспомнила вдруг, как в юности Лара переходила дорогу, как они с мужем говорили “по-мароккански”: схватив Алёну за руку, ныряла в поток машин, Алёна не успевала даже пискнуть, как уже оказывалась на другой стороне улицы! Страхота! Но всегда было весело. Вот так же Лара ныряла и в жизнь, и в брак, и в работу, и в свои увлечения…

— …воспоминания и воображения, по последним исследованиям, как ни странно это прозвучит, различаются только верой, — услышала она конец фразы Андрея, вынырнув с солнечной улицы родного города обратно в этот кабинет, где они готовились к… клешням? Вот уж Ларка, уж как скажет, так потом не вытравишь!

Маха смотрела на доктора с плохо скрываемым ужасом. Лара разглядывала дипломы на стенках, потом всё-таки перевела глаза на Андрея, куда-то в район его макушки, и старательно выговаривая слова, сцедила:

— То есть, Вы хотите сказать, если я сяду дома в ванной и буду воображать себе другую жизнь, в итоге окажется, всё так и было? Какое торжество науки! Зачем же тогда такие деньги вам платить? За честность? — тут она опять не сдержалась, голос скрипнул на высоких частотах.

“Хорошая моя, хоть бы всё получилось”, — с внезапной тоской подумала Алёна, — “Я бы и больше отдала, чтоб снова увидеть тебя счастливой…”. Судя по взгляду Махи, она думала о том же. Андрей молчал, протирал свои очки, в лице его читалась усталость. “Ах, как же много раз уже он это слышал”, — подумала Алёна и выпалила:

— Слушай, Лара, ну давай честно — ты готова это сделать? Сама, одна, дома?

Ларка зыркнула на неё мрачно, будто хотела сказать “и ты туда же, Брутта”, потом взялась изучать свои ногти. Алёна молчала. Маха вздыхала. Часы тикали.

— Нет, — наконец буркнула Лара, и Маха опять вздохнула, теперь уже с облегчением.

Андрей посмотрела на Алёну тепло, но словно бы сквозь неё, наверное, чтобы Лара не усмотрела в этом их сговор, подумала Алёна. И сама себя устыдилась. “Это же я параноик, а Лара чужда этих хитростей, она пряма как струна и корабельная сосна!”. Благодарность и тепло к подруге вдруг поднялись в Алёне волною.

Лара всегда была самой спокойной, самой невозмутимой, казалась самой хладнокровной. В старшие школьные годы она бесконечно выслушивала их с Махой — все их закидоны, сердечные терзания, их общие влюблённости в одного и того же высокого зеленоглазого блондина Алексея Небогатова… а потом школа кончилась, и оказалось, что в тихом омуте водились те еще черти! И даже после счастливого замужества они далеко не все попрятались по чуланам…

И Алёна опять услышала только конец фразы Андрея:

— …и нейронные связи меняются, благодаря нашей технике немного быстрее и глубже. Но всё равно, без Вашего желания что-то изменить и Вашей веры у нас ничего не получится! Совершенно ничего! Мы можем это сделать только вместе! — Андрей одновременно увещевал и сокрушался, как если бы втайне он очень хотел менять жизнь людей незаметно, без их ведома… и Алёна очень его поняла, хотя и испугалась этого! Как бы хотелось иной раз вынуть из ближнего программу, зашвырнуть её далеко-далеко и вставить другую! И чтоб как всё завертелось!

Ну, не за этим ли они сейчас здесь? Она опять покосилась на Лару с Махой, будто они могли услышать мысли её крамольные. Но нет, они слушали Андрея внимательно. Лара даже чуть кивала. Значит, первый барьер недоверия снят, аллилуйя! Даже Маха наконец расслабилась, опёрлась на спинку кресла, а то так и сидела, аршин проглотив…

— Ну что, приступим? — вопрос Андрея отозвался холодом в ступнях, да и девочки напряглись. Пока всё это было теорией, и далеко, и не про них, а теперь опять замаячили клешни… Алёна глубоко вздохнула, унимая дрожь в руках, сердце билось сильнее обычного:

— Дайте-ка я проверю, всё ли я правильно поняла? — сказала Маха медленней обычного, без привычной скороговорки, — Мы сейчас пишем свои воспоминания?

— Лучше всего одно, ключевое. Но можно и несколько, — Андрей покивал, — Просто будет подольше.

— Потом ложимся в аппарат Ваш, там их читаем вслух?

— Нет, Вы заранее их читаете вслух, а потом в аппарате мы Вам проигрываем то, что Вы начитали.

— Непохоже, чтобы это помогало забыванию, — буркнула Лара, как бы выплескивая наружу остатки того лесного пожара сопротивления, который бушевал в ней.

— Вот и проверим, — неожиданно широко улыбнулся ей Андрей, — Если Вы останетесь недовольны, мы вернём Вам деньги сразу же после завершения всего процесса!

— Это все так говорят! — парировала Лара, — А процесс-то завершится аж через месяц! Кто там вспомнит уже про эти деньги? — здесь уже в ней проснулся азарт девчонки, выросшей рядом с рынком, подумала Алёна и улыбнулась. Некоторые вещи не меняются.

— Ларочка, погоди, мы не всё обсудили до конца, — гнула свою линию Маха, с дотошностью главной хорошистки их большого класса, — А потом куда деваются эти записи? Остаются у Вас??? — Маха с вопросом посмотрела не на Андрея, а на Лару. Та пожала плечами, мол, что забыть, того не миновать.

— Нет. Вы кладёте их в конверт, пишете на нём, куда их доставить. Мы доставим их вам ровно через месяц. Обычно этого срока хватает, чтобы оценить изменения, — Андрей неожиданно перешёл на официальный тон, потом тряхнул головой и пояснил, — Проще говоря, Вы увидите, что происходит с Вами и в жизни. Но мы советуем еще и обсуждать это с близкими. Именно поэтому у нас условие — приходить с кем-то вместе. Изнутри, знаете, часто кажется, что ничего не изменилось, а близкие смотрят с ужасом, как отрастает пятая нога…

Андрей явно пытался пошутить, но Лара, смотревшая до этого в бумаги, тут подняла голову и впервые глянула на него в упор:

— А если самые близкие уже ничего не скажут? — она даже наклонила голову, как будто пытаясь боднуть Андрея или за злостью скрыть слёзы.

Андрей выдержал её взгляд:

— Это частый вопрос для нас, можно сказать, один из главнейших… И мы можем в этих обстоятельствах помочь — и помогаем! Но повторюсь, мы не можем всего. Но ведь и Вы пришли не одна, значит, главное решение для себя уже приняли, — то ли спросил, то ли ответил он. Лара посмотрела на Алёну и в её взгляде стояла такая боль, что Алёну как током ударило. Она сама не поняла, как схватила Лару за руку:

— Не бойся, никто тебя ни к чему не принуждает, уж тем более забыть! Никто и не смог бы, ты же знаешь, мы здесь с тобой и для тебя, и если ты скажешь "уходим", мы тут же уйдём… — и что-то ещё говорила дальше, уже толком не думая, а Маха кивала как заведённая, переводя свои округлившиеся глаза от одной на другую. Лара выдохнула:

— Ладно. Давайте бумаги.

3.

Алёна с Махой сидели в кафе напротив Центра планирования воспоминаний и от нечего делать пили кофе и перекидывались вялыми репликами о прошлом и настоящем. Так обычно делают люди, которые якобы знают друг друга давно и хорошо, но им лень и страшно расставаться с этой иллюзией ради новых непредсказуемых отношений, а иногда — и их окончания. “Может, чем равномернее звучат прошлое, настоящее и будущее в разговорах людей, тем их отношения и здоровее?” — с непрошеной тоской подумала Алёна.

— Сколько же ещё её ждать? — Маха вынула ложку из чая, положила на блюдечко, потом опять помешала, опять вынула. Наблюдать за этим было так же приятно, как в том анекдоте “Она достала сумку, из нее косметичку, из нее кошелёчек”…

— Ну, сколько занимает написать, наговорить, послушать и забыть всю совместную жизнь? — почти язвительно проговорила Алена.

— Думаешь, она рискнёт перезабывать все эти годы с мужем? — Маха посмотрела на неё с ужасом: то ли из-за того, что представила, сколько это займет, то ли от самой идеи.

Алёна задумалась, не в первый уже раз, а что бы сделала она на месте Лары? Забыла бы всю нежность и любовь, которые были? Чтобы не вспоминать, не мучиться? Весь утренний кофе, как муж гладил ей руки в вечернем полусне, тепло его спины, разговоры за завтраком… стали бы эти воспоминания мучением? Или наоборот, давали бы силы жить дальше? Никогда не знаешь.

Маха опять мешала ложкой кофе, опять мерзостный звук, и думала вслух:

— А потом, есть же еще девочки…

Блин… Алиса, Рая… младшая была вылитый Влад, как уж тут забудешь? Алена испытала укол острой жалости:

— Бедные…

— Ну а с другой стороны, дети ко всему привыкают! У меня вот отец вечно был не дома, у Лары тоже, считай, не был, а твой вообще ушёл… а теперь и Ларка осталась одна…, — Маха глотнула кофе, не вынимая ложки, вечная глазовыколупывательная привычка, — Почему оно всё так? И как будет у нас?

Маха в простоте своей наконец подошла совсем близко к тому, что мучило Алёну уже долгое время, ещё до Влада, когда умер дедушка, когда болел отец…

— Мы жалеем всегда себя, — пробуя на вкус эти слова, произнесла она, еще не до конца веря в них. Нет, не так, — Мы жалеем всегда собой.

Маха смотрела на неё непонимающе.

— Ну, когда я жалею Лару, я на самом деле просто боюсь, что со мной будет так же. Что мой муж, как и её муж… видишь, даже сказать страшно. И от этого моя жалость.

— Да ну, скажешь тоже! Что ж ты, никого на самом деле не жалеешь?? Врёшь ты всё! — Маха фыркнула, и волна облегчения и благодарности прокатилась по Алёне, — Я тебя знаю 25 лет! Ты даже двоечников наших жалела! И учителей иногда. Вспомни хоть Ник Ника!

— Его я не жалела! — сказала Алёна так резко, что это прозвучало как выкрик. Оглянулась по сторонам, и упрямо нагнув голову, досказала, — Ему я сочувствовала. И любила его всей душой.

Ник Ник был их физиком. От Бога учитель, инвалид ДЦП, ходил еле как, всегда с костылями, курил как паровоз и приятно хрипел от этого. А глаза у него были — голубее неба. Много лет спустя Алёна долго не могла понять, чем её так зацепил “Доктор Хаус”, пока наконец не вспомнила эти глаза.

— Да и он тебя любил, мы все знаем, — Маха заговорщически толкнула её локтем в бок, так, что Алёна невольно улыбнулась.

Да, это все знали. Это была любовь, какую не опишут в книгах про современных Лолит. Любовь двух родных душ, залетевших в такие разные тела и города, гендерыи поколения, что им никак было не соединиться общепринятыми способами, никак. Но это совершенно не мешало. Да и сейчас не мешает. Некоторые вещи не меняются.

— Но я не жалела его ни минуты! А Лару жалею. Потому что боюсь за неё — и за себя. А ты разве нет?

Маха, белокурая Маха, спортсменка, танцовщица, — как пить дать, была бы комсомолка, если б не развалился комсомол, — мать семейства, примерная как ад и Израиль, никогда даже не глянувшая в сторону других мужчин после обретения своего Кольца — ну что она могла сказать? Да ещё и муж её был двоюродным братом Влада…

— Я боюсь за Лару. Но про себя я при этом не думаю, — Алёна смотрела на неё в упор, поэтому Маха продолжила, — Не хочу думать!

— Угу, — Алёна тоже взялась мешать кофе, просто чтобы успокоиться, — О себе думать всегда сложнее, чем о ком-то. Себя ж не видно. Может, стирая воспоминания, мы наконец начинаем видеть себя, хоть немного? А может, наоборот?

Маха мотнула головой, как лошадка:

— Вечно ты ищешь глубинный смысл! Лучше расскажи, что ты стирала!

— Не помню я, — огрызнулась Алёна. Ей стало горько. Даже лучшая подруга со школьной скамьи меня не понимает, что уж про других… Увидев, что Маха надулась, она пошла на попятную:

— Врач ведь нам строго-настрого запретил это обсуждать, помнишь? Иначе не сработает нифига…

— Да помню… но так интересно же!

— Ну вот через месяц соберёмся и всё обсудим, — Алёне не хотелось ни мириться, ни ссориться. И на то, и на другое нужны были силы, а она чувствовала себя так, будто из неё выкачали весь воздух разом.

“Если вдох это дух, он может уходить и приходить, ибо веет, где хочет… а я опять ищу глубинный смысл!”, — подумала она язвительно, как бы показывая Махе фигу этой мыслью, хотя Махе это было глубоко всё равно…

Тут наконец из здания центра показалась Лара и пошла к ним, щурясь от яркого солнца, прямо через дорогу, не глядя по сторонам, не ища никаких зебр. Алёна испытала удивительное облегчение, глядя на это — некоторые вещи не меняются! Лара всегда лучше её понимала, и никогда бы не сказала про глубинный смысл — при всей своей резкости, она могла быть удивительно тактичной. “Опять я думаю о себе, вместо того, чтоб думать о подруге!” — подумала Алёна, — “Но не я ли говорила, что думать о себе сложнее?”.

— А может быть, ты и права, — неожиданно горько сказала Маха, так горько, что Алёна вздрогнула, — Я всю жизнь только и думаю, что о других! Потому что я трусиха! — она вынула ложку и швырнула в блюдце.

Алёна посмотрела на неё с таким удивлением, будто с нею вдруг на пороге кабинета физики заговорил лабораторный шкаф! Но тут к ним уже подошла Лара, схватив по дороге меню с соседнего столика.

— Ну как ты? — первой не выдержала Маха, тревожно заглядывая Ларе в глаза. Та разглядывала меню, потом со вздохом положила его на стол:

— Не могу сосредоточиться, а жрать охота сил нет, — она зазывно улыбнулась официанту, и Алёна почувствовала гордость за неё. Что бы с ней ни случилось, Лара отлично держалась. Но всё равно, пока она делала заказ, пока они ели и пили, Алёна вглядывалась в неё пристально, хотя и исподтишка, — всё ли хорошо? Ловила похожие взгляды от Махи — и думала, а со мной-то как? Если мы все трое изменились, то кто же это заметит? Внезапный гром за окном оттенил её мысли.

— Побежали к метро, а то мы без зонтов! — Маха вскочила, как всегда лёгкая на подъем, тревожная. Что-то всегда остаётся прежним, думала Алёна, забирая телефон со стола, спеша вслед за подругами. Но что именно?

4.

“Что остаётся, когда что-то забывается? Могу ли я вспомнить первую любовь? Или только придумать её заново?” — думала Алёна в следующие дни, развешивая бельё, готовя обед, — “Да и кого считать первой любовью? Супермена? Арагорна? Или красивого хулигана Болата? А может, я кого-то уже и забыла? А с какого момента начинать “меня”? С рождения? С зачатия? С рождения родителей? Бабушек? Адама и Евы?

И ведь самое важное в жизни, самые первые истории, первые шаги, первые мысли — мы всё равно не помним! Рамки памяти всё время двигаются и переплетаются, оставляя лишь то, о чём можно сказать сегодня, вырезая всё остальное. Роды первого ребенка, его жаркий ротик, который высасывает из мамы всю любовь до последней капли, трепет мужского внутри женского, растворение души в Едином — о чем из этого можно сказать словами?

Но не для этого ли нам даны слова — чтобы указывать словами за границу слов, как пальцем на Луну? Или её отражение?…”.

Так прошло три недели.

6.

— Как ты, Ларачка? — бодрым голосом начала разговор Алёна.

— За всю жизнь вы мне этот вопрос не задали столько раз, сколько за эти три недели!

— Мы тревожимся.

— За себя тревожьтесь!

— Это трудно.

— А мне трудно быть громоотводом для вашей тревоги!

— …

— Но я в порядке, спасибо. А ты?

— А я вот думаю, пора мне разводиться, — с тяжёлым вздохом выдавила из себя Алёна.

— Ого, вот это неожиданно! Не хочешь подождать недельку, пока получим конверты?

— Нет, хочу уехать и вообще этот конверт не открывать. Чтоб не передумать.

Лара сосредоточенно кусала ногти. Она была уверена, что эта детская привычка давно её покинула, а тут, смотри-ка, — вернулась. “Стареем и впадаем в детство”, — подумала она с грустью, но одернула себя, вернулась в разговор:

— Ну-ка, приезжай и расскажи.

— Да ну зачем, тебе это…

— Не спорь со мной, я старая усталая женщина! К тому же обещала этому рыжему, что я буду наблюдать за вами!

— Врёшь ты всё про старую усталую, — по голосу было слышно, что Алёна улыбается, — А потом я боюсь, что ты меня отговоришь…

— А зачем еще нужны старые усталые женщины, как не учить других жизни, которую они так и не прожили? Жду тебя вечером.

Когда Лара закрыла дверь детской и заглянула Алёне в глаза, та подумала “Вот уж кто правда умеет залезть в душу клещами!”.

— Ну, колись, что стряслось, — это был даже не вопрос.

— Да ничего особо не стряслось. Просто я поняла, что мне нужно что-то другое. Мой муж прекрасный человек, просто ангел, но я не люблю его так, как хотела бы, не восхищаюсь им, не грежу о нем. Ещё и на других мужчин всё норовлю посмотреть, помечтать, а как было бы с ними… разве это дело?

— Ты, мать, зажралась, и придумываешь себе какую-то фигню на ровном месте, — беззлобно сказала Лара, — Если б он вдруг умер, как мой, тебе было бы не до этих пиздостраданий, ты бы думала, как детей вырастить! И благодарила бы его за каждый Божий день, когда тебе не надо было об этом думать! Я вон не только смотрела на других… сама знаешь! И ничего, никто не помер. Ну то есть помер, конечно… но не от этого.

Алёна молчала. Крыть было нечем. Лара села на стул и глядя в окно заговорила:

— Я ведь когда пришла в этот блядский Центр, сначала хотела Влада забыть, очень хотела! А потом думаю, дай-ка я лучше забуду всех остальных! Ведь много их было, ты про многих и не в курсах…

Алёна положила руку на плечо Лары:

— Что было, то было.

— Вот и я решила, что было, то было, зачем мне этот лишний груз? Всех сбросила нахрен за борт. И так мне легко стало, ты знаешь! Оказалось, достаточно было всего, понимаешь? Лет этих было — достаточно. Он был со мной, я с ним. Мне тогда всё казалось — скуууучно. Да хер там! — Лара скрестила руки на груди, вздохнула, помолчала, потом продолжила, — Я просто не видела края этого "мы с ним", понимаешь? Думала, он где-то там, лет через пятьсот, после пеленок и катетеров. А он вот он оказался, край этот! Совсем близко! И я как поняла наконец, что уже перешагнула через него, оборачиваюсь — ёлки-метёлки, а красота-то какая позади…

Лара замолчала, сглотнула. Алёна потянулась обнять её, и они ревели как дуры ещё битый час.

— Ну чо, разводиться-то будешь? — спросила Лара, отсморкавшись и умывшись.

— Кажется, пока не буду, — криво улыбнулась Алёна, — мне наоборот надо бы всех вспомнить обратно. А то я, пока ты говорила, вспомнила вдруг, что я ведь всех своих забыла, кто до мужа был… и сравнить стало не с кем! Так и ангел бесом покажется, если не с кем его рядом поставить…

— И это ты говоришь, ты плохо думаешь про мужа? Дак тебе надо послушать что другие говорят! Вон, Маху спроси, — они дружно прыснули.

— Небось тоже щас разводиться начнёт?

— Ну а что нам, бабам, ещё делать-то, то замуж, то развод, разве ж есть в женской судьбе другие развлечения? — Лара смачно шмыгнула носом.

— Ты, Ларка, как всегда, в корень зришь. Тебе бы Олимпийский собирать, вместо Роби Тонинса…

— А чо, может, и начну. Руки-то у меня нынче развязаны, смысла жизни ждать больше не от кого, придется всё самой, — Ларка изобразила, что засучила рукава, заржала и стала готовить им чай.

6.

— Девочки, я новую работу нашла!

Лара с Алёной переглянулись. Одна с кивком подняла брови, “то-то же!”, вторая закатила глаза, “отстань, зануда!”. Новая работа для Махи? Да она же гордилась своей моногамной трудовой книжкой еще поболе, чем своей моногамной жизнью!

— Ну не томи, хвастайся! — Лара вертела в руках свой конверт, потом положила его на стол решительным жестом, говорящим, что больше она его в руки не возьмёт.

— Ну…, — Маха замялась, — я хотела сначала попросить вас, чтоб вы прочитали мой листок с воспоминаниями вместо меня…

— Это зачем еще?

— Ну вдруг там что-то важное я забыла? Пожа-а-а-алуйста, — она посмотрела на них такими умоляющими глазами, что Алёна сжалилась, протянула руку за конвертом. Прочитала, покрутила носом, сдвинула брови:

— Дай угадаю, работа в торговле? В ресторане? — Маха покивала, но спохватилась и показала жестами, что пока Лара не прочитает, она ничего не скажет.

Алена покивала, сделала умное лицо, протянула листок Ларе. Та прочитала и еще долго недоверчиво смотрела в листок, потом посмотрела на Маху испытующе. Та приосанилась и сказала:

— Я вспомнила, что давным-давно хотела делать тортики! И пошла пока помощницей повара в кондитерскую!

Лара помедлила, положила листок на стол и торжественно сказала:

— Это именно то, ради чего стоило изобрести весь Центр планирования воспоминаний!

После этого они с Алёной еще полчаса ржали до упаду, пока Маха возмущалась, махала на них руками, брала листок со стола и читала: “Однажды на уроке труда в школе Дима назвал меня дурочкой за то, что я не помнила, из чего сделан тортик, который мы сами испекли и их угощали! Мне было ТАК обидно, что я пообещала себе выучить рецепты всех тортов на свете, наизусть!!!”.

7.

“Мозг всё время порождает истории. Так ему проще жить. Но что определяет мою жизнь? То, что я помню? Или то, что я забываю? Иногда забытое и определяет всё остальное. А иногда и забытое вдруг оказывается — выдумкой.

Если память не отличается от воспоминаний, то каждый день мы сочиняем все наши былые дни в угоду сегодняшнему. Со всеми их ужасами и чудесами. И если чудеса побуждают нас сожалеть — дело не в чудесах. И если ужасы заставляют нас прятать голову в плечи — дело тоже не в них.

Ибо пережить историю и выйти из неё невредимым — невозможно. Но выйти живым — неизбежность. Как неизбежна боль. Не познав боль неудачи, мозг не научится делать правильно.

Но страдание — всегда выбор. Который порой делает себя сам, снова и снова. Так же, как и счастье — выбор. Главное уметь его сделать.

Но всё же некоторые вещи не меняются. А другие?”.

Андрей думал так, думал привычно, спокойно и размеренно, пока сжигал в большой чаше три конверта — один пустой, один тоненький, третий еле-еле вместил в себя все листы. Смел со стола оставшиеся частички пепла, оглядел кабинет, вышел и закрыл дверь. Посмотрел на свои руки, тихонько сказал себе под нос “клешни”, усмехнулся, покачал головой и пошёл дальше по коридору — к выходу под скромной вывеской "Центр планирования воспоминаний".

2 июля 2021 года