Центр временного размещения №47

Воронеж, 2071 год

Бывшая областная больница встречала новых постояльцев запахом хлорки и гниющего линолеума. Сорок лет назад здесь лечили людей. Теперь здесь их складировали в ожидании непонятно чего.

Майя Дубровская стояла в очереди на регистрацию, прижимая к груди прозрачный пакет с вещами. Всё имущество беженца должно быть видно — правило №1. В пакете: смена белья, зубная щётка, фотография матери в треснувшей рамке и ингалятор с синей жидкостью — последний из трёх, выданных в эвакопункте.

— Следующий! — гаркнул регистратор, даже не поднимая головы от планшета.

Майя подошла к окошку. За бронестеклом сидел человек неопределённого возраста с мёртвыми глазами госслужащего. Нейроимплант у него был старый, государственный — из тех, что ставили всем работникам ЦВР для "защиты от ментального воздействия".

— Фамилия?

— Дубровская.

— Из какой зоны?

— Р-17. Сектор Липецк-Южный.

— Причина эвакуации?

Майя помолчала. Какая может быть причина? Та же, что у всех за последние сорок лет.

— Стандартная. Превышение фонового индекса.

— Контакты были?

— Что?

— Контакты третьего типа. Были или нет?

Она покачала головой. Регистратор что-то отметил в планшете, не меняя выражения лица.

— Койка 1247, третий этаж, бывшее хирургическое отделение. Выдача пайков в 07:00 и 19:00. Комендантский час с 22:00. За нарушение — выселение в карантинную зону. Следующий!

***

Лифты не работали с 2058 года – если верить въевшемуся в стены объявлению «Закрыто на ремонт 20 Июля 2058 года». Майя поднималась по лестнице, стараясь не смотреть на стены. Старая больничная плитка была покрыта чёрными пятнами — то ли плесень, то ли следы дезактивации после Первого Контакта.

На стенах висели выцветшие плакаты: "Не верь глазам — верь приборам!", "Сообщи о подозрительной активности соседа!", "Помни: ОНИ могут выглядеть как кто угодно!"

Третий этаж встретил её гулом голосов и вонью немытых тел. В бывших операционных и палатах интенсивной терапии теснились сотни людей. Койки стояли впритык, разделённые только занавесками из полиэтилена.

— Новенькая? — окликнул её мужчина лет пятидесяти с забинтованной половиной лица. — Я Серёга, староста этажа. Покажу твоё место.

Он провёл её через лабиринт коек к дальней стене. Майина койка оказалась верхней в трёхъярусной конструкции, сваренной из водопроводных труб.

— Внизу Антонина Павловна, ей восемьдесят два, — пояснил Серёга. — Почти не встаёт. В середине Костик, он немой. После контакта второго типа в Туле. А теперь ты.

— Спасибо.

— Правила простые: не шуми после отбоя, не воруй, не приводи посторонних. И главное — таблетки принимай вовремя.

— Какие таблетки?

Серёга удивлённо посмотрел на неё:

— Тебе в эвакопункте не выдали? Вот же... Ладно, сейчас схожу к доктору Рыжову, он выпишет. Без таблеток здесь нельзя. Сны начнутся.

— Какие сны?

Но Серёга уже уходил, лавируя между койками.

***

Майя проснулась от того, что кто-то тихо плакал. Не просто плакал — выл, стараясь заглушить звук подушкой. В темноте было не разобрать, откуда идёт звук. Казалось, плачут все двести человек в отделении.

Она спустилась с койки, нащупала ингалятор. Синяя жидкость светилась в темноте слабым фосфоресцирующим светом. Один вдох — и мир стал чётче. Это был побочный эффект препарата: обострение всех чувств на несколько минут.

Теперь она видела в темноте. Люди на койках не спали. Они лежали с открытыми глазами, уставившись в потолок. Некоторые беззвучно шевелили губами. Другие царапали ногтями простыни, оставляя кровавые следы.

— Не смотри на них, — прошептал кто-то снизу.

Костик, её немой сосед, сидел на своей койке. В темноте его глаза казались слишком большими.

— Ты же немой, — растерянно сказала Майя.

Он кивнул и снова заговорил, не разжимая губ. Голос шёл откуда-то изнутри, из груди или живота.

— Немой днём. Ночью все говорят. Не своими голосами, но говорят.

— Что происходит?

— Сны. Общие сны. Доктор Рыжов говорит — это нормально. После контакта у многих развивается синхронизация. Но таблетки помогают. Будешь принимать таблетки — будешь спать своими снами.

Майя хотела спросить ещё что-то, но Костик уже отвернулся к стене. Разговор окончен.

Плач не прекращался. Теперь к нему добавился другой звук — ритмичный стук. Будто кто-то бился головой о стену. Или много кто.

Стук стал громче, казалось, будто кто-то долбит по стене кувалдой. Теперь к нему присоединились другие звуки. Палата наполнялась шумом — скрипом коек, шорохом одеял, чьим-то тихим плачем.

А потом она увидела коридор. Бесконечный больничный коридор с рядами дверей. За каждой дверью — палата. В каждой палате — люди. Тысячи, десятки тысяч. Все лежат, все смотрят в потолок, все ждут.

Чего ждут?

Майя шла по коридору. Или ей снилось, что идёт. Под ногами хлюпала вода — трубы текли, никто не чинил. На стенах проступал текст. Мелкий, неразборчивый, написанный чем-то бурым.

Кровью?

Она остановилась у одной из дверей. Заглянула в окошко. Палата была полна детей. Они лежали рядами, неподвижные, с забинтованными головами.

Один повернул голову, посмотрел прямо на неё. Его глаза были слишком большими для детского лица. И в зрачках плавало что-то...

Майя отшатнулась. Побежала. Коридор не кончался. Двери мелькали справа и слева.

А потом коридор кончился. Тупик. Стена, исписанная символами. Майя не могла их прочитать, но понимала — это важно. Это ответ. Это...

Она проснулась. Сердце колотилось, простыня взмокла от пота. За окном начинался рассвет.

Антонина Павловна смотрела на неё снизу:

— Снилось, да? Первая ночь всегда такая. Потом привыкнешь.

***

Очередь за пайками растянулась через всё отделение. Люди стояли молча, сжимая в руках пластиковые карточки. У каждого на запястье — браслет с индивидуальным номером. У Майи: ЦВР-47-1247-Ж.

— Чего встала? Двигай! — толкнул её сзади мужчина с перебинтованными руками.

Она сделала шаг вперёд. В окне выдачи показалось лицо женщины в медицинской маске.

— Номер?

— ЦВР-47-1247-Ж.

— Новенькая? Так, стандартный паёк плюс витамины. И вот, от доктора Рыжова.

Женщина протянула ей пластиковый пакет с едой и маленький белый контейнер. Внутри — десять круглых таблеток без маркировки.

— По одной на ночь, — пояснила женщина. — Обязательно принимай.

В столовой Майя села за дальний стол. Паёк оказался скудным: пайка серого хлеба, пакет каши-концентрата, два витаминных драже. На всех столах стояли графины с водой — мутной, пахнущей хлоркой.

За соседним столом громко спорили:

— ...говорю тебе, видел своими глазами! Ночью водили!

— Кого водили?

— Да тех, кто таблетки не пьёт. Под конвоем, все в смирительных рубашках.

— Враньё. Их в изолятор сажают, а не водят.

— В изолятор, ага. А потом исчезают. Как Нинка с пятого этажа. Как Валера-слесарь.

Майя прислушивалась, жуя безвкусную кашу. Рядом подсел Костик — её немой сосед. Показал жестами: "Не слушай их. Паникёры".

Она кивнула. Костик выглядел нормально — насколько может выглядеть нормально немой человек с дёргающимся веком. Он аккуратно ел свою порцию, время от времени поглядывая на часы.

В 07:30 в столовую вошли охранники. Двое в камуфляже, с дубинками и электрошокерами. Прошли между столами, внимательно вглядываясь в лица.

— Проверка, — шепнул кто-то.

Охранники остановились у стола в углу. Там сидела женщина средних лет, раскачиваясь взад-вперёд. Её глаза были закрыты, губы шевелились.

— Громова Е.П.? — спросил охранник.

Женщина не ответила. Продолжала раскачиваться.

— Встать! Пройдёмте с нами.

Она открыла глаза. Зрачки были расширены до предела, почти не оставляя радужки.

— Я должна досчитать, — сказала она тихо. — Осталось совсем немного. Миллион двести тысяч семьсот сорок три... Миллион двести тысяч семьсот сорок четыре...

Охранники переглянулись. Один достал шокер.

— Последнее предупреждение.

— Миллион двести тысяч семьсот сорок пять... Миллион двести тысяч...

Разряд. Женщина дёрнулась, упала со скамьи. Охранники подхватили её под руки, поволокли к выходу. Она продолжала считать, даже теряя сознание.

В столовой воцарилась тишина.

— Вот что бывает, — негромко сказал Серёга, появившийся рядом с Майей. — Когда таблетки не пьёшь. Начинаешь считать. Или петь. Или рисовать. А потом тебя уводят. И всё.

***

Доктор Рыжов принимал в бывшем морге. Это было единственное помещение в больнице с нормальной вентиляцией и толстыми стенами.

— Проходите, Майя Сергеевна, — он даже не поднял глаз от бумаг. — Серёга сказал, вам не выдали ингибиторы в эвакопункте.

— Ингибиторы?

— Народное название. Официально — "Стабилизатор нейронной активности СНА-7". Подавляет аномальную синхронизацию, которая развивается у всех, кто побывал в зонах повышенной активности.

Он наконец посмотрел на неё. Глаза за толстыми очками были усталые, с красными прожилками.

— Скажите, вы что-нибудь помните о эвакуации?

— Сирены. Потом автобусы. Потом... туман.

— Типично. Кратковременная амнезия — первый признак воздействия. Что было до сирен?

Майя нахмурилась, пытаясь вспомнить. Утро. Она готовила завтрак. По радио передавали сводку: "Индекс активности в норме". А потом...

— Не помню.

— Это нормально. Мозг блокирует травмирующие воспоминания. Особенно те, что связаны с НИМИ.

— Но их же никто не видел. За сорок лет — ни одного подтверждённого контакта.

Доктор Рыжов снял очки, протёр уставшими движениями:

— Майя Сергеевна, а как вы думаете, почему их никто не видел?

— Не знаю.

— Потому что те, кто видел, не могут рассказать. Человеческий мозг не способен обработать их образ. Это как... как пытаться увидеть новый цвет. Или представить четырёхмерный объект. Мозг либо блокирует информацию, либо...

Он не договорил.

— Либо что?

— Либо ломается. Как у наших отказников. Они думают, что если перестать принимать ингибиторы, то смогут вспомнить. Увидеть правду. Но правда в том, что некоторые вещи лучше не видеть.

Майя взяла контейнер с таблетками:

— А что они делают? Ингибиторы?

— Блокируют определённые нейронные связи. Те, что формируются под воздействием... их присутствия. Понимаете, ОНИ не обязательно должны быть здесь физически. Достаточно следа. Отпечатка в пространстве-времени. А наш мозг, как радиоприёмник, эти отпечатки улавливает.

— И что происходит?

— Синхронизация. Сначала с другими "приёмниками". Потом — с источником сигнала. А дальше... — он развёл руками. — Дальше мы не знаем. Те, кто доходил до финальной стадии, уже не могли рассказать.

***

В ЦВР-47 горячая вода подавалась два раза в неделю, по средам и субботам, с 16:00 до 18:00. Очередь выстраивалась с обеда.

Майя стояла в толпе женщин, прижимая к себе полотенце и кусок хозяйственного мыла. Воздух в коридоре был спёртый, пахло потом и страхом — тем особым запахом, который появляется, когда слишком много людей слишком долго ждут чего-то неприятного.

— Прошлый раз трёх увели, — шептала впереди стоящая женщина подруге. — Прямо голых, даже одеться не дали.

Дверь открылась. Пар вырвался в коридор, принося с собой запах хлорки и ещё чего-то — кислого, органического.

Душевая оказалась огромным помещением без кабинок. Голый бетон пола был выщерблен временем и химией. Краска — когда-то белая, теперь жёлто-серая — держалась только островками. Между ними проступал тёмный бетон, скользкий от вечной влаги.

Из потолка торчали трубы с душевыми головками. Половина не работала. Из работающих текла едва тёплая вода, воняющая ржавчиной.

Майя разделась быстро, стараясь не смотреть на других. Тела здесь были просто тела — функции, которые нужно помыть. Никто не разговаривал. Только плеск воды да шарканье ног по скользкому полу.

Она встала под дальнюю струю. Вода была почти холодной, но после недели обтирания влажными салфетками и это казалось роскошью. Майя намылила волосы, закрыла глаза.

Первая нота прозвучала так тихо, что сначала показалось — почудилось. Может, труба запела от напора воды.

Вторая была отчётливее. Человеческий голос, женский, молодой. Без слов — просто звук, тянущийся, дрожащий.

Майя открыла глаза. Другие женщины замерли. Кто-то выронил мыло — оно глухо стукнулось о бетон. Кто-то прикрыл рот ладонью.

В углу, под нерабочей лейкой, стояла девушка. Обнажённая, мокрая, с закрытыми глазами. Её губы едва шевелились, но звук шёл откуда-то изнутри — из груди, из живота, из самого нутра.

Мелодия была неправильной. В ней были интервалы, которых не должно быть. Ноты, которые человеческое ухо воспринимает как диссонанс. Но именно эта неправильность делала её... притягательной? Липкой? Заразной?

— Не слушайте! — крикнула женщина у стены. — Заткните уши!

Но было поздно. Мелодия уже проникла внутрь. Майя почувствовала, как её собственное горло напрягается, готовое подхватить песню.

Ближайшая к поющей женщина — полная, лет пятидесяти — сделала шаг назад. Поскользнулась на мокром бетоне. Упала. При падении из её горла вырвался звук — не крик, а нота. Та самая, следующая в мелодии.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Три женщины в форме — широкоплечие, коротко стриженные. У всех в ушах — что-то похожее на беруши, но больше. Специальные затычки.

Они двигались быстро, отработанно. Одна схватила поющую девушку за руки, другая — за ноги. Третья что-то впрыснула ей в шею из короткого шприца.

Пение оборвалось. Но эхо ещё долго висело в воздухе — или это казалось?

Упавшую женщину подняли две других охранницы — откуда они взялись? Та пыталась что-то говорить, но изо рта вырывались только обрывки мелодии.

— Всем оставаться на местах! — рявкнула старшая. — Продолжайте мыться. Время душевой не продлевается.

Они унесли обеих. Грязные следы на бетоне — четыре пары ног в берцах и две волочащиеся линии от пяток.

В душевой повисла тишина. Потом кто-то включил воду. Потом ещё кто-то. Медленно, неохотно, женщины вернулись к мытью.

Майя тёрла себя мочалкой до боли. Мелодия всё ещё звучала в голове — обрывками, фрагментами. Хотелось выскрести её из черепа вместе с грязью.

Рядом пожилая банщица деловито затирала шваброй следы крови — видимо, поющая разбила колено при волочении.

— Каждую неделю одно и то же, — бормотала она себе под нос. — Петь им приспичило. Таблетки не пьют, вот и поют. А потом удивляются...

Она подняла голову, посмотрела прямо на Майю:

— Ты это, давай быстрее. А то как бы самой не запеть.

Майя поспешила уйти в раздевалку.

***

Майя приняла таблетку сразу после отбоя. Маленькая, безвкусная, она растворилась на языке за секунды. Почти сразу пришла сонливость — тяжёлая, свинцовая, придавливающая к койке.

Но сны не стали лучше.

Она стояла в коридоре больницы. Том самом, по которому шла днём. Только теперь он был бесконечным. Двери палат тянулись в обе стороны, теряясь в темноте. И за каждой дверью — звуки. Плач. Стоны. Механический скрежет.

"Не открывай двери", — сказал кто-то рядом.

Костик шёл рядом с ней. Во сне он выглядел иначе — моложе, здоровее. И говорил нормально, губами.

"Это не настоящие палаты. Это воспоминания больницы. О тех, кто умер здесь за сорок лет".

"Но больница закрылась после Первого Контакта".

"Закрылась как больница. Но люди продолжали умирать. Только уже не от болезней".

Они шли по коридору. Майя старалась не слушать звуки за дверями, но они становились громче. В какой-то момент она поняла — это не отдельные голоса. Это хор. Сотни голосов пели ту самую мелодию из душевой.

"Они пытаются достроить её", — пояснил Костик. — "Мелодию. Но не могут. Потому что человеческое горло не способно издать нужные звуки. Нужны другие органы. Другая физиология".

"Чья мелодия?"

"ИХ. Это как... пароль. Ключ. Способ показать, что ты готов к контакту. Что твой мозг достаточно изменился".

Коридор начал меняться. Стены покрывались той же чёрной плесенью, что Майя видела днём. Только теперь было видно — это не плесень. Это текст. Миллионы крошечных символов, написанных на языке, которого не должно существовать.

"Не читай", — предупредил Костик. — "Даже если начнёшь понимать — не читай".

Но Майя уже смотрела. И худшее — символы начинали складываться в смысл. Не слова, не предложения. Что-то более базовое. Как будто информация проникала прямо в мозг, минуя языковые центры.

"НЕ ЧИТАЙ!" — Костик тряс её за плечи.

Но было поздно. Символы уже складывались в смысл. Не слова — что-то более базовое. Ощущение. Понимание. Знание о...

Майя моргнула. Коридор исчез. Они стояли в операционной. На столе лежало тело. Её тело. Вскрытая черепная коробка, обнажённый мозг. И в мозгу — движение. Что-то копошилось в извилинах, прокладывая новые пути.

"Это будущее", — сказал Костик. — "Или прошлое. Время здесь не работает как надо. Но если ты продолжишь читать символы, продолжишь слушать мелодию — это случится".

"Что случится?"

"Ты станешь мостом. Переводчиком. Той, кто сможет говорить на ИХ языке. И тогда ОНИ смогут говорить через тебя".

Майя проснулась в холодном поту. Было четыре утра. В отделении царила тишина — неестественная, абсолютная. Даже Антонина Павловна не храпела.

Она свесилась с койки. Все спали. Но спали странно — синхронно дыша, синхронно вздрагивая. Как единый организм.

***

На десятый день объявили трудовую повинность. Всех, кто мог ходить, выстроили в вестибюле.

— Территория больницы требует очистки, — монотонно зачитывал старший охранник. — Группы по двадцать человек. Инструмент получить на складе. Норма — два контейнера мусора на человека. Невыполнение — сокращение пайка.

Майя попала в третью группу. Выдали рваные перчатки, мешки для мусора и ржавые грабли. Вывели через боковой выход.

Дневной свет резанул по глазам после тусклых больничных ламп. Майя щурилась, оглядываясь. Территория больницы оказалась огромной — несколько гектаров, заросших бурьяном. Между зарослей проглядывали остовы старых корпусов, разбитые теплицы, ржавые баки.

— Сектор Д, начинаем отсюда, — Серёга указал на ближайший участок. — Собираем всё: стекло, металл, пластик. Сортировка потом.

Работали молча. Сорняки доходили до пояса, скрывая горы мусора десятилетней давности. Битое стекло, шприцы, ампулы, обрывки документов. Иногда попадались странные вещи — медицинские инструменты, которых Майя не узнавала. Приборы с разбитыми экранами. Контейнеры с биологической маркировкой.

— Не трогай руками, — предупредил Серёга, когда она наклонилась к металлическому цилиндру. — Заражённое.

Солнце припекало. После недели в помещении кожа горела. Майя сбросила куртку, закатала рукава. На запястьях проступили синяки от ремней — когда это было? Вчера? Неделю назад?

К полудню добрались до дальнего угла территории. Здесь мусора было меньше, зато открывался вид на окрестности. Майя выпрямилась, вытирая пот.

За забором — пустырь, потом железнодорожные пути. Старые, но явно используемые — рельсы блестели. А дальше...

— Не пялься, — буркнул кто-то рядом. — Засекут.

Но Майя уже видела. Состав на дальнем пути. Не обычный — серебристо-зелёные вагоны странной конструкции и формы, без окон. Огромный новый локомотив, размером с трёхэтажный дом, с эмблемой, которую она не узнавала.

И тут взвыла сирена.

— Всем внутрь! — заорал охранник. — Быстро! Оставить инструмент!

Паника. Люди бросали грабли, мешки, бежали к зданию. Охрана подгоняла отстающих, толкая прикладами.

Майя бежала в общем потоке, но краем глаза успела увидеть.

Орбитолёт. Низко, почти бреющий. Чёрный полукруг против неба, с характерным синим свечением плазменных двигателей. Новейшая модель, из тех, что показывают только на парадах.

Он прошёл над больницей беззвучно — звук догнал через секунду, заставив стёкла дрожать. Направление — к железной дороге. К странному поезду.

В дверях давка. Майю втолкнули внутрь, чуть не сбив с ног. Охрана захлопывала двери, задраивала засовы.

— Что происходит? — спрашивал кто-то.

— Учения, — коротко ответил охранник. — Всем по палатам. Не высовываться из окон.

Но по его лицу было видно — никакие это не учения.

***

В вестибюле толпились сотни человек, охрана считала по головам, сверяясь со списками.

— По палатам! — рявкнул старший. — Без разговоров!

Толпа медленно рассасывалась по этажам. Майя поднималась по лестнице, ноги гудели после работы. Третий этаж. Но на площадке второго она остановилась.

Там стояла девушка из душевой. Та самая, которую уволокли за пение. Стояла спокойно, словно ждала.

Их взгляды встретились. Девушка чуть улыбнулась и пошла к пожарной лестнице – а потом дальше вниз. Не на первый этаж — в подвал.

Майя замерла. Вокруг текли люди, торопясь в свои палаты. Никто не обращал внимания на девушку. Словно её не было.

Или они не видели?

Майя пошла следом. Ноги двигались сами, хотя разум кричал: не надо, вернись, это ловушка.

Лестница в подвал была темнее. Здесь не горела половина ламп. Девушка спускалась неспешно, её больничная роба шуршала в полумраке.

Подвал. Коридор с трубами под потолком. Капает конденсат. Пахнет плесенью и ещё чем-то — сладковатым, органическим.

Девушка свернула в боковой проход. Майя — за ней. Ещё поворот. Ещё. Она уже потеряла ориентацию в лабиринте технических коридоров.

Наконец — дверь. Обычная, железная, с облупившейся краской.

Вход преграждала та самая девушка из душевой. Майя не помнила, откуда ей известно, но девушку звали Рита. Вблизи было видно, что с её глазами что-то не так. Зрачки двигались независимо друг от друга, фокусируясь на разных точках пространства.

— Зачем пришла? — спросила она, глядя одновременно на Майю и куда-то сквозь неё.

— Хочу понять, Рита.

— Понять нельзя. Можно только принять. Проходи.

За импровизированной дверью из полиэтилена открывалась большая палата. Человек тридцать сидели на полу в круге. В центре — пожилой мужчина с седой бородой. Он говорил, но Майя не слышала слов. Только вибрацию воздуха, складывающуюся в почти-речь.

— Новенькая? — мужчина повернулся к ней. Его глаза были нормальными, человеческими. Только в глубине зрачков мерцало что-то чужое. — Садись. Я Фёдор Палыч. Был главврачом этой больницы. До того, как.

— Вы были здесь во время Первого Контакта?

— Я был здесь всегда. С того дня. Видел, как они пришли. Вернее... не видел. Никто не видел. Но мы знали — ОНИ здесь.

Он говорил спокойно, даже буднично. Как о погоде.

— Сначала начали поступать пациенты. Массовые галлюцинации, говорили. Люди видели то, чего не было. Слышали голоса. Рисовали символы. Мы лечили их. Нейролептики, электрошок, изоляция. Не помогало.

Круг слушателей раскачивался в едином ритме. Майя поймала себя на том, что тоже начала раскачиваться.

— Потом поняли — это не болезнь. Это адаптация. Мозг пытался приспособиться к новой реальности. К реальности, где есть ОНИ. Но приспособиться нельзя, оставаясь человеком. Нужно стать... чем-то другим.

— Чем?

— Мостом, — ответила Рита. — Переводчиком. Тем, кто сможет объяснить им нас, а нам — их.

— Но зачем им мы?

Фёдор Палыч улыбнулся. Его улыбка была слишком широкой.

— А кто сказал, что мы им нужны? Может, мы просто... побочный эффект. Как плесень на хлебе. Они пришли не к нам. Они пришли к планете. А мы просто оказались на пути.

— Тогда почему не уничтожили?

— Потому что мы можем быть полезны. Если изменимся. Если станем частью ИХ плана.

Круг раскачивался сильнее. Кто-то начал напевать мелодию. Другие подхватили. Майя почувствовала, как её губы начинают шевелиться, выпевая чужие ноты.

— Не сопротивляйся, — шепнула Рита. — Это проще, чем кажется. Просто отпусти себя. Позволь мелодии течь через тебя.

Майя пела. И с каждой нотой что-то менялось. Мир становился... шире. Она видела больше цветов. Слышала больше звуков. Чувствовала присутствие других певцов не ушами, а всем телом.

Майя кричала. Или пела. Или делала что-то, для чего у людей нет слов.

А потом темнота.

***

Майя проснулась с кровью на подушке. Нос? Нет. Она провела рукой по лицу — сухо.

Кровь шла из ушей. Тонкими струйками, уже запёкшейся.

Она спустилась с койки. Костик сидел на своей, глядя в стену. Из его ушей тоже текло. Как и у Антонины Павловны внизу.

В палате было тихо. Слишком тихо. Майя прошла между койками — у всех кровь. У кого из ушей, у кого из носа, у кого из глаз.

В коридоре стояли санитары. Много санитаров. Молча проверяли пульс, заглядывали в зрачки, что-то отмечали в планшетах.

— Стоять! — окрикнул один. — Почему не на койке?

Майя открыла рот, но вместо слов вырвался другой звук. Нота. Чистая, невозможная нота.

Санитар кивнул другому:

— Эта готова. В изолятор.

***

Мягкие стены. Дырка в полу. Окошко в двери.

Майя сидела в углу, обхватив колени. Память дробилась, собиралась заново, снова дробилась.

Она помнила приезд в ЦВР. Или это был сон? Помнила таблетки. Или их не было? Помнила Костика, говорящего без голоса. Или она сама говорила?

Время текло кругами. Прошлое становилось будущим, будущее — настоящим, настоящее исчезало.

Майю раздели, осмотрели, сделали укол. Она пыталась объяснить, но язык не слушался. Седативное? Или что-то другое?

Время текло странно. То ускоряясь, то замедляясь. Иногда в окошке появлялось лицо санитара. Иногда — доктор Рыжов. Иногда — никто, просто глаз. Огромный, нечеловеческий глаз.

На вторые сутки (или вторую неделю?) пришли за ней.

Не санитары. Люди в защитных костюмах, с символикой, которую она не узнавала. Молча взяли под руки, повели.

Не в медблок. Не в палату. Вниз, в подвал. Там, где были морги, теперь стояли грузовики. Военные грузовики с затемнёнными кузовами.

В кузове — ряды сидений. И люди. Молчаливые, с пустыми глазами. Те, кто ушёл слишком далеко.

Майю усадили, пристегнули. Укол в шею — и мир поплыл.

Последнее, что она видела — Центр временного размещения №47 через заднее окно грузовика. Серая громада больницы на фоне серого неба.

А потом небо треснуло. Сквозь трещину проступило ИХ присутствие. Не образ — ощущение. Как звук цвета. Как вкус времени. Как запах пустоты.

Грузовик въехал в туннель.

***

[Служебная записка начальника ЦВР-47]

При проведении плановой дезинфекции в блоке Х-3 (бывшее хирургическое отделение) обнаружена аномалия. На наволочке с койки 1247 — надпись, выполненная неидентифицированной органической жидкостью.

Частично читаемый текст:

" ОНИ не снаружи ОНИ внутри мы не больные мы новые доктор знает все знают просто таблетки не останавливают только замедляют грузовики едут к НИМ скоро все скоро"

Субстанция направлена на анализ.

Наволочка подлежит утилизации согласно протоколу.

Постоялец койки 1247 (Дубровская М.С.) убыла 07.11.2075 в составе спецконвоя. Место назначения засекречено.

Полковник Мельников"

[Приписка от руки: "Мельников, ты же знаешь, что это бесполезно. Процесс необратим. Но продолжай изображать контроль. Им так спокойнее. Тем, кто ещё способен беспокоиться. — Генерал К."]