Центровой

Глава 1

Внутри меня сработала пружина.

— Свет! — рявкнул я, пинком опрокидывая ящик со свечой. Огарок покатился по полу и погас, погрузив сарай в вязкую, чернильную темноту. Только через щели в досках пробивался призрачный лунный свет да отсветы далекого фонаря.

— К стенам! — скомандовал я. — Вниз! Живо!

А сам метнулся к двери и прижался спиной к стене, вплотную к косяку, с той стороны, куда открывалась створка. Если они ворвутся, дверное полотно прикроет меня на секунду, а сами они окажутся сбоку.

Снаружи завозились.

— Тут они, суки... — просипел кто-то прямо за дверью. — Ломай!

Удар! Хлипкая дверь, державшаяся на честном слове и ржавых петлях, не просто открылась, она вылетела внутрь вместе с куском косяка. В проем, подсвеченный сзади, ворвались люди. Шестеро... нет, семеро. Они влетели гурьбой, наглые, уверенные в своей силе. В нос ударил запах перегара, грязных овчин и дешевого табака.

— А ну, стоять, шваль! — заорал передний, здоровый детина в распахнутом армяке. В руке у него тускло блеснул вороненый револьвер.

— Где ваш атаман?! Где этот борзый?!

Я не стал ждать, пока они осмотрятся и привыкнут к темноте. Я видел их. Двое или трое с револьверами. Остальные - с топорами, ножами и кистенями.

Расстояние — меньше вытянутой руки. Промахнуться невозможно.

— Здесь я, — выдохнул и нажал на спуск.

БАХ!

Вспышка в темноте ослепила. Грохот в тесном сарае ударил по ушам. Первая пуля вошла детине прямо в бок, под поднятую руку. Он хрюкнул, согнулся и пальнул в пол. Я перевел ствол на второго — щуплого, в картузе, который уже вскидывал револьвер.

БАХ! БАХ!

Выстрел я послал в грудь, следующий чуть ниже, на уровне живота. Щуплый дернулся, как марионетка, и отлетел на задних. Сарай мгновенно наполнился едким, густым пороховым дымом. Дышать стало нечем. Начался ад.

— Гаси их! — заорал кто-то из нападавших.

Я буквально рухнул вниз, уходя с линии огня, и выстрелил снова. В ближайшую тень с кистенем.

БАХ!

Револьвер в моей руке дернулся, но вместо нормального выстрела плюнул огнем мне в лицо. Осколок свинца чиркнул по щеке, как бритвой. Глаза запорошило пороховой крошкой.

— Сука! — взвыл я, вытирая слезящиеся глаза рукавом.

Передо мной возникла фигура с занесенным кистенем. Я рванулся вперед, нырнул под удар и со всей дури врезал ему рукояткой «Бульдога» в переносицу. Хрустнуло. Мужик повалился мешком. Тут же подскочил Упырь, быстро вонзая в него нож. Я наступил гаду на руку, выронившую кистень, и глазами нашел первого подстреленного. Волоча ноги, он полз к выходу.

— Хрен тебе! — прыгнув на него, я вдавил коленом в пол и ударил рукояткой Бульдога в висок.

Перекат — я ушел от удара чьим-то сапогом и, лежа на спине, выстрелил в нависающую тень.

БАХ!

Тень рухнула на меня, придавив вонючим тулупом. Я спихнул труп и вскочил.

В углу творилось что-то страшное. Васян, ревя как медведь, орудовал фомкой. Он махал ею, как пушинкой, ломая кости нападавших. Один уже лежал у стены с проломленной башкой, второй, выронив нож, пытался закрыться руками от страшных ударов. А третий… третий наводил на Васяна ствол револьвера.

Резко выбросив вперед руку, я нажал на спуск. Курок жалко клацнул по стреляной гильзе. Твою мать!!!

И тут же грохнул еще один выстрел.

Не мой.

Звук был другой — гулкий, как из пушки.

Я обернулся. На ящике, широко расставив ноги, стоял Митрич. В руке у него дымился допотопный капсюльный пистолет, похожий на те, с которыми дуэлянты стрелялись при Пушкине. Бандит с револьвером взвизгнул, схватился за живот и повалился на пол.

—Жри, шваль кабацкая, не обляпайся! — заорал старик совершенно трезвым голосом, поводя стволом своего чудища.

— Митрич?! — вырвалось у меня. – Стволом обзавелся?

- А то! — крякнул он, наводя пистолет на последнего, кто еще стоял на ногах с ножом. — После чухонцев я, Сенька, ученый! Без аргумента в сортир не хожу!

Я поднялся, торопливо перезаряжая револьвер. Лицо жгло, по щеке текла кровь, но я был жив. В сарае повисла звенящая тишина, нарушаемая только стонами раненых и тяжелым сипением Васяна. Дым стоял такой, что хоть топор вешай. Пару теней со стонами метнулись к выходу.

Митрич спрыгнул с ящика, любовно поглаживая свой дымящийся аргумент.

— Ну что, босота? — ухмыльнулся он в седые усы. — Отбились, кажись. Старая гвардия и порохом возьмет!

— Двое ушли! – подал голос Шмыга. - Те, что на стреме стояли, как зайцы дрыснули, едва стрельба пошла.

Я окинул взглядом поле битвы. Картина маслом: приплыли.

Пятеро нападавших лежали неподвижно: один у двери, которого я подстелил первым, другой, - тот самый щуплый, третий – в тулупе, его я застрелил последним, и тот, которого я свалил рукояткой револьвера и затем прикончил Упырь. Готовы. Еще одного забил Васян, проломив ему череп, и еще двое, скуля, корчились на полу.

Но меня больше волновали свои.

— Перекличка! — рявкнул я, сплевывая вязкую слюну пополам с пороховой гарью. — Целы?

— Жить буду... — просипел Упырь из угла. Голос у него был слабый.

Я подскочил к нему. Дело дрянь. Парень держался за предплечье, сквозь пальцы сочилась темная кровь. Рядом валялся окровавленный нож — видимо, пытался перехватить лезвие голой рукой.

— Покажи. — Я отвел его ладонь.

Глубокий порез на предплечье и рассеченные пальцы. Крови много, но фонтаном не бьет — артерии целы. Жить действительно будет, если грязь не попадет.

Чуть поодаль, привалившись спиной к ящикам, сидел Кот. Он тряс головой, будто пытаясь вытряхнуть воду из ушей. На виске наливалась огромная, синюшная шишка, кожа была рассечена. Кистень прошел по касательной, но приложило его знатно. В глазах парня плавал мутный туман.

Мелкие и во все в угол забились, смотря на все происходящее круглыми от ужаса глазами.

— Васян! — скомандовал я. — Держи дверь. Митрич, свет давай, только аккуратно.

Старик чиркнул спичкой, запалил огарок. Тени метнулись по стенам.

— А этих, вязать чем? — спросил Васян, грозно нависая над ранеными врагами.

— Не до них сейчас. Своих латать надо.

Я подошел к одному из жмуров. Брезгливости не было все эмоции выгорели в перестрелке. С треском рванул на нем рубаху. Ткань была грубая, вонючая, но относительно чистая на спине.

— Нож дай, — бросил я Митричу.

Он, вытащив из сапога нож, протянул мне рукояткой вперед и, нарезав на лоскуты ткань, подошел к Упырю.

— Терпи, казак, — буркнул я, туго перетягивая его руку. Парень зашипел, закусил губу, но не дернулся. — Пальцы потом обработаем, сейчас главное кровь унять.

Затем занялся Котом. Тот сидел смирно, только морщился, когда я мотал ему голову рукавом от рубахи мертвеца. Выглядел он теперь как раненый с картин Верещагина, только вместо белых бинтов — серая рванина.

«Аптечка, — мелькнула в голове четкая, злая мысль. — Нам нужна нормальная аптечка. Бинты, йод, спирт, игла с ниткой. С таким образом жизни мы тут все передохнем от сепсиса быстрее, чем от пуль. Надо озадачиться».

— Ну все. — Я выпрямился, вытирая липкие руки о штаны. — Жить будете. А теперь глянем, что нам эти гости принесли.

Мы быстро, по-деловому обшмонали лежащих. Мелочь, кисеты с табаком, какие-то медные гроши — ерунда. Но вот оружие...

Васян поднял с пола револьвер, выпавший у того бандита, которого подстрелил Митрич.

— Глянь, Сень. Вроде не пугач.

Я взял оружие. Лефоше. Шпилечный, старый, как мамонт. Барабан люфтит, ржавчина в стволе. Дерьмо, а не ствол. Осечку даст в самый неподходящий момент.

Зато второй трофей заставил мое сердце биться чаще. Я поднял тот самый револьвер, что выпал у щуплого. Это оказался тоже Бульдог, но новее моего, шестизарядный и калибром поменьше – что-то около девяти миллиметров.

А вот третий ствол, выпавший у здоровяка, оказался настоящим джекпотом. Тяжелый, хищный, вороненая сталь приятно холодила ладонь.

— Смит-Вессон, — с уважением произнес Митрич. — Гражданский, но машинка серьезная.

Откинул в сторону барабан. Шестизарядный. Пять патронов, одна стреляная гильза. Девять целых три десятых миллиметра свинцовой смерти. Ствол чистый, ухоженный. Видно, что хозяин оружие любил, да только оно его не спасло.

— Этот я себе возьму, — решил я, сунув Смит-Вессон за пояс. — Бульдог меня сегодня чуть без глаза не оставил.

Щека все еще горела от порохового ожога.

— Васян!

Здоровяк обернулся.

— Лови инструмент! - кинул я ему трофейный Бульдог.

Васян ловко поймал его своей огромной лапой, в которой револьвер смотрелся детской игрушкой. Осмотрел и расплылся в довольной улыбке.

— Ну, спасибо, Сень! Теперь я их...

А свой старый ствол я отдал Митричу.

— Осторожней с ним, — предупредил я, доставая из кармана коробочку, купленную у доктора Зембицкого. — Патроны там нормальные, но ствол говно и свинцом в тебя может плюнуть.

— Вот спасибо так спасибо! Уважил старика! – покачал головой яличник.

— Для хорошего человека ничего не жалко, — отмахнулся я. — А теперь — я кивнул на стонущих на полу, — мы сейчас потолкуем с этой мразью. Мне очень интересно, какая сука нас сдала. И кто на сарай навел.

Перешагнул через того, кого завалил первым. Здоровый, в добротном сукне, сапоги яловые, не стоптанные. Не похож он на нищего. И перевернул его носком сапога лицом вверх.

Кот, морщась от боли в голове, глянул на мертвеца и отшатнулся.

— Сень... — выдохнул он, бледнея. — Это ж Фикса!

— Знакомый?

— Ну! Пристяжь козыревская. Шестерка, но злая.

Я кивнул. Козырь, значит, вот оно как. Вычислили, гниды.

— Сень, глянь... — тихо позвал Шмыга от входа.

Голос у него дрожал. Я подошел к двери.

Кукла лежала с неестественно вывернутой шеей. Горло было перерезано от уха до уха — профессионально, одним взмахом, чтобы даже пикнуть не успела. Удар был нанесен, когда она кинулась на чужака.

— Сволочи... — прошептал Шмыга, сжимая кулаки. — Она ж ласковая была...

Внутри меня словно упала ледяная глыба. Так же собирались убить нас.

— Похороним, — отрезал я, чувствуя, как каменеет лицо. — А сейчас — работаем с оставшимися.

Я вернулся в сарай. Двое раненых налетчиков лежали у стены. Один, получивший пулю в живот, уже не был ни бойцом, ни жильцом. С такой раной и в мое-то время мудрено было не склеить ласты, а в этом, тыща восемьсот дремучем году – и подавно. Ублюдок, похоже, и сам это понимал: мелко перебирая ногами по полу, он пускал кровавые пузыри и тихо, на одной ноте скулил:

— Матушка-заступница... Пресвятая богородица... кишки горят... ой, горят...

Нет, не жилец.

Шагнул ко второму. Это был знакомы мне Лошадь, длинный, патлатый, с вытянутым лицом, перекошенным от боли. Пожарник, мать его. Похоже, Васян сломал ему фомкой обе руки.

Увидев меня, дернулся, пытаясь отползти, но уперся спиной в ящик.

— Не губи, начальник! — взвизгнул он. — Не губи!

Я молча присел перед ним на корточки. Достал трофейный Смит-Вессон. Медленно взвел курок. Щелчок в тишине прозвучал как приговор. Дуло уперлось ему в переносицу, заставляя скосить глаза.

— Кто навел? — спросил я тихо.

— Мы... мы сами! — затараторил он, брызгая слюной. — Ты ж нас погнал давеча!

— Вот оно как, — усмехнулся я, не убирая ствола. — Свидетельство о пожаре липовое где брали?

— В правлении... В Лужицком волостном! Ямбургский уезд! Там писарь свой человек, за целковый справку даст, что дом сгорел со всем скарбом, а за три – что погорела вся деревня! Мы с этой справкой по всему Питеру ходим, подают хорошо!

На всякий случай я запомнил. Лужицкое правление, Ямбургский уезд. Коррупция на местах. Папочка в голове пополнилась еще одним фактом.

— А к Козырю зачем побежали?

— Так обидно же! — всхлипнул Лошадь. — Место хлебное, годами кормиться можно, а тут ты... Вот мы к Ивану Дмитричу и пришли, в ножки поклонились. Мол, обижают, какой-то залетный права качает, да еще со шпалером. Козырь и дал людей... Сказал, кончайте их, чтоб неповадно было.

— В Лондоне, значит, встречались... — протянул я и поднялся. Лошадь смотрел на меня с надеждой.

— Я все рассказал, как на духу! Отпусти, а? Я ж уйду, век меня не увидишь! В деревню уеду!

Посмотрел на него, потом на хрипящего рядом подстреленного в живот.

Ситуация — хуже не придумаешь. Отпускать их нельзя. Они знают нас. Знают Митрича.

Стоит им выйти за порог — через час здесь будет вся банда Козыря.

Выход был один. Жестокий, кровавый, но единственно верный.

Нет человека — нет проблемы.

— Васян. Кот, — позвал я.

Парни подошли. Вид у них был потерянный. Одно дело — махать кулаками в драке, другое — стоять над поверженным врагом, который просит пощады.

У Васяня уже был Бульдог, а Коту я сунул трофейный Лефоше.

— Кончайте их.

В сарае повисла тишина, даже более страшная, чем во время стрельбы.

— Сень... — Васян попятился, пряча руки за спину. — Ты чего? Они ж раненые... Лежат...

— А Кукла тоже лежала? — жестко спросил я, глядя ему в глаза. — А если бы они нас положили? Думаешь, пожалели бы? Вон тот, с кишками наружу, он бы тебя, Васян, резал долго и с удовольствием. А этот, — я кивнул на Лошадь, — держал бы тебя и ржал.

Лошадь, поняв, к чему идет дело, завыл:

— Братцы! Не берите грех на душу!

— Это не грех, — отрезал я. — Это санитарная обработка. Мы уходим. Оставлять свидетелей нельзя. Если отпустим — они приведут хвост. И тогда убьют всех. Нас, Яську, мелких и Сивого добьют. А то и туда заявятся. Ты этого хочешь, Вася?

Васян замотал головой, сопя.

— Стреляй, — приказал я. — В голову. Чтоб не мучался. Это милосердие, Вася. Тот, с животом, все равно до утра не доживет, только намучается. Избавь его.

Васян, белый как мел, подошел к хрипящему бандиту. Рука его с Бульдогом ходила ходуном.

— Давай! — рявкнул я. — Не тяни!

Васян зажмурился, отвернул голову и нажал на спуск.

БАХ!

Тело дернулось и затихло. Васян выронил револьвер и отскочил, его начало рвать.

Я повернулся к Коту.

Тот смотрел на меня исподлобья, в глазах страх пополам с решимостью.

— Твоя очередь, Кот. Этот, — указал я на воющего подранка, — навел их на нас. Из-за него у тебя башка пробита. Из-за него Упыря чуть не зарезали. Вали его наглухо.

Лошадь попытался вскочить, но Кот, вдруг оскалившись, шагнул вперед. В нем проснулась уличная злость.

— За Куклу, сука... — прошипел он.

Он даже не отвернулся. Выстрелил в упор, глядя врагу в лицо. Лефоше дал осечку. Лошадь закричал, пытаясь отползти. Кот взвел курок снова.

БАХ!

Патлатого отбросило назад, он ударился затылком о ящик и сполз, оставляя кровавый мазок на дереве.

Кот стоял, опустив дымящийся ствол, и тяжело дышал. Его трясло.

Я подошел, забрал у него оружие. Положил руку на плечо.

— Нормально, — сказал я ровно, хотя внутри самого мутило. — Тяжело в ученье — легко в бою. Вам и не такое еще придется делать, если хотим выжить в этом городе.

Митрич в углу перекрестился, но промолчал. Он был поживший, он все понимал.

— А теперь, — я спрятал револьверы, — убираем жмуров. В Неву их. И валим отсюда. Быстро.

Когда черная вода Невы сомкнулась над последним трупом, я выдохнул с облегчением. Концы в воду, в буквальном смысле.

— Сворачиваемся! — скомандовал я, вытирая руки снегом. — Времени нет. Если кто услышал пальбу — городовые будут здесь с минуты на минуту. Да и бегунки сбежали.

Мы действовали быстро, как муравьи, которым разворошили муравейник. Страх прошел, осталась только злая, колючая энергия.

— Кот, Упырь, вы, два инвалида, пешком в приют. Огородами, тенями. Если патруль — падаете и прикидываетесь пьянью или мертвыми. Дойдете?

— Доковыляем, — скрипнул зубами Упырь, прижимая перевязанную руку к груди. — Чай, не барышни.

— Добро. Васян!

Здоровяк, все еще бледный после расстрела, вздрогнул.

— Телегу бери. Но пустую! Никакого барахла. Лишь мелких к тебе и в приют. Понял?

— Понял, Сень, — кивнул Васян, забираясь на облучок. — А ты?

— А я с Митричем. Водным путем пойдем.

Мы споро погрузили в ялик нехитрый скарб: закопченный чайник, котелок, мешок с инструментом, уцелевшую еду и пару узлов с тряпьем.

— Ну, с Богом, — перекрестился Митрич, отталкиваясь веслом от берега.

Ялик скользнул в темноту. Течение подхватило нас, унося прочь от проклятого сарая.

На воде было холодно. Ветер пробирал до костей, выдувая остатки тепла. Я сидел на корме, кутаясь в куртку, и смотрел на проплывающие мимо огни набережных. Город спал, равнодушный к тому, что только что произошло.

Митрич греб ровно, мощно, в такт дыханию. Старая школа.

— Лихо ты их, Сенька... — нарушил он молчание, когда мы отошли подальше. — Кто ж это был-то? Кому ты так хвост прищемил?

— Козырю, — коротко ответил я. — Это его быки были. А наводку пожарники дали, с которыми мы у Морского собора сцепились.

Митрич присвистнул и сунул весла в воду поглубже.

— Козырь... Это дело дрянь. Этот упырь половину Лиговки держит. С ним сцепиться — что супротив ветра ссать.

— Выбора не было. Или мы их, или они нас.

Старик помолчал, глядя на темную воду.

— Понимаю. Сам я... тоже ученый. Был у меня случай, года три назад. Тоже с артелью одной портовой не поделил заказ. Контрабандисты, чтоб им пусто было. Подстерегли ночью, ребра переломали, ялик мой первый сожгли... Еле оклемался тогда. С тех пор и живу бобылем, стараюсь не отсвечивать. А ты, вишь, зубастый оказался. Молодой, а хватка волчья.

— Жизнь заставит не так раскорячишься, — буркнул я.

— Это верно... Слышь, Сень, а тебе ночевать-то есть где? В приют сейчас не сунешься, ворота заперты, поди, да и наследишь там с инструментом.

— Придумаю что-нибудь, — уклончиво ответил я.

— А давай ко мне? — вдруг предложил Митрич. — Тут недалеко. Заодно и чаю попьем, согреемся. А то зуб на зуб не попадает.

Я прикинул варианты.

— Веди, Сусанин.

Митрич налег на весла, и ялик, качнувшись, свернул в широкое, темное устье Охты. Здесь пахло иначе — не парадным гранитом, а заводской гарью, гнилой древесиной и мазутом. По берегам темнели громады кирпичных корпусов, трубы тыкали в небо черными пальцами.

— Вон она, красавица моя, — кивнул Митрич в темноту.

У берега, в тихой заводской протоке, чернела огромная туша. Баржа. Старая, деревянная, почерневшая от времени. Либо она сама намертво села на мель, либо ее специально вытащили носом на илистый берег, чтобы не унесло. Такие посудины часто бросали гнить, и в них тут же заселялся всякий люд: артельщики, сезонные работяги, беглые. Дешево и сердито.

Мы причалили к замшелому борту.

— Залезай. — Митрич ловко закрепил фал.

Мы поднялись на палубу. Доски под ногами скрипели и опасно прогибались.

— В казенку прошу, — старик распахнул низкую дверцу кормовой надстройки.

Внутри было тесно, но на удивление уютно. Митрич запалил керосинку. Желтый свет выхватил из темноты низкий потолок, закопченные стены, узкую койку, застеленную лоскутным одеялом, и маленький столик, привинченный к полу.

Пол под ногами едва заметно ходил ходуном — баржа все-таки была на плаву кормой.

В нос ударил густой, настоявшийся запах: смесь дешевой махорки, жареной рыбы, старой, мокрой пеньки и чего-то кислого. В красном углу тускло поблескивал оклад иконы Николая Чудотворца. А рядом на гвозде висел старый, рассохшийся штурвал — видимо, память о былой морской жизни.

— Располагайся. — Митрич скинул тулуп. — Сейчас чайку сделаем.

Он засуетился у маленькой печки-чугунки, выводящей трубу прямо в окно.

— Давно ты здесь? — спросил я, оглядываясь.

— Второй год кукую, — отозвался старик, гремя заслонкой. — Место тихое, заводские не гоняют, я им иногда рыбки подкину или сторожем подсоблю. Одно плохо — зима. Боюсь я, Сенька. Лед встанет — может раздавить старушку. Корпус-то гнилой. Трещит по ночам так, что аж жутко.

Я взял кружку с горячим чаем, обхватил ее ладонями, чувствуя, как тепло расходится по телу.

— А трюм? — спросил я. — Большой?

— Ого-го! — Митрич развел руками. — Там полк солдат спрятать можно. Только сыро, вода на дне стоит. Я туда не лажу, крысы с кошку размером.

Я посмотрел на Митрича. Старик выглядел уставшим. Морщины, седина, руки дрожат после стрельбы. Не для него эта война. Тяжело ему с яликом по Неве шнырять.

— Слушай, Митрич, — начал я издалека. — Ты мужик мировой, спас нас сегодня. Но ведь не мальчик уже. Тяжело тебе тут одному куковать. Холод, сырость, крысы эти... А ну как лед и правда раздавит?

Митрич вздохнул, прихлебывая чай из блюдца.

— А куда ж мне деваться, Сень? На квартиру денег нет. В богадельню не хочу.

— А если помечтать? Чем бы занялся, если бы возможность была?

Глаза старика вдруг загорелись молодым, шальным блеском.

— Эх... — Он мечтательно закатил глаза. — Кабы возможность... Я б, Сенька, трактир открыл. Или портерную, у воды. Небольшую такую, столов на пять. Чтоб чисто было, скатерти белые. Я ж коком на флоте служил, уху варить умею — ум отъешь! Стоял бы за стойкой, рюмки протирал, половым подзатыльники отвешивал, чтоб, значитца, не воровали... Вот это была бы жизня! И сам при деле, и люди уважают. Трактирщик — это фигура!

Он замолчал, грустно усмехнувшись, и махнул рукой.

— Да только где ж денег взять? Это ж капитал нужен, патент...

Я поставил кружку на стол. Звук получился весомый.

— Будет тебе трактир, Митрич.

Старик уставился на меня, не веря ушам.

— Ты шутишь, что ли? Откуда?

— Не сразу. Но будет. Слово даю. Мы сейчас дело одно раскручиваем... Если выгорит — помогу. Мне свой человек в таком деле нужен. Надежный. Чтоб место было, где встретиться, поговорить без лишних ушей. Твоя портерная — идеально подойдет. Да и мне частичка в карман упадет.

Митрич смотрел на меня, как на икону Николая Угодника. В его взгляде появилась надежда — робкая, но живая.

— Сенька... Да если так... Я ж для тебя...

— Но ты нам тоже помоги, — перебил я, возвращая разговор в деловое русло. — Баш на баш.

— Все, что скажешь!

— Помнишь, ты про склады говорил? Кокоревские?

— Ну.

— Мы их навестим. Скоро. И если все пойдет по плану, у нас будет много мануфактуры. Сукно, шерсть. Хороший товар. Кое-что нам нужно, кой чего тебе. Но далеко не все.

Я наклонился к нему через стол.

— Мне нужен покупатель, Митрич. Но не барыга с Апрашки, который за копейку удавится. И не мазурики с Сенной. Мне нужен серьезный человек. Купец, артельщик, портной — плевать. Главное, чтобы взял оптом, заплатил честно и лишних вопросов не задавал. Есть у тебя такие на примете?

Митрич задумался, почесывая бороду. Лоб его прорезали глубокие морщины.

— Мануфактура, говоришь... Серьезные люди... — бормотал он. — Есть один человечек. Грек. Спирос зовут. Мужик тертый, но слово держит. Если товар добрый — возьмет. И цену даст настоящую.

— Вот это уже разговор. — Я хищно улыбнулся. — Как товар будет на руках — сведешь меня с ним.

— Сведу, — твердо кивнул Митрич, протягивая мне широкую, мозолистую ладонь. — Клянусь бородой святого Николая, сведу!

Мы ударили по рукам. Баржа скрипнула гнилыми шпангоутами, словно подтверждая сделку. За окном занимался серый петербургский рассвет, обещая новый, тяжелый, но прибыльный день.

Чай допили быстро, обжигаясь, но с чувством. Тепло разлилось по жилам, слегка притупив мандраж после стрельбы.

— Пора, Сенька. — Митрич с стуком поставил кружку на стол. — Ночь не резиновая. Скоро светать начнет, а нам светиться на воде резону нет.

Мы выбрались из уютного, пропахшего махоркой нутра баржи обратно на палубу. Холод тут же вцепился ледяными когтями.

Отчалили тихо. Митрич греб без всплесков, весла входили в черную маслянистую воду, словно нож в масло. Сразу было видно — мастер. Я сидел на корме, придерживая мешок с инструментом, и смотрел по сторонам.

Река жила своей ночной, опасной жизнью. Где-то гудели буксиры, перекликались сторожа на пристанях.

— Пригнись! — вдруг сипло шепнул Митрич, резко налегая на левое весло.

Я послушно сполз на дно ялика.

Из тумана, со стороны Литейного, вынырнул хищный силуэт. Паровой катер. Речная полиция. На носу горел яркий прожектор, шаря лучом по воде, труба плевалась искрами.

— Водяные... — процедил Митрич. — Ищут кого-то. Может, и нас.

Катер шел быстро, поднимая волну. Луч прожектора скользнул по набережной, выхватил кусок гранита, причальные кольца... Еще немного, и он нащупает нас посреди реки, как муху на скатерти.

Но Митрич знал свое дело.

— Держись, — шепнул он.

Ялик резко вильнул в сторону и юркнул в густую тень огромного, неуклюжего сооружения, пришвартованного у берега. Это была плавучая прачечная — длинная деревянная барка с надстройками, откуда даже ночью тянуло щелоком, мылом.

Мы замерли, прижавшись бортом к склизким доскам. Катер пропыхтел мимо. Луч прожектора мазнул по крыше прачечной, но нас в мертвой зоне не зацепил. Волна от него качнула ялик, ударив о борт барки, но звук потонул в шуме паровой машины.

— Пронесло, — выдохнул я. — Лихо ты, Митрич.

— А то, — усмехнулся старик в бороду. — Я тут каждую щель знаю. За этой прачечной я от таможни не раз уходил. Они ж, дураки, по фарватеру прут, а я по кромке, по теням...

Мы двинулись дальше. Впереди, перекрывая небо черной аркой, вырос Литейный мост. Вода под ним бурлила, закручиваясь в воронки. Течение здесь было дурное, с характером.

— В центре не пойдем, — пояснил старик, перехватывая весла поудобнее. — Там водовороты крутит, затянет — не выгребешь. Держись за леер, Сенька, сейчас болтанка будет.

Он направил ялик хитро — не прямо, а наискосок, подрезая струю. Нас швырнуло в сторону, ялик накренился, черная вода плеснула через борт, обдав ледяными брызгами. Но Митрич, кряхтя от натуги, выровнял лодку мощным гребком. Мы проскочили опасное место буквально в метре от каменного быка моста, где вода ревела, разбиваясь о волнорез.

— Фух... — выдохнул старик, когда мы вышли на спокойную воду Фонтанки. — Прошли. Злой нынче Литейный, воды много...

Дальше шли спокойнее. Фонтанка была уже, тише. Гранитные берега нависали с двух сторон, скрывая нас от ветра.

Вскоре показался знакомый силуэт Чернышева моста с его башенками. У спуска к воде темнели две фигуры.

— Наши, — определил я. — Ждут.

Митрич подогнал ялик к ступеням. Кот и Упырь, продрогшие до синевы, топтались на месте, хлопая себя по бокам.

— Сень! — Кот кинулся к нам, помогая причалить. — Мы вот тут, ждем. В приют не сунулись.

— Принимайте груз. — Я выбрался на гранит, разминая затекшие ноги. Мы быстро выгрузили наше барахло: чайник, инструмент, пару узлов. Много места это не заняло.

Я повернулся к старику. Он сидел в лодке, опираясь на весла, и смотрел на меня.

— Ну все, Митрич, — сказал я, похлопав ладонью по борту ялика. — Принимай аппарат. Ялик твой. Владей.

В глазах старика блеснула влага. Он провел рукой по планширю, словно гладил живое существо.

— Спаси тебя Христос, Сенька... — Голос его дрогнул. — Кормилица она мне. Без лодки я как без рук. Уж я ее просмолю, законопачу... Как новая бегать будет!

— Будет, — кивнул я. — Ладно, бывай. Нам пора.

Я подхватил мешок с инструментом.

— Сень! — окликнул меня Митрич, когда мы уже поднялись на пару ступеней.

Я обернулся. Старик смотрел на меня уже без умиления, серьезно и деловито.

— Ты это... про уговор-то не забудь. Склады Кокоревские. Долг на мне висит, Сень.

— Помню, — твердо ответил я. — Все сделаем. В следующую ночь пойдем на дело. Готовь своего грека. Товар будет.

— Добро, — кивнул Митрич. — Буду ждать весточки.

Он оттолкнулся веслом, и ялик бесшумно скользнул в темноту, под арку моста. А мы остались на пустой набережной — трое уставших, замерзших, но живых волков.