Цепная

Дворец Еноха Осборна, наводивший на мысль о циклопическом пчелином улье, стоял на пересечении границ Мексики, КША и Суверенного Техаса. Эта могучая крепость уходила глубоко под землю и служила прибежищем для беззаконников, складом контрабанды и борделем, где утомлённые войной и мором мужчины могли развлечься с исправленными и натуральными невольницами на любой вкус.

Сбежать из Дворца Осборна пытались многие.

Ближе всех к свободе подобралась рабыня, которую звали Грейс.

***

В промежутках между выступлениями её, как правило, приковывали цепью к высокому металлическому столбу. В этой цепи — она давно пересчитала — было тридцать восемь звеньев. Но ещё больше их было в цепи евгенических скрещиваний.

Вдоль позвоночника у неё тянулось наборное клеймо из точек, линий и геометрических фигур, оттиснутое в раннем детстве — она этого даже не помнила. Знающий человек мог прочитать в этом клейме возраст, расу, породу, поведенческие характеристики и другие параметры особи.

Прочитав её клеймо (вдоль линий долго водили не то палкой, не то сухим моровым пальцем), покупатель охотно выложил за рабыню пригоршню союзного серебра.

По слухам, её продали дорого.

— Ты — на сцену через пятнадцать минут! Сегодня танцуешь, завтра — дерёшься.

— Больше никогда... — зашептала она, теребя тугой ошейник. — Больше никогда...

За годы повторений эти слова обесценились, став чем-то вроде молитвы, которую читают бездумно, по привычке.

Во Дворце она некоторое время жила безымянной — прошлые имена сами собой забылись, — а вскоре ей, как и прочим рабам и рабыням, выдали имя, соответствующее задаткам и навыкам. Её назвали Грейс — грация. Хорошее имя. Гораздо лучше, чем Слизень, Дешёвка или Стыдобище. Какими именами звали рабынь для обслуживания клиентов за красной ширмой, нечего и говорить.

Танцевала она и вправду хорошо.

Медленно поднялась решётка. В камеру вразвалку вошёл евнух со стайкой служанок. Как всегда, они страшно торопились: кроме приближённых хозяина, никто во Дворце не имел роскоши ходить спокойным шагом.

Грейс сняли с цепи и вывели на середину комнаты в круг света, бьющего откуда-то сверху. Она привычно расставила руки и ноги, закрыла глаза. Со всех сторон накатили холод и ощущение мерзкой влаги — служанки (они были беспородные и для увеселений не годились) протирали её тело надушенной водой.

После этого тело нарядили: серьги, цепи, пара колец на пальцы рук и ног. Украшений немного, они должны были лишь подчёркивать характеристики тела: длинные стройные ноги, узкую талию, крепкий рельефный живот, упругие грудь и зад — плоды тренировок и кропотливой селекции.

— Танцуй, мой ласковый ребёнок, — прошептала ей старуха-служанка, дрожащими пальцами сражаясь с застёжками на серьгах. — Вознаграждай, преобладай, мой ласковый ребёнок…

Как и многие обитатели Дворца, старуха с трудом изъяснялась на английском, невпопад подменяя слова.

— Всё починится, — сказала старуха. — Всё починится.

Служанки ушли. Грейс вслушивалась в гулкое эхо из-за стены, лишь намекавшее на чьё-то присутствие. Солнечный свет просачивался сквозь решётку в потолке, дробясь на пыльные квадраты.

И тут удар гонга — началось! Грянули духовые, решётка резко взлетела вверх. Дальнейшее давно свелось к инстинкту, будто Грейс родилась с умением соблазнительно танцевать, как райская птица с рождения знает свой брачный танец.

Вдох — выдох — вдох — выдох — отойти к стене — приготовиться — разбежаться — оттолкнуться — выскочить из клетки на сцену.

Кувырок — лечь на живот — тряхнуть головой, отбросив волосы — выгнуть спину — обвести взглядом зрителей — медленно облизать губы.

Глаза привыкают к свету, из сумрака проявляются лица. Грейс нашла взглядом своего хозяина: сидя в собственной ложе, высоко над зрителями царил и правил Енох Осборн. Он любил смотреть и любил, чтобы девушки смотрели на него.

Всякий раз, когда ей приходилось выходить на эту сцену, раздвигать ноги перед гостем Дворца, прислуживать на застольях, изображать живое украшение или бороться с другими рабынями в яме — всякий раз Грейс надеялась, что это, наконец, случится.

В тот день всё было как всегда: трели музыкантов, удушливые благовония, напряжённо-внимательные лица гостей. Она — их развлечение, как это было бессчётное множество раз. Лишь одна вещь была не на месте.

Никто не обратил внимания на охранника-евнуха, стоявшего у дальнего конца сцены. Никто не заметил, как неумело толстяк прилаживал на пузо сбрую с ножнами. Никто не подумал о том, что танцовщица, не стеснённая цепью, может протанцевать в его сторону достаточно быстро

и выдернуть у него из ножен

обоюдоострый

длинный

нож!

— Заткните музыку! — крикнула Грейс, отскочив на середину сцены. — Пусть бросят чёртовы дудки!

Она уткнула нож себе в солнечное сплетение. Хватило бы лёгкого нажима, чтобы сталь прорвала её нежную, хрупкую и — главный аргумент — чрезвычайно ценную плоть.

Не решаясь что-то предпринять, охранники переводили поросячьи глазки с рабыни на её хозяина, невозмутимого Осборна. Никто ничего не делал. Казалось, в этом шатком положении застыл весь мир, и в том же положении просуществует вечно, пока песчаный ветер техасской пустыни не сточит и Дворец, и всех его гостей.

Крепко держась за рукоять ножа, всё ещё направленного ей в грудь, Грейс заговорила:

— Если охрана!.. — голос сорвался на писк.

Гости зашлись смехом, а их освещённые светом жаровен лица затряслись в полутьме роем зловредных призраков. Среди размывшихся лиц проявилась и блеснула бронированная маска охотника за головами.

— Если охрана не отойдёт… — горло саднило, Грейс как будто разучилась говорить. — И не опустит оружие… Я убью себя! И у Осборна станет на одну игрушку меньше!

Услышав этот её ультиматум, Енох Осборн засмеялся. Его раскатистый утробный хохот ни с чем нельзя было спутать — кто слышал его однажды, пронёс в памяти до самой смерти. Встав у края ложи и нависнув над сценой, хозяин Дворца что-то пророкотал на своей непереводимой смеси английского с испанским.

Стоявший подле него исправленный карлик с медным раструбом на месте рта взревел:

— Могущественный Енох Осборн спрашивает, чего хочет это блеющее мясо?

— Передай Осборну, — прокричала Грейс, понемногу обретая голос, — что это мясо хочет исполнить новый номер! Я требую поединка! Настоящего, не возню в яме! И если выиграю, он даст мне свободу! Как вам такое предложение?!

Гости захлопали в ладоши. «Ставки! Ставки!» — заскандировал, казалось, весь Дворец.

На лишённом мимики лице Еноха Осборна нельзя было ничего прочесть: с тем же успехом он мог быть механической куклой, приводимой в движение кем-то из-за кулисы. Наконец, он что-то сказал карлику-громкоговорителю, и тот проревел:

— Мясу дозволен поединок! Пускай предсмертные корчи потешат наших гостей!

Едва карлик выкрикнул последнее слово, как Осборн поднял руку, отдавая приказ охране.

Напряжённая до предела, Грейс уловила, как позади неё завибрировал воздух. Отпущенный ей отрезок времени был мал — так мал, что ему не нашлось бы названия. Но, вынужденная всю жизнь тренировать своё тело, ухаживать за ним и слушать его сигналы, Грейс смогла добиться от себя невозможного.

Правую руку в сторону — подбросить нож — поймать его лезвием вверх — сжать крепче — развернуться — присесть — ударить снизу вверх.

Евнух ещё не понял, что с ним случилось, а кривая багровая полоса уже расчертила его от паха до подбородка. Но стоило поверженному противнику упасть на песок арены, как Осборн отдал новый приказ, и на этот раз сыграл нечестно: к Грейс ринулись все охранники. Все, разом, полные решимости её убить.

Их было слишком много. Вывернувшись из-под ударов, Грейс смогла порезать одному из них руку, но и только. Вот её ударили в лицо, в живот, а третий удар — тяжёлый и яростный — пришёлся в голову.

Когда Грейс разлепила веки, она увидела, что Дворец завалился набок, а к ней, как-то удерживаясь на крутом склоне, шагает охранник. Приблизившись, он занёс над ней копьё.

Грейс закрыла глаза.

Тут земля задрожала под чьими-то шагами. Грохнул выстрел.

Грейс заставила себя открыть глаза.

Над трупом застреленного в затылок охранника стоял охотник за головами в засаленном пончо и железной маске. Лихо прокрутив в ладони револьвер с невообразимо длинным стволом, он убрал его в кобуру и предложил Грейс руку. Из-за маски донёсся глухой голос:

— Dame tu mano, valiente señorita.

Хозяин Дворца загрохотал, и карлик-глашатай взревел:

— Могущественный Енох Осборн возмущён! Как ты посмел натравить своего охотника?

Распорядители навели на трибуны прожектор, и в круге света оказался один из гостей: мужчина преклонных лет, лощёный, со смуглым лицом и блестящими от помады волосами.

— Le di mucha plata a la victoria de esta chica, — сказал мужчина звучным голосом оперного певца. — El trato fue por una sola pelea, y ella la ganó. El gran Osborn cumple su palabra, ¿no es así?

Грейс не знала испанский, но слова «chica», «ganó» и «palabra» кое-как сложились вместе. Вероятно, мужчина сказал: в первом поединке девушка всё-таки победила; слово надо держать.

Енох Осборн молчал. Разгорячённая этим неожиданным и захватывающим дивертисментом, публика неистовствовала: свист и крики поддержки явно были на стороне Грейс и против Осборна, никак не наоборот. Выдержав паузу, Осборн неопределённо махнул металлической рукой, поднялся со своего насеста — не без помощи слуг — и покинул ложу. Зал взорвался ликующими криками. Карлик объявил:

— Те, кто ставил на победу рабыни, получат свой выигрыш! Сама же она получит свободу и завтра же покинет Дворец, как и было обещано! Великодушный Енох Осборн держит слово! Не спешите расходиться: следующим номером в смертельной схватке сойдутся человек-осёл и женщина с тигриной кожей! Наслаждайтесь представлением! И делайте, делайте ваши ставки!

***

Из-за горизонта вырастали плоские крыши Эль-Пасо.

Всю дорогу до города всадник молчал. Сидевшая позади него Грейс крепко держалась за петли, притороченные к седлу, и не смела заговорить.

Это был один из ковбоев на службе Осборна, молодой, спесивый, с красным родимым пятном во весь подбородок. Грейс как-то случилось обслуживать его за красной ширмой. Он тогда был только что с перегона и, конечно, не подумал о том, чтобы помыться или хотя бы сменить рубашку. Пока он пыхтел на Грейс, от него отчаянно несло козлятиной, а после всего он разрыдался и принялся по-детски утирать слёзы кулаками. Натянув на себя простыню, Грейс затихла в ожидании наказания за какую-то неизвестную провинность, но он просто погнал её из комнаты, так и не переставая рыдать.

Ковбой осадил лошадь там, где резко заканчивалась пустыня и начинался город. Дремавший в тени навеса караульный при виде них замотал головой, но, услышав слово «Дворец», подобрался, густо сплюнул на песок и дёрнул уголком рта: проезжайте. Они миновали увитые колючей проволокой ворота, возле которых, обложенный мешками, стоял пулемёт Гатлинга.

Ковбой ссадил Грейс с лошади и лихо ускакал обратно, не удостоив её ни словом, ни взглядом. Когда Грейс осознала, что сумка с пожитками стала непривычно лёгкой, ковбой уже скрылся из виду.

На дне сумки остался лишь укрытый ножнами кинжал — тот самый кинжал — и больше ничего.

Грейс беспомощно оглянулась на пустыню. Песок быстро запорошил следы копыт, будто ни лошади, ни плаксивого ковбоя с родимым пятном, ни Дворца никогда и не было, а мир начинался — или заканчивался — прямо у её ног. Впереди было сплошное полотно песка, а выше — сплошное полотно неба. Там, где смыкались две эти бесконечности, дрожала раскалённая чёрная линия.

Пристроив сумку к поясу и набросив на голову капюшон — во Дворце ей выдали чёрную тунику, — Грейс побрела в сторону города.

Город был раскалён. Даже через подошвы сандалий Грейс чувствовала жар от нагретых камней. Тут всего было чрезвычайно много: людей, лошадей, прилавков, вывесок. Будто в попытке заболтать неуютную действительность, люди непрерывно и громко разговаривали. Были здесь и белые, и мексиканцы, и чёрные. Едва ли не каждый третий был поражён мором: одним болезнь лишь скрючила пальцы, другим — целиком конечности, третьим раздувала отдельные мышцы на спине или шее так, будто в них закачали воздух.

Вдоль стен, как экспонаты гипотетической антивоенной выставки, сидели ветераны последних войн со всеми увечьями, какие можно было себе представить. Безрукие, безногие, обожжённые, они тихо переговаривались между собой, бряцая блюдечками для подаяний. От их сборищ шёл густой гнилостный дух. Среди ветеранов попадались и исправленные. Увидев их убогие протезы и приращения, Грейс подумала о двуротой и двуязыкой Пруденс, о Дезайер, Кэндис и других рабынях, которых на деньги Осборна всячески исправляли под затейливые запросы местных мужчин.

Дорогу Грейс вдруг перегородил человек, один вид которого заставил её остановиться: на нём был резиновый фартук, высокие перчатки и шлем в мелкую сетку. Запустив руку в ящик, который нёс, он выудил оттуда на пальце огромную пчелу. Он стал тянуть руку к Грейс — как бы предлагать ей пчелу, но кто-то из прохожих прогнал его.

— Мисс! Не местная, что ли? Они колют своими пчёлами, а потом денег требуют! И всё равно ж не поможет. Сыну вот не помогло моему…

Блуждая по улицам, она вышла к зданию с вычурной башней, над которой хлопал флаг Суверенного Техаса — одинокая звезда на синем поле. Вдоль щербатой каменной ограды шла колонна солдат в ярко-синей форме, какую Грейс раньше не видела. Среди солдат не было ни исправленных, ни скрюченных мором. Завидев Грейс, один из них крикнул, непривычно растягивая гласные: «Благословите меня, сестра!» Очевидно, Грейс в своей тунике напоминала монашку.

Солдаты прошли мимо, сопровождаемые нищими, детьми и прихрамывающими собаками. Когда колонна прошла мимо, взгляду Грейс открылись объявления, висевшие в раме за расцарапанным стеклом. Она стала читать.

Утомившись жарой и разноголосицей, Грейс толкнула первую попавшуюся дверь под вывеской и попала в безлюдный и тихий салун. Она села за дальний столик и прислонилась к восхитительно прохладной каменной стене. В тишине, полумраке и прохладе Грейс остро ощутила усталость и желание прилечь. Она не спала больше суток — с того дня, когда танцевала перед Осборном в последний раз.

— Что будете заказывать?

Перед Грейс стоял один из неудачно исправленных. Очевидно, хозяева хотели дать мальчишке пару дополнительных рук, но на хирургическом столе что-то пошло не так, и теперь сквозь прорези в одежде у него торчали две лишние, неестественно скрученные конечности — живые, но бесполезные.

— Не пялься, не в цирке, — грубо сказал мальчишка, перехватив взгляд Грейс. — Заказывать будешь?

Платить было нечем — все её пожитки увёз плаксивый ковбой — но чувство голода, непривычное и пугающее, заставило Грейс спросить:

— Может, вы примете это? — она потянулась к сумке, но вовремя спохватилась. — У меня есть… кинжал. Хорошая сталь. Наверное…

— Никакого бартера! — мальчишка энергично замотал головой, и лишние руки зашлёпали по его бокам. — Доллары, конфедератские доллары, песо, охотничьи облигации…

Грейс встретилась взглядом с барменом — тот, не мигая, наблюдал за ними из дальнего конца помещения.

— Можно я тут немного посижу?

— Нельзя, — отрезал мальчишка. — Заказывай или поди вон.

Тут раздался бойкий молодой голос:

— Эй, Шива недоделанный! Принеси сеньорите чего-нибудь, да поживей!

Подвинув мальчишку, незнакомец сел напротив Грейс. Это был мексиканец лет тридцати на вид, но Грейс плохо определяла возраст, ей все казались старше неё. Для этих мест он был удивительно ухожен: щёгольский белый костюм с вышивкой, подстриженная бородка, на шее серебряная цепь, перстни. Так выглядели самые выгодные гости Дворца.

— Никогда не любил исправленных, — заявил он. — Отвратные они.

— Спасибо, но мне ничего не нужно, — проговорила Грейс, глядя в стол. — Я пойду…

— Да погодите вы, право! — добродушно засмеялся мексиканец. — Ну куда вы пойдёте в такое пекло, да ещё и в чёрном вся. Составьте мне компанию. Рауль Пакито, будем знакомы!

Он протянул ей левую руку. Правая его рука была затянута в перчатку и имела странные очертания — бугристая, будто набитая камнями. Он скорбно поднял обезображенную руку:

— Мор! Уж не знаю, как, но удалось остановить, ниже ладони не пошло. Вот поэтому я так наряжаюсь, надо же как-то это уродство компенсировать!

Повисла пауза. Грейс не сразу сообразила, что теперь должна представиться она. Из памяти у неё вынырнуло одно из старых имён, которым её называл предыдущий хозяин.

— Я Джейн.

— Джейн? — он поднял бровь. — Вы либо выглядите на три-четыре своих возраста, либо вы не из Конфедерации.

— Что вы имеете в виду, сэр? Не понимаю.

— Это к лучшему, сеньорита, что не понимаете. — Рауль сцепил руки на груди. — У конфедератов интересные порядки: всех детей там называют Джейн или Джон, а настоящие имена дают только тем, кто прошёл инициацию. Кто не прошёл, тех изгоняют, а иногда даже убивают. Да, да. Так что либо вам лет пять, что сомнительно; либо вы не прошли инициацию и при этом остались живы; либо вы родились не в конфедератском штате.

Он уставился на Джейн, и хотя она привыкла, что во Дворце на неё глазеют, под взглядом этих маленьких, чёрных, внимательных глаз ей стало неуютно.

— Впрочем, это не моё дело! Важнее не откуда мы, а куда шагаем, ведь правда? Так как же, сеньорита Джейн, вы оказались здесь, — Рауль вложил в это слово столько презрения, что Грейс невольно улыбнулась, — одна, без друзей и денег? Вы, конечно, можете не отвечать, если не хотите. Мы ведь просто беседуем.

Закинув ногу на ногу — сверкнули пряжки на туфлях — и отвернувшись, будто ответ его вовсе не интересует, Рауль рассеянно пригубил кофе из крошечной чашечки.

Ей не хотелось рассказывать свою историю первому встречному. Она и дня не провела на воле, а уже напрашивается на чью-то помощь. Но вежливое обхождение, которого Грейс за всю свою жизнь видела так мало, притупило её бдительность.

— Меня обокрали, — призналась она. — Денег не осталось совсем. Я так хотела… приехать в город, и вот я здесь, но теперь и не знаю, как дальше быть.

Неудачно исправленный мальчишка, путаясь в своих многочисленных руках, выложил на их стол с десяток блюдечек с закусками, от одного вида которых у Грейс потемнело в глазах. Она села ровно, выпрямила спину и сложила руки перед собой.

— Что же вы, ешьте! — улыбнулся Рауль.

— Можно? – спросила Грейс.

Тут в его глазах что-то изменилось, но Грейс не придала этому значения.

— Можно, — сказал он так, будто предлагал ей вскрыть карты. — Ешь.

Получив разрешение, Грейс накинулась на еду. Она давно не бывала в таких местах, где люди вольны есть и пить без чужого на то дозволения. Пока она ела, Рауль молча смотрел на неё.

— Не благодари меня, — серьёзно сказал он. — И ничего не говори. Я всё понимаю. Я видел здесь много таких, как ты.

Он придвинулся ближе. В полумраке Грейс показалось, что свет отражается в его глазах и перстнях, и вот уже у него не два глаза, а шесть, и некоторые из этих глаз — на ладонях.

— Эль-Пасо — гадкое место. Как и весь Суверенный Техас. Тебе здесь не место, Джейн. Плясать под их дудку ты больше не будешь. Обещаю.

Бросив на стол пару «дырявых» долларов — во Дворце такие нанизывали на цепочки и носили вместо настоящих украшений — Рауль встал и церемонно предложил ей руку.

— Мы покидаем Техас. Завтра же.

***

Ночь опускалась на пустыню, принося с собой прохладу, заглушая звуки, затирая тени.

Рауль привёл Грейс на окраину города к ничем не примечательному амбару, контуры которого едва можно было различить на фоне звёздного неба. Он постучал в ворота условным стуком, и изнутри ему ответили по-испански.

— Впускай уже! — сказал Рауль.

Дверь открыла женщина. Высокая и сухая, она была одета по-рабочему: грубые штаны с подтяжками, рубаха и очки-гогглы, делавшие её похожей на архетипического «безумного учёного» из романа в картинках — девушкам во Дворце иногда позволялось их рассматривать, если не было ни выступлений, ни клиентов.

— Монашку подцепил, Пакито? — женщина оглядела Грейс с ног до головы.

— Чушь несёшь, — раздражённо сказал Рауль. — Заходи, Джейн. Это Салли, мой компаньон. В глубине души она прекрасный человек, хотя поверить в это будет трудно.

Салли показала гниловатый оскал, сплюнула в сторону и бросила:

— Входите уже, мало ли кто шастает.

Внутри амбар напоминал не то бедняцкий дом, не то мастерскую. У стены было устроено подобие кухни, рядом лежала пара матрасов. Из тёмного угла выплывала телега, и всюду громоздились бочки и ящики с вензелем СТ — Суверенный Техас. Всё это смутно наводило на мысли о дороге, отъезде, бегстве.

— Извини нас за беспорядок, Джейн, — сказал Рауль. Он странно смотрелся, стоя в своём щегольском наряде посреди грязного амбара. — Вытаскивать тех, кто попал в беду — непростая работа. Поневоле запачкаешься.

— А вы многих уже... вытащили?

Салли заулыбалась:

— Да уж не один десяток, милочка! Так что не переживай. Ладно, — хлопнула она в ладоши, — щас организую вам пожрать. Располагайся, и всё такое..

Салли выкатила на свободное место большую бочку, поставила на неё, как на обеденный стол, тарелки с супом и пюре и наполнила стаканы чем-то пахучим.

Прикончив еду и выпив алкоголя, Грейс почувствовала себя лучше. Снаружи носился ветер, что-то высвистывая между досок амбара, но внутри было тепло и сухо. А главное — её шею не сдавливал ошейник! За ней по земле не волочилась цепь из тридцати восьми звеньев! Она делит трапезу с равными — или, во всяком случае, с теми, кому вряд ли придёт в голову её обижать.

— Выпьем ещё, — воскликнула Грейс, поднимая стакан. — За успех и за счастливую дорогу!

Рауль и Салли переглянулись с едва заметным удивлением.

— Хорошо сказано! — Рауль улыбнулся.

— Кстати, Джейн! — сказал он, с трудом отрывая кусок от подсохшей лепёшки. — Ты ведь, как я понял, не отсюда, и медицинской карточки у тебя наверняка нету. Боюсь я, что санитарный контроль может стать проблемой.

— Я не слышала про санитарный контроль, — растерялась Грейс. — Я видела постовых на въезде в город, это вы о них говорите?

Салли присвистнула:

— Не удивлюсь, если девка и про мор не слыхала.

— Постовые-то — ерунда, — продолжил Рауль, увлечённо макая хлеб в мясную подливу, — а вот санитарный контроль проверяет всех. Всех, кто прибывает и отбывает из Техаса. На мор и прочие неприятные штуки. Короче говоря, чтобы не взваливать на тебя лишние подробности, скажу просто: они тебя не выпустят за пределы Техаса, пока не удостоверятся, что ты абсолютно здорова.

Рауль выдохнул, как бы готовясь к чему-то неприятному и неизбежному. Отставив свою тарелку, он сказал:

— Нам нужно убедиться, что ты здорова, Джейн. Что мор к тебе не прицепился. Разденься, будь так добра.

Для Грейс не было ничего естественнее, чем снять с себя одежду по команде. Она даже не успела задуматься над тем, что делает: её пальцы в два счёта распутали узел на верёвочном поясе, и туника, скользнув по телу, тяжело осела на пол. Вслед за этим она сбросила бельё, которое во Дворце у неё отнять то ли забыли, то ли не осмелились — сбросила легко и быстро, как учили.

— Всё отлично, — Рауль устало потёр переносицу. — Я вижу, всё в порядке.

Салли, стоявшая у Грейс за спиной, вдруг сказала громким шёпотом:

— Клеймо!..

Рауль осадил её с неожиданной злостью:

— Ну-ка заткнись! Чего-то ты нынче разговорчивая. Опять принимала, да?

— Вы принимаете наркотики? — догадалась Грейс. — Это очень-очень вредно. Я видела, когда жила… Ну, раньше…

— Это не имеет значения, дорогая, — махнул рукой Рауль. — Не беспокойся. Одевайся, пожалуйста. Хотя, с моей стороны лицемерно было бы скрывать, что смотреть на тебя — истинное удовольствие. Одевайся, и пойдём со мной. Я тебе покажу кое-что.

Одевшись с не меньшим проворством, чем только что раздевалась — со сцены во Дворце полагалось уходить одетой — Грейс прошла вслед за Раулем в дальнюю часть амбара, занавешенную кое-как натянутым поперёк помещения полотном. Рауль галантно пропустил Грейс вперёд.

— Ничего себе! — вырвалось у неё.

Там стоял пустынный корабль. Мачтой он почти доставал до ската крыши, громадные колёса с лопастями были приподняты. Грейс никогда не видела кораблей своими глазами — только на картинках в книжках.

— Красавец, да? — Рауль похлопал здоровой ладонью по борту. — На нём мы пересечём плохие пески. Это лучший коридор из Техаса. Завтра один наш друг приведёт сюда лошадей, на них мы и довезём корабль до пустыни, а там раскроем парус, опустим колёса — только нас и видели. Здорово, правда? А сейчас — спать. Надо выспаться.

Он коснулся плеча Грейс.

— Не бойся. Ты не вернёшься во Дворец, это позади. Всё будет хорошо.

***

Проснувшись, Грейс увидела нависшее над ней лицо Салли. Ещё не сообразив, видит она это во сне или наяву, Грейс услышала разговор.

Салли: Какого хрена она проснулась, Пакито?

Рауль: Я всыпал как обычно. Слона бы свалило. Точно не спит?

Салли: Точно. Значит, резистентность. Великая вещь — селекция.

Рауль: Тогда коли её. Ни к чему рисковать.

Перед глазами блеснуло стекло. Грейс ударила наотмашь. Из руки у Салли вылетел и звякнул о стену тяжёлый многоразовый шприц.

— Вот же ж сука! — вскрикнула Салли.

Грейс вскочила с матраса и спиной ударилась в стену. Амбар будто поменял очертания, пока она не смотрела.

— ¡Basta! — прозвучал голос Рауля. — Ни к чему шуметь.

Он вышел из тени, всё такой же элегантный и красивый, но растерявший всю доброту, которую так щедро источал накануне.

— Джейн, мне не хочется портить столь великолепно устроенный организм. В наше время это слишком ценный материал. И чем сильнее мор, тем материал ценнее. Будешь сопротивляться, и я выстрелю в тебя успокоительным, ясно?

— Она меня поцарапала, Пакито! — взвизгнула Салли.

— Заткни пасть, — бросил Рауль. — Не до тебя. Джейн, мы можем и по-другому.

Из-за спины он достал широкое металлическое кольцо.

— Ты подойдёшь ко мне и попросишь надеть на тебя ошейник, как на маленькую послушную сучку. И всё у нас с тобой будет мирно и спокойно, правда?

— Сучке нужен ошейник, — хохотнула Салли, прикрывая ладонью царапину на щеке. — Сучке без ошейника нельзя.

Грейс не заставила себя упрашивать. Глубоко вздохнув, она привычно опустилась на колени и завела руки за спину.

— Вы правы, — нежно сказала она, глядя в пол. — Без ошейника нельзя.

Когда Рауль с ошейником подошёл достаточно близко, Грейс распрямилась, как пружина, и зажатый в её руке кинжал вошёл ему по рукоятку в горло; с глухим стуком клинок ударил в кость. Салли бросилась в сторону выхода, но кинжал пролетел это расстояние быстрее.

Взяв с бочки пустую бутылку — остаток дружеской трапезы — Грейс разбила её и с осколком медленно приблизилась к лежащему навзничь Раулю. Тот был мёртв. Салли же пыталась доползти до амбарных ворот — упорно, словно впрямь надеялась, что сумеет открыть их и сбежать.

— Я могу рассказать, кто ты... — прохрипела она, когда Джейн нависла над ней с осколком в руке. — Кто тебя вырастил... научу... читать клеймо...

Выпустив изо рта струйку тёмной крови, она затихла.

Лошадей в амбаре не было. Даже если бы Грейс как-то удалось подвести корабль к границе песков, для управления им требовалась целая команда, это понимала даже она.

Тут Грейс услышала какие-то глухие удары из-под земли. В полу отыскалась дверь в подвал. Там рядами стояло несколько высоких ящиков с прорезями для дыхания. В одном из них — с ярлыком «ВО ДВОРЕЦ» — сидела связанная по рукам и ногам девушка. У неё не было сил даже на то, чтобы говорить.

— Не бойся, не бойся — только и могла повторять Грейс, освобождая её от верёвок, растирая ей запястья, вливая в неё остатки вчерашнего алкоголя. — Пожалуйста, не бойся.

Вместе девушки открыли ворота амбара.

Неправду говорят, что страшно в темноте: при свете дня проступает всё то, чего не хотелось бы видеть. Вдоль дороги между амбарами катилась длинная крытая телега; на крыше сидел старик и звонил в колокольчик. Он выкрикивал: «Выносите мертвецов! Выносите своих мертвецов!» За телегой, вяло погавкивая, бежали собаки. Кругом был безумный, непонятный, полумёртвый город, а ещё дальше — пустыня, ничего.

У Грейс подкосились ноги. Привалившись к косяку ворот, она села и обхватила колени руками, а очнулась лишь когда почувствовала, что безымянная девушка целует ей руку.

— Что ты? Что ты, зачем?

Девушка целовала ей указательный палец. Этот палец выглядел не так, как ещё накануне — он слегка скрючился и разбух, как будто неумелый доктор решил исправить Грейс и вживил ей под кожу пальца россыпь мелких шариков.

Лелея тронутый мором палец Грейс, девушка что-то жалобно промычала.

— Не бойся, — повторила Грейс. — Я знаю, куда мы поедем. Мы поедем домой.

***

— Могущественный Енох Осборн говорит, что теперь никуда тебя не отпустит. Ты лучше всех.

Мягкий тёплый язык хозяина скользил по её спине, по коленям, по сгибам локтей, оставляя на коже влажные полоски слюны. Острый кончик находил и разглаживал каждую ложбинку. Затягиваясь из кальяна, Грейс выдыхала ароматный дым ему в рот. В ответ Енох Осборн тихо рокотал — то ли смеялся, то ли приговаривал что-то.

— Великий Енох Осборн доволен. Ты поступила правильно, что вернулась. Ты лучше всех, — говорил стоявший подле них карлик с начищенным до блеска раструбом на пол лица.

— Никогда, — шептала Грейс так, чтобы никто не услышал. — Больше никогда...