Чары на костях

Когда бы страх чего-то после смерти, —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным скитальцам, — волю не смущал,

Внушая нам терпеть невзгоды наши

И не спешить к другим, от нас сокрытым?

Так трусами нас делает раздумье,

И так решимости природный цвет

Хиреет под налетом мысли бледным,

И начинанья, взнесшиеся мощно,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия. Но тише!

Уильям Шекспир, «Гамлет»

перевод М. Л. Лозинского

13 день колуна

Зик поднял голову и заметил, что на небосводе матерь Солнце встретилась с тётушкой Луной. Она, бледная сестрица, как и всегда, следовала за богиней по Небу, желая вымолить незаслуженное прощение.

То, что они оказались на небе вместе, значить могло только одно: к закату у ворот Яровиди будут стоять череполицые.

Слишком рано. Он ещё не готов.

Зик обвязал поваленное деревце верёвкой и уложил его на сани, к хворосту. Из этой осинки мог бы получиться крепкий лук с широкими плечами и дивным древесным рисунком, такой, каким не стыдно подстрелить не только парочку хóждей, но и могучего зверя. Но в последние дни орудие само выскакивало из рук Зика, падало под ноги, стачивало больше, чем нужно, или, если его продолжали мучить работой, принималось кромсать пальцы.

Тень под ногами медленно росла. Зик уже пропустил дневную хвалу матери Солнца и мог не торопиться домой до самых сумерек. Возвращаться в острог не хотелось. Он думал ещё побродить по редкой рощице, засеянной всего поколение назад, может быть, выйти к берегу и, удерживая воротник тулупа, смотреть, как верхушки ледяных волн разбиваются о чёрные воды Бескрайнего моря.

Но вдруг Зик услышал в сотне шагов позади громкий, протяжный визг.

От звука этого нутро само завязалось в узел. Зик бросил верёвку, которой тянул сани по первому редкому снежку, ловким движением перекинул лук со спины.

Когда он покидал острог, не снимал тетиву: даже если портилась на холоде и приходилось чинить её по возвращению. Миг промедления снаружи может оказаться последним. К тому же, искать мертвеца здесь, в паре вёрст ходьбы от деревни, никто не станет. Меньше всего Зику хотелось вернуться домой изуродованным хождем да прежде времени отдать кости Луне.

Визг повторился, вспорхнула из подлеска стая перепуганных птиц.

Голос был всего один, но звучал надрывно, громко, будто кого-то резали наживую. Зик ещё раз повернулся, удерживая стрелу на полочке лука, пристально вгляделся в тьму малинника. Чёрные ветки похрустывали на ветру, и Зик пытался различить в звуках неверные шаги.

Внезапно всё умолкло: от ветра в ветвях до мышей, шуршавших в подгнившей листве, припорошенной снегом. Только редкие снежинки падали на землю с оглушительным звоном, а сердце Зика заходилось где-то у него в горле.

Один миг, второй.

Тихо.

Зик не стал дожидаться беды, перекинул лук на спину, подхватил верёвку от саней и поторопился домой.

Он вышел на опушку леса. Оставалось пересечь поля, тонкую снежную порошу, из которой пробивалась озимая пшеница, а он уже заметил одетого в чёрное мужчину, стоящего на стене. Зик узнал его по движениям и манере держаться, не видел, но был готов поклясться именем матери Солнца: тот оглядывал властным взором вороньих глаз то, что по случайности стало принадлежать ему.

Зик подтянул сани к воротам, и створки начали медленно распахиваться. Молодой мужчина в чёрном по имени Ван крикнул:

― Черепа идут!

Зик кивнул, не поднимая взгляда от следов-полумесяцев, которые чертили на снегу створки ворот. Ему не хотелось смотреть в глаза никому в этом проклятом остроге.

― Я слышал на посадках хождей, ― отозвался Зик. ― Они в стаю собираются.

Зик не смотрел на Вана, старшего сына рода Воронов, но знал, что густые светлые брови сомкнулись на его переносице, а длинное худое лицо с редкой щетиной исказил оскал.

― Сколько?

― Не видел. Орал один.

Ворота наконец отворились, и навстречу Зику шагнули двое Псов, вооруженных рогатинами. Зик знал их по именам, как любого в деревне Яровидь, но упорно смотрел на их сапоги.

Псы лязгнули железными наконечниками за его спиной, и Зик ступил за ворота.

Площадь пустовала: сезон сбора урожая уже прошёл, а шататься за острогом без дела Старейшина запрещала, так что делать тут было нечего. В такие холодные дни вся жизнь кипела в горницах, возле тёплых печей или у раскатанной горки, снег к которой нетерпеливая детвора таскала со всей Яровиди.

Кроме двух заскучавших в дозоре у ворот яров, на пятачке перед сторожкой стояли ещё двое. Ван что-то строго сказал Псу, у которого над губой только пробивался пушок, и тот, как тряпичная кукла, закивал, а потом бросился куда-то вглубь деревни. Зик припомнил, что щенка звали Перо.

Он хотел пройти мимо, сразу вернуться в мастерскую, разобрать сани, согреться и как следует попрощаться с молодой женой, но Ван уже стремительно шагал к нему. Зик сделал вид, что не заметил этого, снова опустил глаза на носки спапог и потянул сани в сторону дома.

― Ты почему в белом? ― спросил Ван, нагнав Зика через несколько мгновений. ― Еле разглядел тебя в снегу.

Ворон посмотрел на сани, увидел, что к ним прилажена вторая верёвка, но за неё не взялся. Видимо, его-светлости-почти-Старейшине таскать тяжести было не по чину.

― А ты почему нет? ― с ядом спросил Зик. — Уже отгоревал?

Зик готов был поклясться, что Ван снова скривил своё длинное лицо.

― Прекрати. Ты и сам знаешь, на меня обрушилась целая куча всего.

― А ты и рад, ― буркнул Зик, поворачивая к большой избе с искусной резьбой на ставнях.

― Что ты сказал? ― Ван резко схватил Зика за плечо, заставил повернуться. ― В глаза мне повторишь?

Зик упрямо смотрел поверх его плеча, на детей, притаившихся у околицы, жадно вслушивающихся в склоку.

― Зик из рода Зайцев, твой Старейшина зовёт тебя к ответу! Взгляни на меня! ― загаркал Ван. Когда он начинал злиться, то его голос срывался. Так было всегда, с самого детства, и Зик знал этот птичий язык слишком хорошо.

Он всё-таки взглянул на Вана. Какая бы кошка между ними не пробежала, а Ван и правда со дня на день мог вправду почти равным Старейшине стать. Зику не хватало ещё отхватить за дерзость запрет на выход из острога.

― В глаза я могу тебе только плюнуть, ― сказал Зик, глядя прямо на Вана.

Оказалось, что за последние дни тот немного схуднул, под его скулами поселились тени, а голубые, как у самого отца Неба глаза, будто потускнели.

Не стоило этого говорить. Зик знал, что надо было промолчать, потом уйти на стрельбище и хорошенько напичкать чучело стрелами, а не ругаться. Он уже приготовился если не к мордобою, то, по крайней мере, громкой ссоре, но Ван оказался неожиданно снисходителен:

― Значит так и сделаешь, когда прекратишь плакаться и снова станешь собой. А я тебе как следует врежу.

Зик помрачнел ещё сильнее. Ван же продолжал:

― Заканчивай с этим, надевай чёрное и готовь свой лук. Может быть, к ночи пожалуют не только черепа.

Зик медленно кивнул и направился к крыльцу, на столбиках которого его дед вырезал целую ватагу зайцев ― по числу всех предков, кто жил под этой крышей.

― Зик… ― протянул Ван совсем другим голосом, будто не было между ними десяти лет ссор и разногласий. Зик, уже дотронувшись до двери, замер.

― Почему смерть моей сестры не примирила нас?

Зик стоял несколько мгновений, не поворачиваясь к Вану, молчал.

― Потому что оторванное плечо обратно к луку не приделаешь.

Зик толкнул дверь внутрь и потянул за собой сани. Уже изнутри через мутные оконца он увидел спину шагающего прочь Вана.

Из отражения пузатого котла на Зика смотрел смертельно усталый молодой яр. Зик нахмурился, глядя в его глаза, похожие на померзшую рябину, пропустил между пальцами короткую косичку, сплетённую из светлых, почти бесцветных волос. Округлый бок делал нос Зика ещё крупнее и острее, растягивал родимое пятно на его шее, уродовал и увеличивал, окрашивал лицо в болезненно-жёлтый.

Такой же цвет кожи был у покойницы, которая лежала на лавке в центре горницы. Холодный зимний свет проникал внутрь через льдинки слюды на окнах и падал на мягкий профиль. Восковыми глазами, обрамлёнными светлыми ресницами, она смотрела наверх, сквозь чердак и крышу, будто на саму матерь Солнце. Руки Виты были сложены на животе, подол красного сарафана стелился по полу.

Зик заставил себя отвернуться. Он не хотел запомнить её такой. Если бы он мог, он бы вырезал из памяти последние дни.

― Чахнешь тут? ― спросил Зеса. Высокий жилистый старик очутился в горнице совершенно беззвучно. Он навис прямо над столом, за которым сидел Зик, и смотрел на внука с интересом, повернувшись к нему единственным зрячим глазом.

Зик угрюмо кивнул и зачерпнул из котла травяной взвар. Протянул ковш с ароматным напитком старику, и тот принял его, сделал большой глоток и благодарно качнул головой.

― Когда твоя бабка померла, я месяц крошки в рот не брал, ― протянул Зеса, продолжая нависать над столом.

Зик подавил вздох, щёлкнул пальцами, и огонёк в жарнице, на которой грелся котелок, потух.

Эта история была отлично известна любому в роде Зайца: тогда-то резвый и ловкий, несмотря на годы, Зеса, который, казалось, и саму матерь Солнце переживёт, быстро сдал. Всего за месяц он потерял все краски, а под глазами его пролегли длинные и глубокие борозды морщин. Зеса тогда даже слёг с какой-то хворью, ничего не ел и не пил, и был так плох, что отцу Зика поручили срубить дерево для прощального костра.

Но на следующий день Зеса оправился. Вернулся знакомый внукам болтун, который бил их по рукам, когда они с неверным наклоном держали стамеску.

― Я ем, ― заметил Зик. ― И помирать не собираюсь.

― Правда? ― Зеса вздёрнул брови, прокрутил зрячим глазом по кругу. ― То-то я в твоём углу обнаружил…

Зик громко, выразительно прокашлялся, перебив Зесу, и тут же в горницу впорхнула Заря. Зик услышал шаги младшей сестры ещё из-за двери и не хотел продолжать эту тему при ней.

Заря сбросила с плеч полушубок и звонко поцеловала Зесу в щёку. Он шутливо отмахнулся, тут же забыл о разговоре, а Заря принялась, шурша юбками, скакать по горнице и верещать о том, кто кого на прошедшей вечере перецеловал. Зеса слушал сплетни с настоящим интересом: только Заря и могла его заговорить, похожа она была на почившую бабку, как одна капля воды на другую.

Заря продолжала болтать, а Зеса изредка подкидывал к задору её вопросы, и не было в этом нечестности: двое правда обожали говорить без конца. Зик, вынянчивший и саму Зарю, и других младших, находил в этом гомоне спокойствие. Он тихонько помешивал взвар, смотрел, как кружатся в котле хвоинки и лопнувшие от жара ягоды.

― Надо, чтобы вы заперлись в подполе, как стемнеет, ― сказал он, когда тема поцелуев была исчерпана. ― К острогу могут подойти хожди.

― Никакого подпола! ― обиженно воскликнула Заря и взмахнула рукой в сторону Виты. ― Мне надобно с сестрицей проститься!

― Не успела она тебе сестрицей стать, ― холодно возразил Зик.

Заря ухватила его за руку, опустилась на лавку рядом.

― Зик, ну пожалуйста! ― воскликнула она.

Он поднял глаза на Зарю.

― Я тебе говорю, что это опасно, дубина. ― Он сказал это беззлобно, нежно провёл пальцами по её длинной косе, которая кольцами лежала на лавке. Вздохнул, добавил стихшим голосом:

― Возьми младших и запрись. А с ней можешь попрощаться сейчас.

Трое обернулись на покойницу, которая в безмятежном вечном сне лежала посреди комнаты.

— Как думаешь, а не лучше бы ей в земле было? — спросила Заря, и тут же получила укоризненный взгляд брата. — Ну а что, лучше всё же, чем луни отдавать…

Зик думал об этом, и не раз, а потому ничего не сказал.

Предки хоронили своих мертвецов прямо в почву, сооружали им посмертную горницу и засыпали землёй. А наверху оставляли знак, сажали дерево или помещали резную фигуру, чтобы самим не забыть и напоминать другим, кто нашёл здесь вечный покой.

Они могли возвращаться туда сколько будет нужно, тогда, когда позовёт сердце.

Теперь же яры должны были прятаться за стенами от чудовищ, гниющих заживо хождей, в которых стали оборачиваться оставленные в земле. Спасения от этого не было: тела пытались зарывать как угодно глубоко, прибивать кольями и целыми днями читать над ними хвалу матери Солнцу, но спустя ровно сорок дней они упорно поднимались из земли и отправлялись на охоту за живыми.

Забирать мертвецов и упокоивать их вызвались уроды, что говорили и двигались как яры, но носили вместо тел скелеты, а вместо лиц — черепа животных. Любому отвратительны чёрные провалы их глазниц и торчащие из-под белых одежд кости, но лишь народ луны, поклоняющийся сестре-предательнице, смог усмирить смерть и оставить мертвецов мёртвыми.

Что за чёрную магию они для этого творили, яры не отваживались узнавать.

Мир уже был таким, когда родился и сам Зик, и его почивший отец, а поэтому сокрушаться о порядке раньше ему не приходилось. Надо отдавать тела — значит надо, если это поможет спасти живых.

Теперь Зика разрушало одно: череполицые придут сегодня к закату, и он больше никогда не увидит Виту.

После долгих споров (спорила только Заря) и одного окончательного «нет» (принадлежавшего Зику), все дети и старики рода Зайцев спустились в просторный подпол, застеленный шкурами и отогретый небольшой печкой. Зик принял лук из ладоней Зари и получил вместе с ним такой взгляд, что невольно подумалось: она могла узнать?

Этот внимательный, пробирающий взгляд сестры-гоготушки прервался, когда её заслонили младшие. Замир и Загода, которые едва разменяли по семь лет, вскочили на верхние ступени, принялись хвататься штаны Зика.

— Мы уже выросли, луки держать умеем! — завизжал Загода.

— Я вчера даже попал в мешок, — похвастался Замир.

— Когда научитесь стрелять в головы, тогда и вырастете, — терпеливо сказал Зик, взлахмачивая светлые макушки. Братья насупились, но не ослушались, наперегонки побежали по ступеням вниз.

Зик устало покачал головой и захлопнул крышку подпола. Вверх поднялось облако пыли, послышался возмущённый вскрик.

— Разбаловал ты их, — ухмыльнулась дородная и пышная, сияющая солнечной красотой матушка рода Зайцев, Зет.

Сегодня она надела чёрный кафтан с расшитыми алыми нитями солнцами. Наряд, который будет уместен и на проводах невестки, и окажется удобен в схватке с хождями, если они всё же почуют запахи острога и живых яров. В руках Зет держала рогатину изящной работы, выточенную ещё первым мужем, а из-за её плеча выглядывал длинный, с её рост, лук. Похвастаться силами, чтобы натянуть такой, во всём остроге способны были лишь несколько яров.

Зик сдвинул брови и уставился на крышку подпола. Могло оказаться, что сейчас он в последний раз видел сестрицу, братьев и Зесу.

Пусть, из Зика вышел ужасный Заяц: он не любил ни шумных застолий, ни громких игр, ни шутливых драчек; он всё же привык жить среди суматохи, которую раскручивали его норовистые родственники. Нравилось точить луки, смотреть на матерь Солнце слезящимися глазами во время дневной хвалы, беззвучно шевеля губами, ходить в местный лесок одному или с Витой, которая выбиралась к нему, оставив на брата обязанности будущей Старейшины.

Теперь это было позади, и до прощания с ней не осталось и горящей лучины.

Зет встала на носочки, чтобы дотянуться до макушки сына, и взлохматила его волосы до того, как он успел уклониться. Рядом с приземистой и мощной матерью ловкий вытянутый Зик напоминал не саму Зет, а больше лук на её спине: стремительный, резкий, разящий. И только в этой невинной шалости он почему-то всегда уступал в скорости Зет.

Она заглянула в глаза сына и улыбнулась ему, удерживая руку на щеке Зика. Он поджал губы и коротко кивнул. Ему не нужны были слова поддержки ни от кого, даже от неё. Ни одно слово не способно заглушить боль.

Зик вывернулся из рук матери и вышел наружу, на холодный отрезвляющий воздух.

Ему нужна была только Вита.

Огонь костров уже плясал в небесах, отражался в глазах и лицах, запрыгивал в ковши с медовухой, когда Виту вынесли на улицу. Снег, как живой, отступал от ног четверых Псов, которые, тяжело шагая, едва тянули вырезанный из цельного дуба стол с почти невесомой покойницей.

Зик стоял поодаль, в тени наружной стены острога, и уже какое-то время пытался разглядеть среди собравшихся на площади фигуру Вана. Но молодого Ворона не было даже рядом со Старейшиной, сухой старухой, укутанной в шубы и слабой настолько, что она сидела на санях посреди громких проводов и то и дело роняла голову на собственную грудь.

Зик оглянулся в поисках любопытных глаз, ловко запрыгнул на приставленные к частоколу сходни и забрался по ним наверх. На стене никого не было, зато снаружи, у запертых ворот, Зик наконец увидел их.

Семь фигур в белых накидках, с большими худами, из-под которых торчали мёртвые звериные оскалы и острые клыки, возвышались перед ярами на добрые три головы.

Лунь.

Ван что-то остервенело шептал главному из них, тому, что стоял чуть впереди остальных и носил вместо головы череп с большими витыми рогами. Когда Ван закончил говорить, Рогатый что-то негромко прогудел. Ван резко развернулся, ещё пуще перепугав своих подручных Псов, и жестом указал открыть ворота острога.

Видимо, разговор был окончен.

Что такого попросила лунь у яров, что Вана это смогло вывести из себя?

Два раза в месяц, в дни, когда богини-сёстры встречались на Небе, череполицые приходили забирать мертвецов народа яров, чтобы они не вытеснили из острога живых. И Лунь всегда требовала что-то взамен.

Чаще всего они забирали оружие или ткани, иногда незваные гости уносили луки, мастерством в создании которых гордился род Зайца, а временами они требовали злаки и хлеб, которые растили Быки. Череполицые не нуждались в еде, но так хотели забрать у сломленных горем яров что-то ещё, тянули на свой остров всё, что только попадалось под их костистые пальцы.

Одна из тварей, с вытянутой клыкастой мордой и зияющей дырой на месте, где у живых лисов находится чёрный блестящий нос, откинула худ и уставилась на Зика. От этого по его спине скользнул холодок. Зик тут же пригнулся, чтобы укрыться за частоколом, и бросился обратно к лестнице. Торопливо спустился по скрипучим ступеням и вновь оказался в спасительной тени, когда за Ваном закрылись ворота.

Ворон не заметил Зика и сразу направился к центральному костру, возле которого как раз опустили Виту. Ван взял сестрицу за руку, провёл ладонью по её лбу, и перед тем, как он отвернулся к костру, Зик успел заметить на его лице отблески слёз.

Сегодня Яровидь провожала троих.

Трое погибли с последнего прихода лу́ни, а в прошлый раз череполицым были отданы двое. Острог медленно умирал.

Гулкий голос старшего Быка Баса поднялся к загорающимся звёздам. Вторить его перекатам принялись бубны и большие барабаны, в которые били будто не яры, а сами небесные сестрицы: Зик не мог разглядеть в сумерках и отсветах огня лиц, зато видел, как вокруг них подрагивал воздух.

Прощальный обряд начался, и рядом с кострами покойных встали их близкие. Со свадьбы Зика и Виты до её смерти минуло всего три дня, а потому никто, даже ревнивый до внимания сестры Ван, не стал спорить с тем, что держать жену за руку, провожая с ней последний закат, полагается Зику.

Кожа Виты за прошедшие дни стала полупрозрачной, как тонкое кружево: матерь Солнце уже покинула это тело и оставила его на сжирание сестрице. Окоченели и не гнулись пальцы Виты, и, чтобы переплести их со своими, Зику пришлось сгибать их силой. Ему оставалось надеяться, что он не сломал эти хрупкие красивые косточки, пока пытался следовать обычаям предков.

Под удары сердца, которые отбивали барабаны, мерцали языки огня, грели тело Виты в последний раз, готовили её к долгому пути, который пройдёт лунь к своим землям. Зик уже взмок от жара, бедро и руку пекло, и он думал, что не спасёт его от этого пламени матерь Солнце, что потом обнаружит он под одеждой ожоги, и Заря примется охать и толкать в ступках мази, если заметит их.

Зик не видел, кто стоит у соседнего костра и держит за руку юного Пса, который в тот день бросился на защиту Виты. Зик не хотел знать, как именно звали того, кто провалил единственную задачу, ради которой его растили.

Смерть Виты была такой жуткой и такой обыденной, произошла случайно и не наступила бы, если бы хоть кто-то из людей, стоявших вокруг Зика, делал свою работу вполовину так же хорошо, как он — свою.

Зик сжал зубы, чтобы не сказать ничего вслух, стиснул руку Виты, холодную и твёрдую. Дышать стало тяжело, будто душили его невидимые ладони, обхватывали горло, и давили, давили…

— Отпусти зло, — сказала Старейшина.

Зик не заметил, как она подошла, и с изумлением посмотрел на древнюю старуху, которая будто возникла перед ним из пламени. Даже позабыл поклониться ей.

— Отпусти зло, — повторила она. — Ты весь пылаешь.

Она тронула его за рукав, и только теперь Зик увидел, что белый кафтан потемнел по локоть, покрылся чёрными подпалинами, бежали по краю ткани красные нитки огня.

Старейшина не позволила Зику отпустить пальцы Виты и сама смахнула пламя с рукава. Оно подчинилось ей, как послушный питомец, перепрыгнуло на её ладонь, пригнулось, словно приласканный кот, и затем слилось с погребальным костром.

— Не трать на ярость мощь матушки Солнца, — прошелестела Старейшина тихим голосом. Зик слышал его даже через нарастающий грохот барабанов и незнакомый отдалённый звон. — Лучше найди ей новый путь.

Старейшина медленно отошла к молодой женщине, матери, которая держала за руку покойного юного Пса. У той в запасе было столько слёз, что хватило бы погасить все погребальные костры разом.

Зик сморгнул боль и теперь увидел, что занялся пламенем подол платья Виты, стал огонь кусать кожу и тянуть её за волосы. Зик поднял их сцепленные руки вверх, и тут же как будто из-под земли выросли яры, которые подхватили стол с Витой и быстро унесли его в избу, до самой крыши выбеленную.

Зик стоял обессиленный, обожжённый и не находил в ногах мощи даже шагнуть следом. Внутрь избы его не пустили бы: там знахари покрывали тело смолой, обматывали отрезами тканей, чтобы дольше оно сохранилось.

— Поздравляю с началом холостяцкой жизни, — брякнул Ван.

Раньше, лет десять назад, от такой мрачной шутки Зик бы заржал на весь острог да ещё в сердцах ударил бы Вана по спине так, что у того звёзды из глаз посыпались. Но сейчас Зик не ответил ему, даже не взглянул, развернулся на пятках, быстро зашагал вперёд, в темноту, в которой хотелось не только потеряться самому, но и оставить навсегда разбитый дух.

Ван прикусил губу, с размаху пнул воздух перед собой. Обернувшись, увидел, что на него глазеют два молодых лба с вёдрами воды наперевес, и махнул ладонью, чтобы они дальше тушили костёр. Напоследок Ван деловито поправил чёрный меховой кафтан и поспешил за Зиком.

Тот услышал шаги за спиной уже когда петлял между тёмными задами дворов, по звону стали на поясе определил в преследователе Вана.

«Прицепился как банный лист», — подумал Зик. — «Не мог же Зеса ему что-то растрепать?!»

Зик перемахнул через хлипкую околицу, и правая сторона тела отозвалась жгучей болью. Шипя себе под нос, Зик запрыгнул на сходни, которые тут же надсадно затрещали, и в два прыжка оказался в ветхой сторожевой башенке, которую собирались разобрать на дрова ещё той зимой. Зик облокотился о перила, поднял голову к небу.

Матушка Солнце уже скрылась за верхушками леса, и по небу расстелился яркий полог заката. Из горизонта он цвёл алым и рыжим, чуть выше выгорал до холодно-серого, а вокруг Луны уже окрасился тёмно-синим, просвечивали сквозь него прорехи-звёзды.

— Завтра должен быть виден Птичий Путь, — невпопад сказал Ван. Он поднялся на башенку осторожно и медленно, но под ним всё равно чуть не треснула нижняя ступень на сходнях.

Зик хмуро кивнул, и Ван встал рядом с ним.

В молчании они стояли долго, слушали, как по округе разносится поминальный грохот барабанов, как вторит ему загадочный звон.

Терпение Зика лопнуло первым.

— Зачем ты припёрся? Нам с тобой нечего делить.

Ван тяжело вздохнул.

— Раньше ты помогал мне советом. Я не всегда был с тобой согласен, — на этих словах Зик выразительно хмыкнул, — но именно поэтому ценил твои суждения.

Зик не оборачивался на Вана, продолжал смотреть на догорающий закат и ощущал на себе пристальный взгляд.

— Ну и что у тебя там стряслось, Старейшина? — ядовито протянул Зик.

— Брось ты это, — ответил Ван. Зик не смотрел на него, но знал, что тот нахмурился, слышно было, как он нервно постукивает ногтями по мечу. Помолчал ещё немного, а потом всё же начал:

— Черепа пришли. И они последний рассудок потеряли, требуют с ними яра отправить.

— Они же и так наших заберут, — кивнул Зик.

— Нет, — хрипло возразил Ван. — Они хотят живого яра.

Зик сначала подумал, что ему послышалось. Взглянул на Вана и понял: не послышалось.

— Я… конечно, никому бы с ними уйти не позволил, — Ван глубоко вдохнул, опёрся на перила так, что они жалобно заскрипели, уронил голову на руки. — Но они тогда могут не увести сестру…

— Дерьмо, — заключил Зик, но вопреки этому почувствовал облегчение. — А что Старейшина?

Ван воровато оглянулся и чуть ближе пододвинулся к Зику, зашептал:

— Старуха из ума выжила, она как раз хочет послушать уродов.

Зик кивнул, продолжая глядеть на верхушки деревьев.

— Так… что ты думаешь? — спросил Ван. — Что бы ты сделал?

Хотя бы честного ответа от него Ван точно заслужил.

— Я бы пошёл с ними.

Ван дёрнулся от этих слов, но перебивать не стал.

— Не на твоём месте, — пояснил Зик, и наконец повернулся к Вану, посмотрел ему в глаза. — А на своём.

Ван видел, как за считанные дни огонь в глазах Зика погас, сам он изменился, перестал улыбаться и только огрызался да бродил по лесам в одиночку. Ван уже был даже не уверен, что искра матери Солнца ещё осталась за этими обострившимися чертами лица, похолодевшими глазами и угрюмыми словами. Но что Зик настолько плох, он и представить не мог.

— Они никогда раньше не требовали живых, — заговорил Ван, чувствуя, как подкатывает к горлу. — Мы не знаем, зачем им понадобились яры. Да и башкой своей подумай! На сам лунный остров переть с семью чудовищами!

Зик покачал головой и только хотел ответить Вану что-то про чудовищ, которых он и так наблюдал каждый день, как всё утихло.

Обрядовые барабаны, голос Баса, бубны, даже куры в птичнике: всё умолкло в один миг, будто мир разом оглох. И потом через чёрную тишину до Зика и Вана долетел оглушительный лязг.

А затем — далёкий голос:

— Хожди у ворот!

Ещё миг молчания, и вся Яровидь пришла в движение одновременно.

Зик и Ван, не сказав друг другу больше ни слова, перемахнули через перила прямо на землю и понеслись по тёмным улицам обратно на площадь. Яры были готовы к нападению, они ждали хождей сегодня, и дети со стариками уже сидели в подполах, а все, кто мог держать в руках оружие, знали свои места.

Место Вана было рядом со Старейшиной, и её как раз уводили под руки в Общинный дом, когда Ван подскочил к ней и подхватил старуху на закорки с лёгкостью, будто та весила не больше пятилетней девчонки. Оглянувшись на удаляющуюся спину Зика, Ван скрылся за тяжёлыми дверями.

Зика ждали на стене. Там он занял место рядом с матерью, быстро натянул на оставленный загодя лук тетиву, выхватил из колчана стрелу, и только теперь посмотрел вниз, на то, что происходило у ворот.

Лунь никогда не пускали внутрь, оставляли череполицых за порогом, в дырявом сеннике, сколоченном наспех как раз для них. Из-за этого, пока яры стягивались к воротам, скелеты взяли первый удар на себя.

На них наступало чёрное, шипящее, звенящее костями и обломками мечей море. Оно тянулось сотнями когтистых рук и гнилых зубов, разило так, что из глаз у Зика хлынули слёзы. Даже стоящих наверху захлёстывало нестройным гулом голосов.

Шестеро череполицых сгрудились у частокола спинами друг к другу, ощетинились длинными сулицами. Седьмой, белое пятно на растоптанной дороге, лежал позади недвижимо.

Зик не знал, что череполицего возможно убить.

— Приготовься! — громоподобным голосом крикнула старшая Зайчиха, и наконечники уложенных на полочки стрел вспыхнули огнём. — Стреляй!

Мощью матери Солнца, дарованной ярам, вскипело Небо. Ливень огненных стрел обрушился на стаю мертвецов, и те взревели пуще прежнего. Обмякшие тела рушились на землю, загорались, самых гнилых разрывало на части, и прель зловонным облаком поднималась над полем.

— Всю пшеницу нам попортят твари, — с досадой отметила Зет и натянула длинный лук. Щепка на наконечнике её стрелы вспыхнула.

Снизу раздался звон. Зик выпустил новую стрелу куда-то в кипящую мглу и наклонился вперёд, чтобы выглянуть со стены.

Из семи череполицых на ногах осталось пятеро. Ещё двое лежали позади своих товарищей среди крошева собственных костей и чёрного месива, оставшегося от хождей.

Рогатый командир стоял в центре, его сулица торчала из земли чуть позади. Он взмахнул руками, и широкие рукава его белых одежд взметнулись вверх. Прямо перед череполицыми ощетинилась кольями ледяная стена. Ещё взмах костяной руки, и прозрачные стрелы пронзили нескольких мертвецов.

Яровидь не отворила ворота, чтобы не пустить проклятие внутрь, и черепов теснили к стенам числом.

— Мы не откроем им?.. — спросил двоюродный брат Зика, приземистый и бородатый.

— Ни хождей, ни мертвецов не пустим, — оборвала Зет и отправила в Небо новую стрелу.

Зик тоже натянул лук снова, сосредоточился на щепе, прилаженной к наконечнику, но руки его задрожали, а искра не желала вспыхивать. Он медленно вдохнул, припоминая уроки матери, потянулся к огоньку, который всегда горит внутри него, и тут же почувствовал, что брёвна под его ногами закачались.

Открыв глаза, Зик увидел, что родичи, как настоящие зайцы, бросились врассыпную, и только он остался стоять на рушащемся простенке.

Зубцы частокола словно вырвал из земли сам отец Небо: стена посыпалась вперёд вместе с Зиком. Он сорвался, пикировал с высоты трёх своих ростов, и сверху на него летело заточенное бревно. Перед самым ударом Зик увидел, как растёт поверх древесного узора морозный узор магии скелетов. Бревно засветилось прозрачными прожилками и тут же разлетелось на щепки, не успев достигнуть Зика. Ледяные осколки понеслись в сторону толпы хождей.

Мягко приземлившись на зад, Зик увидел, как закончил движение руками Рогатый. Он клацнул зубами оторопевшему Зику и взмахом рукава создал новую ледяную стену.

Кто-то из череполицых помог Зику подняться, другой втиснул в руки лук, и черепа выстроились перед ним и прорехой в частоколе, заслонили белыми спинами так, чтобы Зик мог прицелиться между их голов.

И он принялся стрелять. Огонёк на щепах загорался неохотно, то и дело пытался затухнуть, но Зик тянул из колчана всё новые стрелы. Через несколько выстрелов из прорехи высыпали вооружённые Псы: она вынудила их наконец вступить в бой, а не отсиживаться за прочными воротами.

Вот только хожди будто не кончались. Никогда прежде Зик не видел такого моря из мертвецов, он не мог даже представить себе, что когда-то все они были живы, что предки закопали столько народу под землю. К воротам Яровиди будто заявилось больше тел, чем сейчас жило во всех трёх городах яров.

Бой продолжался. Псы были закованы в железные доспехи, как в ларцы: они не боялись принимать удары и укусы хождей, ослепленные кровью и вонью, размахивали пылающими мечами и рогатинами.

Среди Луни колдовал только Рогатый, зато мощно и разрушительно. Половина поля ощетинилась ледяными зубьями, десятки хождей застряли в снежных капканах, и черепа подскакивали к ним, рубили шеи и ноги, метко раскидывались сулицами.

Но безмозглые хожди будто знали, как отвечать.

Рывок когтистой лапы, уже не руки, и ещё один череп рухнул наземь грудой костей. Лис, которого Зик приметил раньше, не успел всего на миг, но тут же отплатил мертвецу за соплеменника.

Мимо Зика промчалась Зет. Он летела вперёд стрелой, наконечником её была рогатина. Одним махом она снесла голову двум хождям, а затем проткнула насквозь третьего. Прокрутила острие внутри, и гнилые тела повалились к её ногам. Зайчиха обернулась, воздела оружие вверх и крикнула:

— Вперёд!

Прорехи между спинами череполицых не хватало, чтобы Зик мог рассмотреть всё поле. Он видел мечущихся Псов, летящие стрелы, слышал крики и жуткий вой, который становился всё громче.

Зик натянул тетиву и выступил вперёд. Теперь с одного его бока отражал атаки Лис, а со второго раскручивал ледяной снаряд Рогатый.

В чёрной толпе то тут, то там вспыхивали очаги: яры раскидывали горючий янтарь и обращались к силам матушки Солнца. Но всю её мощь не мог показать никто из тех, кто защищал Яровидь снаружи. Зик видел нескольких раненых, которых тащили к стене. Одному из них жуткую рану оставили прямо поперёк лица, и теперь она краснела, исторгала наружу едкий гной.

— Назад, — негромко, но так, чтобы оставшиеся на ногах четверо черепов услышали его, скомандовал Рогатый.

Зик завертел головой по сторонам, уже подумал о худшем, о том, что чудовища сейчас бросятся прочь из чужого боя, но они одновременно отступили к разрушенной стене ровно на шаг. Зик попятился с ними, нащупал в колчане последнюю стрелу.

И в этот миг Зик увидел, как посреди ночи отступил мрак и стало светло, как днём, будто Солнце передумало и вернулось на Небосвод. Он обернулся. На частоколе стояла древняя старушка. Она вытянулась вверх, подняла над головой руки, и в нескольких локтях над ней распухал жаром огненный шар.

Старейшина что-то крикнула, но слабый старческий голос не смог преодолеть грохот битвы.

Огненный шар стремительно понёсся вперёд, прямо на толпу хождей, рухнул в неё и расплескался общижающими каплями. За ними в поле поднялся с земли тлен, стеной хлынул на завороженных силами матери Солнца яров.

Зик заткнул нос и прикрыл ладонью глаза, кто-то толкнул его на землю. Последнее, что он увидел, был Рогатый лунь и ледяное укрытие, которое не успело замкнуться куполом до того, как порченый раскалённый воздух обрушился на всех.