Частота Тишины

Утро было светлым и тёплым, что само по себе в Москве уже казалось небольшим чудом. Середина мая пахла цветами за городом, а здесь, в одном из индустриальных районов, довольствовалась пыльцой с чахлых кленов да гулом машин, заменявшим пение птиц. Алиса Сомова, тринадцати лет от роду, считала этот гул саундтреком к собственной жизни – монотонным и предсказуемым.

Её мир в то утро рассыпался по стандартным векторам: родители, Людмила и Сергей, умчались на работу с озабоченностью людей, вечно бегущих, но хронически опаздывающих; старшая сестра Света, томно зевнув, поплелась в институт. Алиса же, мастерски изобразив начинающуюся простуду – лёгкую заложенность носа и усталый взгляд, отработанные до автоматизма, – отправилась в школу.

По дороге в голове, как в плохо настроенном радио, шли два канала. Один вещал о том, что биология с её брюхоногими моллюсками – явное зло, а второй убеждал, что зло – это пропускать контрольную и потом краснеть у доски. К тому моменту, как впереди выплыла серая коробка школы, оба голоса пришли к неутешительному консенсусу: выбор между одним и другим злом – это всё равно выбор в пользу зла. С этим философским прорывом Алиса переступила порог.

У девочки не было ненависти к школе. Она её не понимала. Зачем вкладывать в голову тонны фактов, если весь мир лежит в кармане, в телефоне с выходом в сеть? Но странным образом знания как-то прилипали к ней сами, даже когда она делала уроки спустя рукава. Это было немного обидно – как будто её мозг жил своей жизнью, не особо советуясь с хозяйкой.

Перемена началась тихо, как обычно начинаются самые важные сдвиги. После четвёртого урока обнаружилось окно в расписании, а потом выяснилось, что ещё и физичка заболела. Словно сама вселенная расчищала Алисе путь, оставляя временную прореху в реальности. Решив не искушать судьбу и не дожидаться урока истории, Алиса пошла в музыкальную школу – отрепетировать «Интродукцию и рондо каприччиозо» на скрипке. Это был её островок спокойного, упорядоченного мира, где всё подчинялось нотам и смычку, и любая фальшь была слышна сразу.

По пути её окликнула Яна, подруга из параллельного класса. Поболтали о пустяках, о новой серии какого-то сериала, о глупом конфликте в классе. И тогда, уже отойдя от Яны, Алиса увидела Птицу.

Сначала мелькнуло просто белое пятно в периферийном зрении. Потом – физическое ощущение, будто кто-то провёл по её плечу ледяным пальцем. Беспокойство, холодное и мокрое, как камень со дна реки, легло под ложечку. Алиса остановилась, подняла голову, заслонив глаза ладонью от солнца.

Над крышей пятиэтажного хрущёвского дома, на фоне матового неба, плыл лебедь. Слишком белый, будто вырезанный из бумаги. Совершенно немыслимый здесь, в этом мире асфальта, голубей и ворон. Он плыл неспешно, с каким-то неестественным, почти церемониальным достоинством. Потом сделал медленный круг, и на мгновение его траектория совпала с линией её взгляда. Алиса увидела глаз – чёрный, глубокий, как вода в ночном колодце. И в этом глазу было не птичье отсутствие мысли, а настоящая, взрослая, изнурительная грусть. Человеческая тоска, запертая в перьях, сдавленная в легком костяном теле.

Птица встретилась с девочкой взглядом, будто что-то поняла или что-то сказала, а затем махнула мощными крыльями и растворилась в мареве майского воздуха. Не улетела за дом, не скрылась – именно растворилась, как мираж, оставив после себя только тишину и странное чувство утраты, будто она упустила что-то важное.

Алиса простояла на тротуаре ещё минуту, пока какой-то прохожий не толкнул её плечом, пробормотав что-то недовольное. Она двинулась дальше, к музыкалке, но ритм шага сбился, и пальцы сами сжали ремешок сумки. Внутренний спорщик, только что рассуждавший о зле, притих. На его месте возникла вакуумная, звенящая тишина, в которой эхом отдавался взгляд чужой тоски.

Далеко от серых дворов и гудящих магистралей, в месте, где воздух всегда пахнет цветением, не знающим сезонов, а свет льётся не с неба, а из самой земли, по Эдемскому саду шагал Калдарааль. Он искал друга, но делал это без особой надежды – Бенсамглефт имел привычку появляться именно тогда, когда его переставали ждать. Наконец, у Подножия Большого Ясеня, чьи ветви терялись в сияющем тумане небес, он увидел знакомую фигуру. Бенсамглефт стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль, на сверкающую гладь озера Айнор, но по едва уловимой искорке в уголке глаза Калдарааль понял – его только что дожидались, наслаждаясь его нетерпением.

Оба были стражами. И оба – в своего рода почётной ссылке, в тринадцатой категории. Калдарааль – за принципиальность, граничащую с упрямством, Бенсамглефт – за «творческий подход к исполнению обязанностей», как было деликатно указано в приказе о разжаловании после инцидента с фонтаном Вечной Юности и персиковым нектаром, который на неделю окрасил все водоёмы Сада в подозрительный розовый цвет.

Калдарааль, чьи тёмные волосы были тусклыми, будто выгоревшими от долгого неправильного света, а взгляд – тяжёлым, словно он постоянно нёс невидимую, но оттого не менее реальную ношу, подошёл и молча встал рядом. Ему было порядка пятнадцати тысяч лет, и последнюю тысячу он чувствовал каждую секунду. Бенсамглефт, светловолосый и с глазами цвета летнего неба, в которых постоянно бродили весёлые демоны, выглядел как вечный подросток. Он и был им, по их меркам.

– Ну? – спросил наконец Калдарааль, не глядя на друга, а наблюдая, как по поверхности озера скользит золотая рыбка размером с дельфина.

– Ну что? – отозвался Бенсамглефт, подражая его тону, но не в силах скрыть усмешку.

– Ты её видел.

– Видел.

– И?

– И она видела Лебедя. Не просто заметила, а увидела. Взглянула ему в глаза. И он… ответил.

Калдарааль закрыл глаза, слегка сморщившись, будто от внезапной головной боли. Так и есть. Цепочка начала сходиться. Лебедь-призрак, последний страж утраченного артефакта, не появляется просто так. Он является только тому, чья душа резонирует с пустотой, оставленной артефактом. Тому, в ком может пробудиться его эхо. Или кто может эту пустоту навсегда заткнуть собственной сущностью.

– Она ребёнок, – тихо, но твёрдо сказал Калдарааль. – Из нижнего мира. Она не понимает, во что её втягивают.

– Никто не понимает, пока не окажется по уши в этом, – парировал Бенсамглефт, и его голос на мгновение потерял привычную легкомысленность, стал плоским и стальным. – Особенно к такому не готовятся. Скрытый дар… это же не волшебная палочка, Кайл. Это незаживающая рана в ткани реальности. Признак того, что что-то пошло не так с самого начала. И эта рана – у неё.

– Ты уверен, что не ошибся? – в голосе Калдарааля прозвучала не надежда, а усталая осторожность.

– Абсолютно. Осталось только ей об этом сообщить. Вежливо, с улыбкой. И начать учить, пока другие не нашли её первыми.

Калдарааль мысленно, безо всякого удовольствия, перебрал «других». Ревнивые карьеристы из высших категорий. Надзиратели из Инспекции Согласованности, для которых любой скрытый дар – угроза священному статусу-кво. И… тёмные искатели, охотники за артефактами. Те, для кого «мёртвый артефакт» – не памятник погибшему миру, а ключ к силе, которую не дадут никакие стражи света.

– Самовольный спуск в нижний мир, – констатировал он, как будто зачитывал обвинительный акт. – Нарушение семи пунктов Регламента о невмешательстве.

– Восьми, – с какой-то извращённой гордостью поправил Бенсамглефт. – Я уже приготовил мандат. Вернее, попросил Лутона из пятнадцатой сделать нам художественную интерпретацию мандата.

Калдарааль медленно повернул голову и посмотрел на него с выражением человека, который уже прошёл все стадии удивления и теперь пребывает в состоянии философского принятия абсурда.

– Поддельный документ? – в его интонации не было вопроса, только констатация очередного безумия.

– Я предпочитаю термин «альтернативно оформленное разрешение с элементами творческой вольности». В нём сказано, что мы, Заслуженные Стражи Тринадцатой Категории, по личному распоряжению, отправляемся в нижний мир для превентивного мониторинга и локализации потенциальной угрозы стабильности Мирового Древа. Подписано лично старшим стражем Иларионом. Ну, почти.

«Почти» означало мастерскую подделку печати Канцелярии и одну неуловимую, но для знатока очевидную ошибку в витиеватом росчерке. Лутон был гениальным художником и ужасным бюрократом.

У гигантских, отлитых из света и перламутра Врат Эдема их уже ждала стража. Двое молодых, ревностных стражей с идеально выглаженными одеяниями и выражениями лиц, на которых читалась непоколебимая уверенность в собственном превосходстве. Они смотрели на парочку из тринадцатой категории как на прокажённых, случайно забредших в оперу.

– Документы и цель выхода, – отрывисто, без лишних слов, потребовал тот, что был выше и тоньше, напоминая Калдараалю хорошо отполированный столб.

Бенсамглефт с сияющей, почти оскорбительно-дружелюбной улыбкой протянул свиток. Страж принял его кончиками пальцев, развернул и начал читать. Его лицо стало полем битвы: брови то взлетали к волосам, то хмурились, губы подрагивали. Очевидно, текст «альтернативного разрешения» вступал в жестокий конфликт со всем, что он знал о порядке вещей.

– Тринадцатую категорию… на секретное задание? – наконец выдавил страж, и в его голосе звучало не столько недоверие, сколько глубокая личная обида за нарушенный уклад порядка.

– Времена меняются, коллега! – бодро, словно предлагая стакан лимонада, воскликнул Бенсамглефт. – Сегодня мы здесь, а завтра, глядишь, и вас повысят. Куда-нибудь подальше, на действительно ответственный пост. На необитаемый остров вселенской гармонии, например.

Не дожидаясь, когда у стража восстановится дар речи, они прошли мимо, их крылья – тёмно-бронзовые, будто покрытые патиной древней меди у Калдарааля и ослепительно-белые, излучающие мягкий свет у Бенсамглефта – на мгновение слились с ослепительным сиянием Врат. А потом – шаг вперёд. Не вниз, а вовне.

Их обдало влажным, плотным, пахнущим бензином, пылью, чьим-то далёким шашлыком и тоской по зелени ветром. Вместо бескрайних, уходящих за горизонт лугов и прозрачного, сладкого на вкус воздуха перед ними, под ними, вокруг них раскинулся вечерний город. Москва. Серый, громкий, состоящий из миллионов огней и теней, безумно живой и безумно материальный. Мир, где законы физики жались в муниципальных судах на невыплату зарплаты, а магия была либо детской сказкой, либо чьим-то дорогим, пошлым трюком.

Калдарааль сжал плечи, будто от внезапного холода, хотя температура здесь была выше, чем в Саду. Его крылья стали матовыми, тусклыми, почти невидимыми на фоне грязновато-оранжевого неба большого города. Бенсамглефт же, наоборот, азартно вдохнул полной грудью, и его глаза заблестели с новым, знакомым Калдараалю интересом к хаосу.

– Ну что, – выдохнул Бенсамглефт, – по адресу?

– Пора, – сказал Калдарааль, и его голос прозвучал чуть хрипло, будто горло забила та самая городская пыль. – Пока она спит и стены её мира ещё целы. Пока её личная реальность не раскололась на «до» и «после» окончательно.