Часть Ⅷ: 1901 год

Клиент и посылка

Мастерская Маркуса, на следующее утро после последней истории с артефактом.

Воздух ещё пахнет вчерашним чаем и напряжением. Маркус готовился к прибытию Каска, проверяя инструменты для работы со стеклянными фотопластинками. Шуттер, в образе кота, сидел на свинцовом футляре из Тарту, словно грея его или охраняя. Колокольчик над дверью прозвенел деликатно. Вошла невысокая пожилая женщина в аккуратном пальто и с авоськой. В руках она несла завёрнутый в газету предмет продолговатой формы.

— Простите за беспокойство, — сказала она с лёгким, почти незаметным акцентом. — Меня зовут Ирена. Мне сказали, вы… разбираетесь в старых вещах. И покупаете их.

Она развернула газету. На столешницу легла старая зеркальная фотокамера «Фотокор №1», одна из первых советских массовых камер. Состояние было потрепанное, но целое.

— Это моего покойного мужа. Он был фотографом-любителем. Я разбираю вещи… — её голос дрогнул. — Денег нужно не много. Просто чтобы вещь попала в хорошие руки.

Маркус взял камеру. Осмотрел объектив, затвор. Всё было на месте. Но когда он заглянул в видоискатель, его кольнуло лёгкое, едва уловимое ощущение — не угрозы, а глубокой, старой печали, запертой внутри. Как будто камера помнила каждый неудачный кадр, каждую размытую улыбку.

— Это интересный экземпляр, — нейтрально сказал Маркус. — Я могу сделать вам предложение. Но мне нужно проверить механизм. Можете оставить её на день?

Ирена кивнула, получила расписку и ушла, бросив прощальный, немного тоскливый взгляд на камеру. Она казалась самой обычной старушкой. Но Шуттер, следивший за ней из окна, прошипел:

— Видел насквозь. Под пальто — кожа, отливающая, как кора старого дуба. И пахнет не духами, а лесной смолой и сухими травами. Лесовичка. Одна из малых. Очень старая. Продаёт память. Интересно, зачем ей наши человеческие деньги?

В этот момент ввалился Каск. Он выглядел выспавшимся, но в глазах — твёрдая решимость человека, принявшего новые правила игры.

— Ну что, космические гости? Где наш звёздный артефакт?

Он указал на футляр под котом.

Исследование: узор

Маркус осторожно извлёк из свинцового футляра три стеклянные фотопластины в плотных бумажных конвертах. Работали при тусклом свете, в перчатках. Пластины были огромными, формат 30х40 см. На двух — обычные, хоть и исторически ценные, снимки звёздного неба 1901 года. Но третья была иной. Маркус поместил её на световой стол. Каск ахнул. На пластине был не негатив звёзд, а сложнейший, идеально симметричный узор из тончайших серебряных линий. Он напоминал снежинку, кристаллическую решётку и схему атома одновременно. Узор был не хаотичным — в нём чувствовалась математическая и эстетическая завершённость, чуждая случайным помехам.

— Это не дефект эмульсии, — прошептал Маркус, поднося лупу. — И не брак. Смотри, Ян. Линии имеют постоянную толщину. Они сформированы не частицами серебра, скопившимися случайно, а… изменением самой структуры галогенида серебра в эмульсии. Что-то перестроило её на молекулярном уровне. Для этого нужна энергия, но не световая. Какая-то иная.

— И что это за узор? — спросил Каск.

— Не знаю. Но он… гипнотизирует. Не смотри долго.

Шуттер, обернувшись туманным силуэтом с множеством «глаз»-линз, парил над пластиной.

— Это отпечаток. Не объекта. Принципа. Закон, облечённый в форму. Тот, кто это сделал, не «сфотографировал». Он… поймал мысль вселенной.

Зазвонил стационарный телефон. Маркус поднял трубку. Голос на том конце был безупречно вежливым, холодным и звучал так, будто доносился из глубин очень старого, очень прочного здания.

— Господин Тамм. Говорит секретариат Венского Наблюдательного Совета. Нам стало известно, что к вам попали материалы из Ливской обсерватории, 1901 год. Свинцовый футляр.

— Да, — коротко ответил Маркус.

— Эти артефакты внесены в Реестр потенциально нестабильных форм. Согласно Венской конвенции, статья 7, параграф «Гамма», вы обязаны обеспечить их сохранность и немедленную передачу уполномоченному курьеру. Он будет у вас через шесть часов.

— Я понимаю. Но для безопасной упаковки мне нужно понять, с чем я имею дело. Чтобы не активировать это «нестабильную форму» по незнанию.

На том конце пауза.

— У вас есть три часа на предварительный анализ. После чего — передача. Отчёт о ваших выводах приветствуется. Спокойного дня.

Маркус положил трубку.

— Шесть часов. Вена хочет получить пластины. Значит, они знают, что это, и боятся.

Прошлое: комета Борелли и маг-астроном

Маркус, исследуя архивы Венского Наблюдательного Совета, к которым имел доступ как мастер (благо в современном мире это возможно не выходя из дома), обнаружил интересные факты. Тем временем Каск уехал в управление распечатать бумаги из Тарту.

1901 год. Ливская обсерватория. Одним из её сотрудников был барон Александер фон Укскюль — астроном, математик и, по негласным данным Совета, маг-теоретик из старинного остзейского рода. Он изучал не только движение светил, но и «астральную геометрию» — идею о том, что законы мироздания имеют визуальное выражение в высших измерениях.

В ночь с 12 на 13 сентября 1901 года над Прибалтикой пролетала яркая комета Борелли (C/1901 G1). Это реальная историческая комета. Фон Укскюль провёл рискованный эксперимент. Он направил свой телескоп не на ядро кометы, а на её гиперболический хвост, используя не просто фотопластину, а пластину, обработанную по собственному алхимическому рецепту с добавлением порошка лунного камня (адуляра) и ионизированного серебра и меди, полученного в электрическом разряде особой формы.

Его гипотеза была безумной: хвост кометы, пронизанный солнечным ветром и космическими лучами, на краткий миг может служить «экраном», на котором проступают фундаментальные паттерны реальности. Он искал «узор Бога» — формулу, лежащую в основе всего.

Что-то пошло не так (или слишком хорошо). Вместо абстрактного узора он поймал конкретный, завершённый, но абсолютно чуждый сознанию паттерн. Возможно, это был «отпечаток» некой сущности, путешествующей на/в комете. Или сама комета была не просто глыбой льда, а носителем информации из иного сектора космоса.

В подвале мастерской. Маркус и Шуттер исследуют футляр. Каск листает распечатки, присланные архивариусом по запросу Отдела «Г».

— Ничего не понимаю, — ворчит Каск. — Справки, накладные, отчёты обсерватории за 1901-1902 годы. Всё скучно. Кроме этого.

Он положил на стол пожелтевший листок — выписку из санитарного журнала больницы при университете.

— «Пациент: барон А. фон Укскюль. Поступление: 20 сентября 1901. Диагноз: нервное истощение, кататонический синдром. Примечание: непрестанно бормочет: «Lex ex astris… sed non nostra…»»

— «Закон из звёзд… но не наш…» — перевёл Маркус. Его пальцы скользнули по гравировке на внутренней стороне свинцового футляра. Там, под слоем пыли, был выцарапан вензель «А.v.U.» и дата: 12.IX.1901.

Каск удивлённо поднял бровь. Маркус кивнул, собирая нити.

— Комета. Яркая. В те дни пролетала комета Борелли. Фон Укскюль был не просто астроном, а магом из старинного рода. В архиве сохранились упоминания о «странных трактатах» из его личной библиотеки.

Он искал не новые звёзды, Ян. Он искал формулу реальности. И в ту ночь, используя комету как… как увеличительное стекло или антенну, он направил свой телескоп не на ядро, а на хвост. На пространство, где солнечный ветер рвёт материю кометы на части. Где могут проявляться вещи, обычно невидимые.

— И он что-то поймал, — заключил Каск, глядя на пластину.

— Он поймал идею, — поправил Шуттер. — Но идею чужую. Закон, по которому живёт нечто иное. И этот закон, этот узор, был так силён, так совершенен, что сжёг его разум, как предохранитель. А на пластине остался… его негативный отпечаток. Инструкция по сборке чужого мира. Пластины запечатали в свинец и забыли в хранилище, пока любопытный профессор из Тарту не наткнулся на них.

Опасность: эпидемия узора

Пока они изучали историю, Каск получил тревожный звонок.

— Ян, это Таммисте из Отдела «Г». У нас в Тарту, а теперь и в Таниллинне, случаи. Люди — студенты, художники, инженеры — после посещения выставки старых научных фотографий впадают в состояние, похожее на сомнамбулический транс. Они рисуют, чертят, выкладывают из подручных материалов… один и тот же сложный узор. Тот, что у вас на пластине. У них поднимается температура, они отказываются от еды. Это распространяется как вирус. Источник — цифровые копии с других, не таких сильных пластин того же фон Укскюля, которые профессор успел отсканировать.

Узор был не просто изображением. Он был активной миметической (идея-вирус) и геометрической инфекцией. Мозг, воспринявший его идеальную, но чуждую структуру, пытался воссоздать её в реальности, чтобы «освоить» или «подключиться» к источнику. Это истощало нервную систему и могло привести к смерти.

— Пластина — не источник, а антенна, — заключил Маркус. — Она постоянно, на квантовом уровне, пере излучает этот паттерн в окружающее пространство. Слабые копии — просто споры. Эта пластина — само ядро. Вена хочет её не изучить, а похоронить в своём самом глубоком хранилище. Но это не решит проблему с уже заражёнными.

Решение и переход: ЗАКОН В ПРОТИВОВЕСЕ

Маркус понял, что нельзя просто уничтожить пластину (опасный выброс энергии) . Нужно было нейтрализовать её активность, создать «противоузор». Почему нейтрализовать, потому что он не полностью доверял Венскому Наблюдательному Совету, в Книге Памяти есть пару записей о их не честной игре.

— Каждому закону есть противовес, — сказал он. — Этому геометрическому вирусу нужна живая, органическая, несовершенная симметрия, которая поглотит его стерильное совершенство.

И тут его взгляд упал на камеру «Фотокор», оставленную Иреной. Он взял её в руки. Печаль, запертая внутри… тысячи неидеальных, живых моментов. Несовершенная память.

— Шуттер, ты можешь на время стать «душой» этой камеры? Выпустить наружу всё, что она вобрала: всю грусть, всю любовь, все размытые кадры, весь шум жизни?

— Больно будет, — просто ответил дух. — Но можно.

План был таков: пока курьер из Вены в пути, они проведут «сеанс нейтрализации». Направят пластину с космическим узором и объектив камеры с земной, человеческой памятью друг на друга, создав замкнутый контур. Идеальный узор встретится с хаосом чувств и должен будет «переварить» его, потеряв свою чистоту и агрессивность.

Ритуал провели в подвале, в соляном круге. Маркус направил пластину и камеру объективами друг на друга. Шуттер вошёл в камеру, заставив её затвор бешено щёлкать, а внутри стекол и металла заструились туманные образы прошлого — смех, слёзы, первые шаги, последние взгляды.

На поверхности пластины узор начал пульсировать, его линии пошли волнами, затем стали расплываться, обрастая «шумом» — мелкими точками, кляксами, которые были следами человеческих эмоций. Воздух наполнился гулом, похожим на помехи между станциями, где одна — кристально чистая математическая нота, а другая — хор живых, страдающих голосов.

Через десять минут всё стихло. Узор на пластине всё ещё был виден, но теперь он выглядел старым, потускневшим, безвредным, как красивая, но неодушевлённая гравюра. Камера «Фотокор» в руках Маркуса стала просто куском металла и стекла — её «душа», вся накопленная печаль, была израсходована, освобождена и использована как оружие против бездушного совершенства.

В соляном круге воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Каска. Инспектор вытер ладонью лоб.

— И это… это и есть твоя работа, Маркус? — его голос был непривычно тихим, без обычной скептической хрипотцы. — Не баллончики со светом и не взрывающиеся кубики. А это… замыкание душ против законов вселенной?

Маркус осторожно положил потухшую камеру на стол.

— Иногда — да. Иногда нужен не кулак, а точный хирургический инструмент. Особенно когда имеешь дело с мыслями, впечатанными в серебро.

Каск молча кивнул, впервые за всё время глядя на друга не как на странного эксперта, а как на того, кто стоит на линии фронта куда более причудливой войны, чем он мог себе представить….

Курьер из Вены: ДОГОВОР И НАМЁК

Пластина, лишённая своей губительной силы, лежала на столе, завёрнутая в специальную свинцовую плёнку. Ровно через шесть часов после звонка, как и было обещано, в мастерскую вошёл курьер. Он был безупречен. Тёмный костюм, ни одной морщинки, лицо — утончённая маска вежливости. Но глаза… глаза были цвета старого льда и смотрели не столько на людей, сколько сквозь них, оценивая обстановку, углы, тени.

— Господин Тамм. Инспектор Каск, — он слегка склонил голову. Его голос был тихим и не оставлял эхо. — По поручению Венского Наблюдательного Совета. Благодарю за стабилизацию артефакта. Это существенно снизило операционные риски.

Он ловко, в белых перчатках, упаковал пластину в свой собственный, ещё более массивный футляр с тиснёной печатью — переплетённые лавровая ветвь и ключ.

— Совет также просил передать вам это, — курьер извлёк из внутреннего кармана конверт из плотной, кремовой бумаги с той же печатью, но не распечатанный. — Лично. С ответом не требуется.

Маркус взял конверт, почувствовав под пальцами лёгкую выпуклость печати из настоящего сургуча. Курьер задержал взгляд на Каске, который молча наблюдал за процедурой, засунув руки в карманы.

— Ваши отчёты, инспектор, читают с интересом. Необычайная… проницательность для человека без специальной подготовки. Продолжайте в том же духе. Благодарю за сотрудничество.

И он удалился так же бесшумно, как и появился, унося с собой закон из чужих звёзд.

— Приятный парень, — съязвил Каск, когда дверь закрылась. — Прямо чувствуется, как он ценит нашу «проницательность». Словно мы лабораторные мыши, которые удачно нажали на рычаг.

— Именно так они ко всему и относятся, Ян, — устало сказал Маркус, кладя нераспечатанный конверт на полку под прилавком. — К миру, к людям, к негласным… как к сложной, но управляемой системе. Наша ценность — в нашей эффективности и предсказуемости. Давай закончим на сегодня. Завтра разберёмся с отчётом для твоего начальства.

Каск, ещё раз бросив взгляд на полку с конвертом, кивнул и ушёл, унося с собой груз новых знаний и новую, щемящую настороженность.

Только когда шаги Каска затихли за дверью, а Шуттер, приняв кошачий облик, устроился на своём любимом месте, Маркус взял конверт. Он сломал печать. Внутри лежал один лист той же дорогой бумаги с несколькими строками, набранными на старой пишущей машинке:

«Господину М. Тамму.

Стабилизация артефакта «Лив-1901-03» надеемся что проведена удовлетворительно. Ваши методы работы признаны эффективными и элегантными.

В связи с расширением круга посвящённых лиц (относится к инспектору Я.Каску), на вас возлагается дополнительная функция наблюдения за процессом его адаптации. Отчёт о поведенческих аномалиях, излишней любознательности или, напротив, неприятии реальности — стандартный, ежеквартальный. Форма №7-Г.

Помните: нейтралитет Арбитра — высший приоритет. Личные связи не должны влиять на оценку угрозы.

С уважением, Секретариат Совета.»

Маркус медленно сложил письмо. В глазах Шуттера, прищуренных в полутьме, мелькнуло зелёное отблеск.

— Надзирать за своим же другом и союзником? Цинично. Даже для них.

— Это не надзирать, — тихо поправил Маркус. — Это страховка. Для них Каск теперь — переменная в уравнении. А я должен следить, чтобы он не вышел за допустимые пределы. Чтобы не стал… угрозой.

— И что будешь делать?

— То, что всегда. Свое дело. А в отчёты… буду писать правду. Только ту её часть, которую они готовы услышать.

Он поднялся наверх, в свой кабинет, и открыл Книгу Памяти.

«…Артефакт «Пластина Укскюля» нейтрализован. Инфекция узора — прекращена. В основе — миметический резонанс с чуждым космическим законом, пойманным астрономом-магом на хвосте кометы Борелли (1901). Инструментом нейтрализации послужила накопленная эмоциональная память другого артефакта (ф/к «Фотокор»). Баланс достигнут через противопоставление живого, несовершенного хаоса чувств — мёртвому совершенству ино-пространственной геометрии.

Примечание: Венский Совет получил артефакт. Их методы — изъятие и сокрытие. Наши — понимание и трансформация. Их бюрократия видит в людях переменные. Следует помнить: их конечная цель — стабильность Системы, а не благополучие её обитателей. Доверять можно лишь до определённой черты. За ней начинается холодный расчёт, для которого Каск и я — лишь полезные инструменты. Инструменты не должны иметь личных привязанностей. Но именно они и делают нас людьми. И, возможно, именно это мешает им сделать из нас идеальных слуг.

Артефакт передан. Наблюдение за инспектором Каском поручено. Буду наблюдать. Как друг. А не как страж.»

Он закрыл книгу. За окном густела ночь над городом.

Подарок и предупреждение

Через несколько дней в мастерскую снова пришла Ирена. Маркус выплатил небольшую сумму за камеру, объяснив, что её никто не захочет купить, так как «механизм оказался неремонтопригодным». На самом деле камера была теперь пустой оболочкой.

— Я понимаю, — тихо сказала старушка-лесовичка. Её глаза, внезапно ставшие глубокими, как лесные озёра, смотрели на Маркуса с пониманием. — Вы наверное использовали то, что в ней было, для важного дела, я чувствую это. На миг её истинная сущность проступила — лицо цвета дубовой коры, отливающее смолой. В воздухе запахло лесом. Спасибо. Взамен… у меня для вас есть кое-что другое. Не для продажи. Для… безопасного хранения. От неразумных глаз.

Она достала из сумки небольшой свёрток в бархатной ткани. Развернула. Это было небольшое овальное зеркальце в изысканной серебряной оправе с виньетками.

— Это из того же дома в Пельгулинна, с чердака. Когда я услышала, что Отто Лундгрен продал оттуда чемодан с плёнками, я поняла — пора избавиться и от этого. Они связаны. Моя прабабка, тоже лесовичка, говорила, что оно особое. Иногда показывает… другое. Но в последнее время оно стало слишком настойчивым. Я боюсь, что его могут найти те, кто захочет этим «другим» воспользоваться. Возьмите. Вы знаете, что делать с такими вещами.

Она ушла, оставив зеркальце на прилавке. Маркус взял его. Отражалась его мастерская, но на долю секунды, в глубине стекла, мелькнуло иное отражение — он сам, но в одежде столетней давности, с холодным, надменным лицом. Зеркало тут же стало обычным. Шуттер подошёл, понюхал оправу.

— Венецианское серебро. XVIII век. Лесовичка права — его нельзя продавать. Его нужно либо спрятать либо уничтожить, иначе за ним придут. Возможно его уже ищут.

Колокольчик над дверью прозвенел для нового клиента, но история о зеркале с улицы Койду была уже записана в Книге Памяти, ожидая своего часа…

От автора

Дорогой читатель я не профессиональный писатель, и это мой эксперимент. И наверное детская мечта, попробовать что-то написать.