Часть Ⅶ : Непроявленная память

Что, если плёнка запоминает не только свет, но и души?

Чемодан из ПЕЛЬГУЛИННА

Мастерская Маркуса. Утро после истории с радио-призраком. Маркус наслаждался редким покоем, проверяя состояние своего нового Semflex. Шуттер, в образе кота, растянулся на бархатной подушке, которая лежала на подоконнике витрины. Спокойствие нарушил привычный звякающий перезвон и сияющая физиономия Отто Лундгрена.

— Маркус, дорогой мой! Вы не поверите! — Отто водрузил на рабочий стол не кожаный кофр, а потёртый советский чемодан «Генеральский» цвета хаки. — Пельгулинн, чердак старинного деревянного особняка. Новые владельцы ломали голову, куда это деть. Ну я тут как тут, как всегда, вовремя!

Он щёлкнул замками. Внутри, аккуратно уложенные в картонные коробки, лежали бобины с 16-мм киноплёнкой. Этикетки пожелтели, но на некоторых угадывались надписи: «Лето 1956», «Кадриорг. Семейное», «Лаборатория. Не проявлять».

Маркус взял одну из бобин с пометкой проявлено. Плёнка была не новой, но и не рассыпалась в руках. Он поднёс её к свету — плёнка была действительно проявлена, кадры семейной истории. Он взял другую бобину с пометкой не проявлено, встал и достал из ящика черный мешок для замены плёнок. Вернувшись к столу, положил внутрь бобину, отрезал кусочек плёнки и аккуратно вытащил чтобы не засветить всю остальную плёнку. Поднеся к лампе он увидел что плёнка была матово-серая, «слепая» эмульсия.

— Отто, это же сырая негативная плёнка. Полвека на чердаке. Она, скорее всего, деградировала. Изображения не будет.

— А вот и нет! — антиквар достал из кармана планшет, включил видео. На экране — тёмная комната и светящийся экран монтажного стола. На экран проецировались какие-то смазанные, прыгающие тени. — Я немного... ну любопытства ради, заглянул в одну из частных лабораторий. Они дали мне пять минут. Смотрите!

На видео среди шумов и пятен на плёнке на секунду проступало лицо — ясное, улыбающееся, женское. А потом резко менялось, становясь искажённым ужасом. Раздавался звук — не с плёнки, а от самого проектора: тихий, леденящий душу шёпот на эстонском языке: «Не смотри... отпусти...»

Лаборант вскрикнул и выключил аппарат.

— Видели? — торжествующе прошептал Отто. — Она живая! Что-то на плёнке, или вернее в ней! Представляете, что будет, если это правильно проявить и оцифровать?

Маркус положил бобину обратно из мешка в коробку. Его лицо стало непроницаемым.

— Ты уже прикасался к ней. Слышал голос. Что ты почувствовал, Отто?

Антиквар на мгновение смутился.

— Холодок по коже. Такой пронизывающий... И будто за мной кто-то стоит. Но это же ерунда! Эффект неожиданности или сквозняк лаборатории!

В этот момент Шуттер поднял голову. Его кошачьи зрачки сузились в щёлочки. Он прыгнул на прилавок и, обойдя чемодан, издал низкое, предостерегающее урчание.

— Он не ошибается, — сказал кот, обращаясь к Маркусу. — Это не просто плёнка. Это ловушка для душ. Кто-то не хотел, чтобы эти кадры увидели. Или... хотел, чтобы они ждали. Ждали конкретного зрителя.

Темная комната МАРКУСА

Подвал мастерской. Здесь не было сырости — Маркус поддерживал идеальный для хранения микроклимат. Стояли стеллажи с коробками, химикатами, старыми кинопроекторами и фотоувеличителями. В углу — дверь в изолированную тёмную комнату, которую Маркус использовал для самых деликатных работ. Именно сюда он перенёс чемодан, когда Отто, получив аванс, счастливо удалился. Рядом стоял инспектор Каск, вызванный срочным звонком.

— И что теперь? Ещё один призрак, который хочет, чтобы его сняли в формате 4K?

— Хуже, а может и нет. — Маркус надевал тонкие белые хлопковые перчатки. — Если плёнка не проявлена, но на неё что-то записано... это означает, что событие было снято, но никогда не было увидено и осмыслено. Энергия момента — радость, спокойствие, скорбь, шок, ужас, все это сильные эмоции которые могли быть сняты на плёнку — всё это могло остаться в эмульсии в «сыром», нестабильном виде. Она, как батарея. И Отто своей попыткой её «включить» слегка повернул рубильник.

Каск вздохнул. Он уже понимал логику.

— Что на плёнке?

— Не знаю. Но надпись «Лаборатория. Не проявлять» — это не случайность. Именно она меня заинтересовала, и поэтому я тебя и вызвал. Это предупреждение или инструкция. Кто-то знал, что плёнка опасна. Я должен проявить её правильно. Не для получения картинки, а для... я бы сказал нейтрализации заряда. Нужно аккуратно «разрядить» эту память, превратив её в обычный, молчащий негатив.

Шуттер, сидя на стуле в образе туманной фигуры, похожей на старый кинопроектор, добавил:

— Пельгулинн. 50-е годы. Там были не только дома. Были... студии. И не только киностудии. После войны туда приехало много людей с Запада. И с Востока. Некоторые экспериментировали. Не только с химией.

Проявка плёнки

Маркус работал один. Каск остался наверху, на случай если «что-то пойдёт не так» и понадобится вызывать уже привычные бригады. В полной темноте, под красным фонарём безопасного света, Маркус действовал с хирургической точностью. Он не использовал современную химию, а приготовил раствор по рецепту Д-82 для сильно недоэкспонированных фотослоев, — из запаянных бутылок с нужными реагентами, рецепт 50-х годов сложно было повторить. Важно было не нарушить «родную» среду артефакта. Также нужно было учитывать что плёнка достаточно уже старая.

Он погрузил плёнку в проявитель. И тут же почувствовал. Не звук. Не изображение. А вибрацию. Сначала лёгкую, как гудение трансформатора. Затем сильнее. Кювета с плёнкой на столе начала мелко дребезжать. В воздухе запахло химикатами — метолом из проявителя и уксусной кислотой от стоп-ванны, но и миндалём — классический запах цианида как в старых детективах.

А потом в темноте, не на плёнке, а прямо в воздухе комнаты, начали проступать тени. Силуэты людей в одежде середины века. Они метались, хватались за головы, падали. Беззвучный крик. Маркус видел это периферийным зрением. Он знал: это не галлюцинация. Это эхо, вырывающееся из плёнки в момент её химического «пробуждения». Он продолжил процесс. Фиксаж. Промывка. Его руки не дрожали. Он был профессионалом своего дела. Его задача — не испугаться, а всё сделать как надо. Когда он наконец включил свет, плёнка на бобине была обычной — проявленной, с видимыми, но пока ещё мокрыми кадрами. Дрожь прекратилась. Тени исчезли. Но холод остался. Леденящий, идущий от самой бобины.

Маркус вышел в основное помещение подвала, где его ждали Каск и Шуттер (снова кот) который что-то вынюхивал в углу.

— Ну? — спросил Каск.

— Проявлено. Но смотреть это... нельзя. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Нужен специальный проектор с изолированным полем. Или...

— Или нужно понять, что мы смотрим, прежде чем смотреть, — закончил мысль Шуттер. — Эти тени... они были в ужасе не от того, что их снимают. Они были в ужасе от того, что было перед камерой.

Архивный след

Расследование Каска дало результат. В архивах киностудии «Таниллинфильм» и городских регистрах нашлась история. 1956 год. Пельгулинн, ул. Койду, 12. В здании бывшей виллы размещалась частная «Экспериментальная лаборатория психофизических исследований», другое название «Эйдоскоп», основанная вернувшимся из Швеции нейрофизиологом доктором Эдгаром Тийдеманном. Он изучал влияние света, звука и химических веществ на подсознание, мечтая снять «идеальный фильм», который бы напрямую воздействовал на эмоции зрителя, минуя разум.

Осенью 1956 года лаборатория была спешно закрыта, а сам Тийдеманн пропал. В документах значилось: «Выбыл по собственному желанию». Но старые служащие студии шептались о «несчастном случае» и «засекреченном деле». Одна из монтажёрок, уже покойная, оставила дневник, где писала: «Эдгар хотел заснять душу. Он сказал, что нашёл способ. Но камера увидела то, чего не должно видеть...»

— «Не должно видеть», — повторил Маркус, сидя в мастерской наверху. Он держал в руках сухую киноплёнку. — Доктор Тийдеманн не просто снимал кино. Он, используя какие-то свои методы, возможно, гипноз, наркотики, особое освещение... пытался вывести подсознание человека наружу и зафиксировать его на плёнке. Его «актёры» были подопытными. И в какой-то момент эксперимент вышел из-под контроля. В объектив камеры попало нечто... чужеродное. Или самое тёмное, что было в самих подопытных. Это «нечто» и отпечаталось на плёнке, заморозив момент чистого ужаса.

Каск показал на один из кадров, который Маркус рассмотрел на свету.

— И это «нечто» теперь может вырваться, если посмотреть плёнку на обычном проекторе?

— Именно. Это не призрак человека. Это призрак эмоции. Чистого, неописуемого страха. Он может заразить зрителя, вызвать панику, сумасшествие. Отто лишь прикоснулся к краешку невиданного.

Ритуал закрытия

Маркус понял, что нельзя просто уничтожить плёнку. Энергия рассеется в окружающей среде, отравив её. Нужно было провести сеанс просмотра-экзорцизма в контролируемых условиях. Его тёмная комната, но подготовленная. Стены оклеены матовым чёрным материалом, поглощающим свет. На полу — соляной круг (старый трюк Шуттера для изоляции). В центре — модифицированный Маркусом кинопроектор «Украина», у которого окуляр был направлен не на экран, а в специальный свинцовый контейнер с фотопластинами, своего рода «ловушку для изображения».

Маркус (оператор), Каск (наблюдатель снаружи, у двери, готовый её завалить чем то тяжёлым), Шуттер — в своей истинной форме бестелесного духа-хранителя, чья задача — стабилизировать пространство и не дать «образу» вырваться за пределы круга. Маркус заправил самый опасный, помеченный «Лаборатория» киноплёнку в проектор.

— Мы не будем смотреть, — сказал он. — Мы дадим плёнке показать себя в ловушке. Камера хотела увидеть — мы дадим ей увидеть и тут же захороним увиденное.

Он включил мотор. Вместо привычного луча света из объектива повалил... густой, чёрный, как чернила, дым. Он упирался в свинцовую пластину и начинал на ней конденсироваться, образуя движущиеся, отвратительные узоры. В воздухе завыл ветер, которого не могло быть в замкнутой комнате. Послышались те самые шёпоты, но теперь это был не один голос, а хор — мужские, женские, детские — все в состоянии немыслимого страха. Шуттер, бывший невидимой силой, сжал пространство внутри круга. Соль на полу начала трещать и чернеть.

Маркус не отрывал глаз от процесса. Его рука лежала на рубильнике. Он ждал момента катарсиса — когда последний кадр плёнки прокрутится и энергия достигнет пика, чтобы затем схлопнуться.

Плёнка подходила к концу. Чёрный дым сгустился почти в твердь. Шёпоты перешли в немой крик. Сейчас!Маркус выключил проектор и одновременно активировал ультрафиолетовую лампу, направленную на контейнер. Резкий УФ-свет, как скальпель, рассеял формирующийся образ. Раздался звук, похожий на далёкий взрыв хрусталя. Тишина.

Соль была полностью чёрной. Свинцовые пластины внутри контейнера покрылись странным инеем, который быстро таял. Плёнка в проекторе была обычной, пустой.

Всё. Ритуал завершён. Образ страха был «проявлен», зафиксирован на фотопластинах и немедленно «засвечен» — уничтожен.

После опасного ритуала с плёнкой в тёмной комнате, Маркус, Каск и Шуттер сидели в мастерской. Шуттер, приняв облик старинного волшебного фонаря, проецировал на стену расплывчатые образы из памяти дома в Пельгулинна, семейные кадры, радостные моменты жизни, пока Маркус изучал уцелевший лабораторный журнал, найденный в том же чемодане под бобинами.

— Доктор Эдгар Тийдеманн был не просто нейрофизиологом, — сказал Маркус, переводя записи с немецкого и русского. — Он был безумным визионером. Посмотрите, Ян. Это не про просто кино. Это про эзотерику души в кино, на плёнки.

ЛЕТО 1956 ГОДА, ПРОЕКТ «ЭЙДОС» ПЕЛЬГУЛИНН, УЛ. КОЙДУ, 12.

Лаборатория «Эйдоскоп».

Это не было похоже на научное учреждение. В бывшем бальном зале виллы стояли не только кинокамеры и прожекторы. В углу дымился аппарат для ароматерапии, испускающий запахи миндаля (амигдалин) и гвоздики (эвгенол — лёгкий психоактив). На стенах виселипоп-арт узоры, способные вызвать зрительные иллюзии и головокружение. В центре — кресло-кокон, опутанное датчиками и электродами. Сам доктор Тийдеманн, человек в изысканном, но потрёпанном костюме, с горящими глазами фанатика, объяснял своей команде:

— Кино лжёт! Оно показывает лишь оболочку — мимику, жесты. Я хочу снять саму мысль. Саму эмоцию в её чистом виде! Проект «Эйдос» — это машина для проявления подсознательного. Мы будем не актёрами, а медиумами, проводниками внутреннего света души прямо на целлулоид!

Добровольцами стали не актёры, а потерянные души послевоенного времени: молодая поэтесса Лийс (ищет вдохновение), студент-физик Хандо (жаждет трансцендентного опыта), и пожилая дама госпожа Абель, пережившая ужасы войны (хочет избавиться от кошмаров).

Тийдеманн использовал «коктейль» из:

1. Свет: Стробоскопы на специфических частотах (альфа-ритмы мозга).

2. Звук: Инфразвук, едва уловимый, вызывающий тревогу.

3. Химия: Лёгкие психоделики и миорелаксанты, чтобы тело не мешало «выходу души».

4. Камера: Модифицированная 16-мм кинокамера с линзами из горного хрусталя (по его теории, проводника «психической энергии») и вместо стандартной плёнки — особая, экспериментальная эмульсия с добавлением фосфора, чувствительная не только к свету, но и к «биополю».

Настоящее время. МАСТЕРСКАЯ МАРКУСА

— Он не просто гипнотизировал их, — сказал Шуттер, его голос доносился из проектора с лёгким треском старой плёнки. — Он растворял границы увиденного. Он создавал временный коллективный разум, где страхи и травмы одного становились доступны всем. И камера... камера была не зрителем. Она была как вампир. Она высасывала эти вырвавшиеся наружу сущности на киноплёнку.

«РОКОВОЙ ЭКСПЕРИМЕНТ. ОКТЯБРЬ 1956.

Что-то пошло не так. Возможно, виной была личная травма госпожи Абель — слишком глубокая, слишком чёрная. Возможно, Тийдеманн ошибся в дозировке. В момент пика сеанса, когда все трое добровольцев были в глубоком трансе, лаборатория погрузилась во тьму. Только камера продолжала жужжать.

Наблюдатели (ассистенты) позже описывали:

· Из тел медиумов стало сочиться сияние, но не светлое, а тёмно-фиолетовое, пульсирующее.

· В воздухе материализовались не мысли, а кошмары: тени с слишком длинными руками, абстрактные формы страха, звук рвущейся плоти и детского плача.

· И всё это втягивалось в объектив камеры, как в чёрную дыру. Эмульсия на плёнке шипела и дымилась, буквально впитывая в себя эти фантомы.

Когда свет включили, добровольцы лежали без сознания. Они выжили, но проснулись пустыми. Без эмоций, без воспоминаний о прошлом, с лёгкой формой кататонии. Их личности, их самые яркие и самые тёмные внутренние содержания, были сняты на плёнку.

Тийдеманн был в ужасе, но и в экстазе. Он получил то, что хотел! Но он понимал — этот материал невозможно смотреть. Это была ловушка для разума. Он написал на коробке «НЕ ПРОЯВЛЯТЬ» и запер её на ключ, пытаясь найти способ «проявить и очистить» запись. Но его лабораторию вскоре закрыли власти, насторожившись странными слухами. Сам он бесследно исчез. Ходили слухи, что он добровольно вошёл в кадр — попытался просмотреть плёнку в одиночку, чтобы понять свою ошибку, и его сознание растворилось в этом океане чужого ужаса.»

— Так значит, на плёнке не «призрак эмоции», — медленно проговорил Каск. — Там... фрагменты их душ? Их личностей?

— Самые незащищённые, травмированные части, — кивнул Маркус. — Тийдеманн вырвал их и запечатал. Наша задача была не уничтожить их, а... дать им наконец успокоение. Ритуал с контейнером и УФ-светом, это была не ликвидация — а милосердная кремация. Мы сожгли эти страдающие слепки, освободив энергию.

Шуттер снова принял кошачий облик, запрыгнул на стол.

— А остальные плёнки в чемодане... «Лето 1956», «Кадриорг»...

— Это были контрольные записи, — понял Маркус. — Снятые до рокового эксперимента. На них — обычная жизнь, семья, может быть, даже сам Тийдеманн в хорошие дни. Они безопасны. Их нужно найти и вернуть. Это всё, что осталось от тех людей после того, как лаборатория украла их внутренний мир.

В этот момент в мастерскую позвонил телефон. Это была частная клиника в Нымме.

— Господин Тамм? Мы ведём пациентку, Лийс Вайк, 89 лет. После инсульта она десятилетиями находилась в состоянии минимального сознания, но сегодня она проснулась. И попросила передать: «Спасибо тому, кто погасил проектор. Теперь можно спать спокойно».

Маркус, Каск и Шуттер переглянулись. Их ритуал сработал. Освободив «пленённые» части душ, они дали покой и их владельцам в реальном мире.

МАСТЕРСКАЯ МАРКУСА. Вечер.

После звонка из клиники о пробуждении Лийс Вайк воцарилась тяжёлая, но светлая тишина. Каск пил крепкий чай, глядя в окно, за которым маячили огни вечернего Таниллинн. Шуттер, как и в последнее время, был в образе кота, развалился на диване.

— И что было на тех пластинах?

— Лучше не знать, Ян. Иногда забытье — это милость, — ответил Маркус, делая запись в Книге Памяти.

«...Плёнка — не просто носитель. Она — потенциальная могила для того, что не должно быть увидено. Доктор Тийдеманн открыл дверь в подсознание и не смог её закрыть. Мы сделали это за него. Остальные плёнки из чемодана («Лето 1956», «Кадриорг» и многие другие) безопасны. Они хранят лишь свет прошлых дней. Их можно оцифровать и вернуть потомкам семьи, которая жила в том доме. Возможно, в них остались их улыбки...»

— Знаешь, Маркус, — начал он, не отрывая взгляда от стекла, — я начинаю ненавидеть свои собственные отчёты. «Массовая галлюцинация из-за плесени». «Самодельное взрывное устройство». «Психогенное расстройство». Каждый раз я пишу красивую, удобную ложь. И каждый раз после нашей… чистки… город действительно успокаивается. Как будто гнойник прорвало. Это меня бесит. Потому что я не понимаю правил игры, в которую мы играем.

Маркус, протиравший инструмент, замер. Шуттер, дремавший на диване, приоткрыл один глаз.

— Правила, Ян, — тихо сказал Маркус, — были написаны до нашего рождения. И ты прав — власти знают. Больше, чем можешь представить.

Каск обернулся к нему. В его глазах читались усталость и вызов.

— Сколько? Сколько они знают? И почему я, инспектор криминальной полиции, которого вызывают на самые странные дела, в курсе последним?!

— Потому что ты честный, — просто о

тветил Маркус. — И потому что ты видишь. Не все видят. Большинство — нет. Их мозг сам накладывает фильтр, находит «рациональное» объяснение. А ты… ты упрям. Ты ищешь правду, даже когда она тебя пугает. И они, наверху, это поняли. Они дали тебе доступ к… к «странным делам», надеясь, что ты будешь писать свои удобные отчёты и не задавать лишних вопросов. Или, наоборот, что ты станешь одним из тех, кто знает и молчит.

Каск с силой поставил кружку на стол.

— Знают о чём? О призраках в радио? О тенях на стенах? О плёнках, которые воруют души? Это что, всё… реально?

— Всё, — твёрдо сказал Маркус. Он отложил тряпку и сел напротив инспектора. — И не только это. Мир, Ян, никогда не был таким, каким мы его учили в школе. Просто раньше всё это… пряталось глубже. Жило в сказках, в суевериях, на задворках реальности. А потом грянула Вторая мировая. Хиросима, Нагасаки. Последующие испытания. Что-то щёлкнуло. Дверь, которую столетиями держали на замке, дала трещину. Вся та… энергия, что люди зовут магией, потусторонним, стали возвращаться. Вместе с теми, кого считали выдумкой.

Каск слушал, не перебивая, его лицо было каменным.

— В 1955 году, — продолжал Маркус, — в Вене собрались не только политики. Там были лучшие умы, оккультисты, учёные, которые видели правду, и… представители. Представители тех, кто вернулся. Их называли «Негласными делегатами». Ведьмы, способные говорить с ветром. Эльфы, помнящие леса такими, какими они были за тысячу лет до нас. Гномы, чувствующие пульс камня. Тролли, хранящие молчание гор. Они были всегда. Просто теперь их стало больше, и скрываться стало сложнее.

— Ты говоришь, будто читаешь сказку моей дочери, — прохрипел Каск.

— Это не сказка, Ян. Это договор. Венская конвенция о сосуществовании. Негласная, разумеется. Её нет ни в одном официальном архиве. Но её соблюдают. Суть проста: мы не охотимся на них. Они не выставляют себя напоказ, не пугают «обычных» людей понапрасну. Живут среди нас. Работают, платят налоги. Инспектор в отделе по борьбе с экономическими преступлениями с рогами, которые он умело скрывает под шляпой и чарами. Бариста в твоей любимой кофейне с чуть слишком зелёными глазами и умением всегда угадать, какой кофе ты захочешь. Архитектор, спроектировавший новый мост, который невероятно прочен, потому что в расчётах использовалась не только физика, но и песенная магия камня.

Каск засмеялся, но смех был сухим и безрадостным.

— Прекрасно. И что, у нас теперь в каждом квартале по дракону? А полиция выдаёт разрешение на полёты?

— Драконы, если они ещё есть, предпочитают удалённые места, — невозмутимо ответил Маркус. — И да, в МВД, в том самом «архиве аномальных технологий», куда ты иногда отправляешь странные улики, сидит не только наш знакомый архивариус. Там работает целый отдел. Отдел «Г». Они следят за соблюдением Конвенции. Расследуют преступления, где замешаны Негласные. И… зачищают слишком заметные следы. Вроде наших.

— И мы с тобой что, теперь их агенты на местах? — язвительно спросил Каск.

— Мы — точка баланса, Ян. Я — частное лицо, мастер. Моя мастерская… она нейтральная территория. Ко мне могут прийти и с обычным «Зенитом», и эльфийка с разбитым световым кристаллом-памятью.

Ты — закон. Ты обеспечиваешь порядок в мире людей, а когда порядок нарушает что-то из «того» мира, ты приходишь ко мне. Мы решаем проблему так, чтобы не началась паника. Чтобы не пришлось вызывать… специалистов из Отдела «Г», у которых методы грубее.

Шуттер поднял голову. Его голос прозвучал тихо, но весомо:

— Он прав, инспектор. Город — это живой организм. У него есть кожа — то, что видят все. И есть то, что под ней: нервы, кровь, лимфа. Иногда случается воспаление. Фурункул. Вы двое — хорошие хирурги. Вырезаете аккуратно, не задевая жизненно важного. Другие… могут отрезать всю конечность, лишь бы убрать прыщик.

Каск закрыл глаза, провёл рукой по лицу.

— И все эти годы… Непонятные кражи, ритуальные убийства, пропажа людей в толпе… я думал что это обычные преступления… А Кууск с его фотоаппаратом, этот радиодиссидент, Тийдеманн с его плёнками… это всё «воспаления»?

— Да, — кивнул Маркус. — Люди, которые либо случайно нащупали дыру в реальности, либо сознательно полезли в неё, не понимая последствий. Их эксперименты всегда заканчиваются трагедией, потому что они играют с огнём, не зная, что такое огонь. Наша задача — тушить эти пожары, пока они не спалили весь город. И не все «негласные жители» законопослушные так же как и обычные люди.

— Мне нужно время чтобы это окончательно понять. А как понять кто есть кто? — Сказал Каск.

— На этот вопрос нет чёткого ответа, все эти существа могут открыться только если они захотят чтобы ты увидел их настоящую сущность. Но если ты случайно их увидел, то они должны будут сообщать в отдел “Г” чтобы с человеком провели беседу о неразглашение.

— А почему… — Каск заколебался. — Почему ты мне всё это рассказываешь сейчас?

Маркус посмотрел на него прямо.

— Потому что следующий случай может быть опаснее. Потому что посылка из Тарту со светочувствительными пластинами 1901 года — это не просто старый артефакт. Обсерватория. Засвечено неизвестным источником. Ян, это может быть чем-то, что прилетело снаружи. Не из леса или подземелья, а из… другого места. Ты должен быть готов. Не как следователь к странному делу, а как человек — к тому, что твой мир больше, страшнее и чудеснее, чем ты думал. И ты имеешь право знать, за что на самом деле рискуешь.

Воцарилась долгая пауза. Слышно было только тиканье старых часов на стене и мурлыканье Шуттера.

— Ладно, — наконец выдохнул Каск. Он поднялся, взял свой пиджак. — Ладно. Значит, у нас в городе водятся эльфы и тролли, а мы с тобой — дворники, которые убирают последствия, когда кто-то из них или из нас нагадит в реальность. Чёрт возьми. Завтра я приду, и мы посмотрим на эти чёртовы пластины из Тарту. А сегодня… сегодня мне нужно пойти домой и посмотреть на спящую дочь. И, наверное, проверить, не прячет ли она под подушкой волшебную палочку.

Уголки губ Маркуса дрогнули в почти улыбке.

— Спокойной ночи, Ян. И… добро пожаловать в настоящий мир.

Каск, уже на пороге, обернулся.

— Маркус? А ты… ты кто? Ты тоже один из них?

Маркус взглянул на Шуттера, потом на свои руки, испачканные в реактивах и серебре.

— Я — мастер. Арбитр. Человек. Просто я слишком долго смотрю в объектив. И объектив, бывает, смотрит в ответ. Спокойной ночи, инспектор…

Дверь закрылась. Маркус остался один в свете настольной лампы, окружённый молчаливыми аппаратами, хранившими тысячи тайн.

Шуттер потянулся.

— Справился хорошо. Не сломался. Будет хорошим союзником.

— Да, — тихо согласился Маркус. — Теперь он видит и знает. И от этого всем нам будет и сложнее, и легче. Готовься, друг. Завтра нас ждёт дело из 1901 года. И что-то, что пришло со звёзд.

Маркус собирался закрыть мастерскую, выключить свет, и подняться на верх. Но не успел, колокольчик над дверью зазвенел. Вошёл запыхавшийся высокий курьер, судя по всему «эльфиец», не скрывший свой облик.

— Господину Маркусу Тамму? Вам срочная посылка из Тарту. От профессора кафедры астрофизики. Требует личного вскрытия. — Он поставил на стол тяжёлый, обшитый свинцом (!) футляр с наклейкой «Осторожно. Фотопластины. 1901 год. Ливская обсерватория. Засвечено неизвестным источником.»

— У вас не скрыта сущность. — Сказал Маркус.

— Ваша посылка, у меня хватило сил скрыть свою сущность только до ваших дверей. — Произнёс курьер, уходя из мастерской.

Маркус и Шуттер переглянулись. Оставив дела на следующей день, Маркус поднялся на верх. Зазвонил мобильный телефон, этот номер знали только определённые люди. Номер из Вены. Лорд-мастер.

— Вы ему рассказали? Нужно ли принять меры?

— Да я рассказал, всё хорошо, меры не нужны, я буду наблюдать. — Произнёс Маркус.

В телефоне тишина, звонящий положил трубку.

История продолжается….