Часть Ⅲ : Светопись забытых истин

Прошло три месяца с февраля. В Таниллинн пришла поздняя, промозглая весна была капризной: холодный морской ветер с залива гонял по брусчатке обрывки газет и сигарет, а серый дождь заставлял прохожих плотнее кутаться в плащи. В мастерской Маркуса было тихо. На стенах всё ещё виднелись плоские силуэты ордена Светописцев, хотя за три месяца они потускнели, превратившись в едва заметные серые тени. Шуттер теперь редко выходил из подвала, предпочитая дремать в корпусе огромной камеры Graflex, которая иногда по ночам едва заметно гудела, напоминая о спрятанном внутри первородном свете.

Загадка без изображения

Маркус сидел за верстаком, перебирая корпус старой «Практики», когда колокольчик над дверью звякнул. На пороге стояла молодая женщина в ярко-красном берете, который выглядел вызывающим пятном на фоне серого дня. В руках она бережно сжимала небольшой кожаный футляр.

— Господин мастер? — она неуверенно сделала шаг внутрь. — Мне сказали обратиться к вам с проявкой плёнки.

Маркус поднял монокль на лоб.

— Я не проявляю плёнку уже десять лет, мадемуазель. Для этого есть лаборатории в ближайшем торговом центре на улице Виру.

— Дело не в плёнке, — она положила футляр на прилавок. — Это семейная реликвия, она мне дорога и я не могу доверить её не профессионалу. Внутри нет катушки. Но дед перед смертью говорил, что на этот аппарат снято нечто важное.

Маркус открыл футляр.

Внутри лежал Kodak Brownie 1910 года — дешёвая коробочка из ламинированного картона, которую в начале века называли «камерой для каждого». Плёнка тип Eastman 117 уже полвека как не продавалась.

Как только пальцы мастера коснулись корпуса, он отдёрнул руку.

Чувство пустоты

Впервые в жизни Маркус не почувствовал «души» аппарата. Не было ни образов, ни вспышек прошлого. Была лишь абсолютная, ледяная пустота. Это было пугающе: как будто из реальности вырезали кусок пространства в форме фотоаппарата.

— Откуда он у вас? — тихо спросил Маркус.

— Мой дед был полярным исследователем. Он привёз его из экспедиции 1930 года и называл его «Ловцом невидимого». В детстве я думала, что это лишь дедовские выдумки для внучки.

Маркус попросил гостью подождать и спустился в подвал. Ему нужно было посоветоваться с Шуттером. Как только он внес «Kodak» в зону действия первородного света, дух мгновенно выскочил из камеры, его линзы-глаза расширились от ужаса.

— Не открывай его, мастер! — прошипел Шуттер. — Это не фотоаппарат. Это «Слепое пятно».

Угроза из прошлого

Шуттер объяснил: существуют моменты в истории, которые мир «хочет забыть». Если кто-то пытается сфотографировать то, чего не должно существовать — например, разлом в пространстве или само время — аппарат превращается в «Слепое пятно». Он поглощает свет вокруг себя, становясь чёрной дырой для памяти.

— Если ты нажмёшь на кнопку спуска, — предупредил дух, — всё, что находится в этой комнате, будет стёрто из памяти города. О тебе забудут. О мастерской забудут. Даже я исчезну.

Маркус посмотрел на старую картонную коробку. В этот момент он заметил, что на «Kodak» нет объектива. Вместо линзы там была вставлена гладкая черная жемчужина. Маркус поднялся из подвала, жестом попросил гостью подождать и, захватив «Kodak» двумя пальцами, словно ядовитого паука, быстро поднялся по лестнице в жилые комнаты. Он достал Книгу Памяти. Тяжёлая кожа переплёта под его ладонями казалась тёплой, живой — полным противопоставлением мёртвой пустоте «Kodak».

Запись Йохана

Он листал страницы, пока не дошёл до раздела, датированного 1932 годом. Записи деда здесь были неровными, словно он писал их в спешке или при сильной качке.

«...встретил в порту старого друга, вернувшегося из полярной экспедиции. Он бредил "чёрным льдом" и местом, где свет не отражается от поверхностей. Он показал мне "Брауни", у которого вместо линзы — глаз Бездны. Это "Слепое пятно" сказал друг. Если такой аппарат окажется в одном помещении с Первородным Светом, они уничтожат друг друга, стерев всё в радиусе мили. Но есть легенда: если смотреть сквозь этот чёрный жемчуг на того, кто ослеплён истинным сиянием, можно вернуть ему душу, застрявшую в текстуре реальности. Я не совсем понимаю, о чём он. Мне кажется, друг в бреду...»

Маркус похолодел. Он вспомнил стену своей мастерской, где всё ещё темнели плоские фигуры Светописцев.

Он понял: женщина пришла не просто так.

Истинная цель

Маркус вернулся в зал. Девушка стояла у стены и... проводила пальцами по одному из «портретов» — тому самому старику с моноклем. Ее глаза были полны слез.

— Это мой отец, — прошептала она, не оборачиваясь. — А Kodak достался ему от моего деда — полярного исследователя, друга вашего деда Йохана. Когда дед умер, он завещал артефакт отцу с предупреждением: никогда не нажимать на спуск. Но отец не послушался... Я знаю, кто вы, Маркус... Он был одержим, но он не заслужил стать... обоями в вашей лавке. В Книгах Светописцев сказано, что только «Слепое пятно» может вытянуть человека из плоскости обратно в реальность.

Дилемма мастера

Маркус посмотрел на «Kodak». Если он использует его, чтобы спасти старика, он рискует спровоцировать аннигиляцию — ведь в подвале, всего в нескольких метрах под ними, вибрирует огромная камера с Первородным Светом. Шуттер в подвале завыл, чувствуя приближение катастрофы.

— Вы просите меня освободить того, кто хотел разрушить этот мир, — сказал Маркус, чувствуя, как жемчужина в фотоаппарате начинает высасывать тепло из его ладони.

— Я прошу вас проявить милосердие мастера, — ответила она. — Исправьте его, как вы исправляете сломанные камеры.

Маркус долго смотрел на черную жемчужину в «Kodak», а затем на стену, где застыли Светописцы. В его голове сложилась схема, какой не было ни в одном учебнике по оптике и ни в одной записи его предков.

— Вы хотите вернуть отца, — тихо сказал Маркус, — но старый мир Светописцев мертв. Если я просто вытяну его оттуда, он вернётся тем же безумцем. Нам нужно не исправление старого кадра. Нам нужна новая экспозиция.

Ритуал Слияния

Маркус попросил девушку отойти к самому выходу. Он спустился в подвал и, превозмогая страх, выкатил на середину зала огромную камеру, внутри которой пульсировал Первородный Свет. Шуттер метался вокруг, издавая звуки, похожие на скрежет металла по стеклу.

— Ты с ума сошел! — вопил дух. — Позитив и Негатив нельзя совмещать! Ты всё взорвёшь

— Не взорву, Шуттер. Я создам Линзу Вероятности, — ответил Маркус.

Он достал из сейфа деда тяжёлую стальную распорку, отлитую в довоенные годы из метеоритного сплава — ту самую, которой Йохан фиксировал особо тяжёлые камеры при длительной экспозиции. Только этот сплав мог выдержать столкновение несовместимых энергий. Маркус закрепил «Kodak» прямо перед объективом огромной Graflex, совместив чёрную жемчужину с линзой, из линзы Graflex, сочившей Первородный Свет.

Рождение нового артефакта

Маркус накинул на голову чёрную накидку мастера. Его руки летали над приборами. Он начал вращать ручки фокусировки, сближая две несовместимые энергии.

Первородный Свет (всё, что было) упёрся в Слепое Пятно (всё, чего не должно быть).

Воздух в мастерской стал кислым, как проявитель. Звуки исчезли. В точке соприкосновения двух камер начало рождаться нечто третье — крошечная искра золотистого цвета, которая не слепила, а, наоборот, делала зрение невероятно чётким.

Маркус нажал на спуск Graflex и одновременно провернул жемчужину в Kodak.

Произошло нечто невероятное. Плоские тени на стенах начали «выдуваться», как стеклянные фигурки. Старик с моноклем и его приспешники буквально выпали из штукатурки на пол, но они больше не были серыми. Но двое спутников старика не выдержали трансформации. Их тела вспыхнули золотистым светом и рассыпались искрами, растворившись в воздухе с тихим звоном разбитого стекла. Только старик остался — его воля оказалась сильнее. Они не вернулись в прошлое. Они стали проекциями возможного будущего.

Линза Вероятности

Когда свет погас, обе камеры — и Kodak, и старая Graflex — рассыпались в мелкую пыль, не выдержав нагрузки. Шуттер, лишившись Graflex, с жалобным скрипом нырнул в карман фартука Маркуса и затих. Старый Leica в подвале был слишком далеко, да и после такого потрясения духу хотелось остаться рядом с мастером.

На полу сидел старик. Он смотрел на свои руки, которые теперь слегка светились изнутри. Его безумие исчезло, сменившись глубокой, печальной мудростью.

Он больше не видел «Идеальный Момент» — он видел тысячи путей, по которым может пойти мир.

Девушка бросилась к нему, но Маркус остановил её.

— Он теперь другой. Не тот, которого вы знали.

Маркус посмотрел на пол. Там, в кучке пепла от двух великих камер, лежал небольшой стеклянный кристалл — сплав жемчужины и первородного света. Маркус бережно поднял кристалл и взял с полки старую Agfa Isolette, которую собирался разобрать на запчасти. Он осторожно извлёк штатный объектив и вставил кристалл в гнездо — тот лёг идеально, словно был создан для этой камеры.

Когда Маркус поднёс глаз к видоискателю, он увидел не мастерскую настоящего, а себя самого — стоящего у верстака через час, с пером в руке над Книгой Памяти.

— Этот аппарат больше не снимает то, что было, — прошептал Маркус. — Теперь он показывает то, что случится.

Маркус обратился к девушке.

— Я надеюсь, вы понимаете, что этот аппарат останется тут. И вы должны молчать о том, что тут произошло.

Девушка молча кивнула. Старик и девушка ушли в туманную ночь города.

Маркус закрыл дверь. Ему предстояло записать самую важную главу в истории своей династии. Глава называлась: «О том, как мастер перестал быть архивариусом и стал творцом будущего».

Он поднялся к себе, открыл Книгу и записал:

«Будущее — это не то, что мы видим. Это то, как мы настроим резкость».