Часы с кукушкой

Всегда именно так. Между двенадцатым и вторым ударом — зыбкая, нелогичная пустота. Двенадцать раз гулко и торжественно пробивает кукушка, возвещая полночь как пик, вершину. Мир замирает на своей высшей точке. А потом начинается странность.

Вот пробило двенадцать. Звуки отзвучали, в доме снова лишь монотонное тиканье маятника. И ты ждешь. Полчаса. И в половину первого раздается один-единственный, одинокий звук. Один. Почему? Ведь полчаса первого — это уже начало пути к единице. Но нет, она кукует один раз, словно стыдливо, мимоходом. Будто говорит: «Я здесь, я уже на подходе, но еще не главная».

Потом наступает час. И снова — один удар. Ровно в час. Снова один. Здесь уже кроется первая загадка. В двенадцати ударах была законченность, круг. А здесь — начало нового цикла, но он начинается с этой же скромной единицы. Ничего не изменилось. Ты ждешь какого-то подтверждения, что время сдвинулось с мертвой точки, а оно словно застряло. Застряло на числе «один».

Потом половина второго. И опять этот единственный, навязший в зубах удар. Снова один! Это уже сюрреализм какой-то. Три раза подряд, на протяжении полутора часов, ты слышишь одно и то же. Мир сузился до одной-единственной ноты. Время будто споткнулось и не может подняться. Оно топчется на месте, однообразно повторяя один и тот же сигнал, словно поврежденный механизм, заевшая пластинка.

И только в два часа, когда нервы уже на пределе от этой монотонности, раздается долгожданное, очищающее: «Ку-ку! Ку-ку!» Два раза. Здравый смысл наконец-то восторжествовал. Порядок восстановлен. Дальше все пойдет как по маслу: два с половиной, три, три с половиной… Все на своих местах.

Но вот эти полтора часа… Они выпадают из правил. Они — аномалия. Иногда мне кажется, что это не просто причуда часового механизма, а некий метафизический закон. Что время между двенадцатым и вторым часом и впрямь другое — вязкое, зыбкое, неопределенное. Время, когда прошлый цикл уже завершен, а новый еще по-настоящему не начался. Когда можно застрять. Когда все сущее замирает в нерешительности, прежде чем сделать новый шаг.

И я лежу и слушаю этот одинокий крик в ночи, и думаю: «а не живем ли мы все в каком-то своем периоде с двенадцати до двух»? В странном промежутке между громким, ясным прошлым и таким же ясным будущим. Где правила смещаются, где все не так однозначно, где можно сто раз прокуковать «один», и это будет казаться нормой, хотя где-то в глубине души ты знаешь, что это — сбой.

Но вот бьет два. И с облегчением слышишь эти два четких, раздельных звука. Порядок. Все встает на свои места. До следующего полудня. До следующей полночи. До следующего погружения в этот тихий, кукушкин абсурд.

Часы будут идти
Если ты не забудешь
Поднять гири с утра

Часы будут идти
И кукушка будет
Считать твои полчаса

Часы будут идти
И ты сможешь уйти туда
Где тебе показалось что тебя ещё ждут

Часы будут идти
Ровно сутки ещё без тебя
Возвращайся к утру

Часы будут идти
Поднять гири
И продолжить их ход

Часы будут идти
А иначе зачем
Зачем это всё?