Chaton rouge et coquin

Мы можем написать множество стихов. Мы можем написать множество книг. Мы можем написать песни, которые будут петь люди по всему миру. Но сможем ли мы вложить туда всю свою суть? Наполнить наши слова тем, что хранится так глубоко внутри и пугает нас глубокими ночами, когда луна не светит, а воздух сжимает лёгкие?

Её глаза. О читатель, её глаза будто умоляли меня написать.

Люди вокруг с каждым днём пытаются всё больше давить, загонять в рамки и устои этики. А я смотрю в её глаза в те редкие, абсолютно случайные встречи, и мне хочется кричать всем о том, сколько же внутри человека может быть тоски. Наблюдая за ней, всё больше путаюсь. Хорошо ли ей, когда она так ярко улыбается? Плохо ли ей, когда её глаза не выражают ничего и она из последних сил говорит спокойным тоном, не срываясь на крик, который режет горло?

Хочется быть для неё всем миром вокруг, лишь бы эти зелёные глаза никогда не познали больше горести, стыда, злости, всех тех эмоций, что душат меня столь часто в последнее время. Но я ощущаю горечь в горле, когда такие мысли посещают меня. Ведь ровным счётом я не имею даже малейшего права быть рядом, быть всем для неё. Я не люблю её, вовсе нет. Я просто хочу быть пространством вокруг. Быть её воздухом. Ведь это куда хуже любой любви, ведь это куда серьёзнее любого диагноза, когда ты — ничто, а всем сердцем желаешь быть всем.

Своё сердце я уже отдал, но не ей. Ведь сердце хранит в себе похоть, хранит в себе кровь, что ударяет в голову и низ живота. А с ней я ощущаю столь грязную чистоту, которой ещё не дали название учёные. Она не достойна этой грязи, окружающей мысли тех мужчин, что дарят ей цветы.

— Загляни в лавку к Винчесту, я, кажется, забыла корзину с хлебом у него. — мама окликнула его уже на пороге, когда Элид судорожно искал второй носок, опаздывая к первой паре.

— Хорошо, я и так собирался зайти к нему, Винчест обещал дать чертежи воздушного змея!

Раннее утро, трава ещё была покрыта росой, смазывая застывшую грязь с кроссовок. Небо над головой было голубым и совершенно ясным, давая Элиду надежду на то, что, возможно, он встретит её сегодня. Её. Ту, которая теперь снилась каждую ночь, сверкая своими глазами.