Чайка Самари

Морось в Тиросе была явлением постоянным. Она покрывала всё и вся с непринужденностью любовника, пробирающегося к чужой жене, едва муж уходит за порог. Или в плавание.

Тирос — портовый город на восточной окраине королевства Альбарон. Когда-то здесь разгружали клинки и механизмы из далёкого Дунь-Чжоу — изобретения, что переломили ход войны со степняками-хурулдаями. Но то были дела минувших дней. Теперь порт жил рыбой, солью и редкими торговыми судами, что всё ещё решались заходить в эту дыру.

Не будь у города причалов — так и остался бы он рыбацкой деревней на руинах павшей империи. Даже имя — Тирос, доставшееся в наследство от древних, — звучало здесь насмешкой.

В это утро эпоха великих империй ощущалась особенно остро. Эпоха с ознобом, промозглым ветром и отчаянным желанием найти хоть какой-то огонь.

— Как они тут живут? Холодно же, — бурчал себе под нос Зафир, пытаясь плотнее запахнуть одеяние и спрятать в вороте озябший подбородок. Если бы чешуйки на скулах и вдоль позвоночника могли встать дыбом — непременно встали бы. Но они лишь мелко вибрировали, улавливая дрожь озябшего тела.

Он уже пожалел, что трёхлетнее странствие привело его именно сюда. Здесь было не так абсолютно всё. По крайней мере для него, привыкшего к простой жизни в пустыне Аль-Таир. Тут даже солнце не могло как следует прогреть его холодную кровь. А уж запахи! Рыба, пот, дешёвый эль и парфюм женщин разной степени социальной ответственности смешивались в такую гремучую смесь, что тонкому обонянию самари не оставалось ни шанса.

Нос, спасибо промозглой погоде, наконец заложило — и это стало единственным спасением. Но что прикажешь делать с языком? Воздух здесь имел плотный, густой вкус. Стоило чуть приоткрыть рот, как раздвоенный кончик, непроизвольно пробуя незнакомую среду, тут же получал такой букет, что горло сжималось в кашле. Зафир захлебывался этим городом, даже не сделав и десяти шагов от причала.

Последней деталью стали лужи и грязь. Самари ходили по пескам босиком и не нуждались в обуви на родине — это даже помогало. Не так остро, как хурулдаи, но они тоже могли ощущать вибрации сквозь стопы. Ещё одна сугубо змеиная черта их народа. Только вот в Тиросе песка не было. Совсем. Было лишь стойкое желание — у одного конкретного змеелюда — не вляпаться в очередную лужу, перестать чувствовать ступнями острый, режущий камень, колючие травинки и липкие, склизкие комки неизвестного происхождения. И ещё более острое желание — найти новый корабль и двинуться дальше. Когда отогреется. Когда в животе перестанет урчать с голодной, почти звериной настойчивостью. Когда появится хоть капля настроения, чтобы вообще с кем-то разговаривать.

И когда появятся деньги.

Зафир слабо представлял, где их взять. Мало того что язык местных он знал плохо — на корабле хватало жестов и десятка общих слов, — так ещё и их уклад… Они не меняли полезные вещи на другие полезные вещи. Они отдавали за них какие-то кругляшки из металла. У них вообще с головой всё в порядке? Или они умеют есть этот металл? Переваривать? Зафир не знал. Он уже ничего не знал. Кроме одного: желудок скручивало так, что хоть вой.

— Будет смешно помереть вот так, — просипел он в промозглый воздух, и раздвоенный язык на миг высунулся наружу, тут же получив порцию ледяной, тухловатой влаги. — Холодным, голодным, ничего не успевшим и ничего не понявшим. Первый шаг во взрослую жизнь, ага.

На корабле его пустили под условием: драить палубу и чистить гальюн. Он и драил. И чистил. И не жаловался. Жители пустыни не привыкли жаловаться на труд. Когда твоё существование напрямую зависит от того, будешь ты работать или нет, лень становится роскошью, которую никто не может себе позволить. Нет, конечно, самари, жившие в городах-государствах, могли иметь иной уклад — Зафир слышал о таких. Но его община относилась к традиционалистам. Не к тем, кто отрицает всё новое, нет. К тем, кто старается чтить и помнить корни. Сохранить не только культуру, но и древние, глубокие устои, что изначально делали их народом. Тем, что они есть.

Трёхлетнее странствие было частью этих устоев. Частью пути. Чтобы научиться ценить то, что имеешь, нужно не просто слышать рассказы о том, как живут там, за барханами, другие народы. Нужно побыть рядом с ними. Прожить их жизнь — хоть немного, хоть краем. Вдохнуть их воздух, попробовать их еду, научиться понимать их слова и их молчание. Только тогда ты становишься взрослым. Только тогда ты можешь по-настоящему называть себя самари.

Он перешагнул особенно мерзкую лужу, в которой плавало нечто, чему лучше было не знать названия, и побрел туда, где над крышами вился сизый, многообещающий дым. Пахло от него едой. Жареной. И, кажется, рыбой. Но даже она сейчас казалась спасением.

Вскоре он уже стоял перед двухэтажным зданием с черепичной крышей. Судя по всему, здесь имелись ещё и чердак, и подвал — насколько Зафир мог судить о таких вещах. Название на вывеске он прочесть не смог — язык, будь он неладен, — но и без того было ясно: таверна. Потому что изнутри доносился шум, у входа в подворотне маячили двое подозрительных типов, явно хорошо принявших на грудь, а главное — пахло. Пахло так, что желудок скрутило новым, почти болезненным спазмом.

На вывеске, помимо непонятных закорючек, красовалась рыба. Серебряная, судя по краске. Какая именно — Зафир понятия не имел. В реках и оазисах его родины водилось кое-что, но всё это было пресноводным, чешуйчатым и, главное, не имело никакого отношения к морю. А в морских обитателях он не разбирался от слова «совсем».

— Ну, может, тут будут добрые люди, — пробормотал с надеждой, вытер ноги о тряпку, сиротливо лежавшую у порога, и толкнул дверь.

И очутился в другом мире.

Осень осталась за порогом. Здесь, внутри, царила поздняя весна — или даже раннее, знойное лето. Жар ударил в лицо — влажный, густой, настоянный на десятках запахов, от которых у Зафира на миг перехватило последнее дыхание. Но это был хороший жар. Жар жизни. Жар, от которого чешуя на скулах перестала вибрировать и начала медленно, с явным удовольствием, оттаивать.

— А мой дед осьминога с титьками видел, — донеслось откуда-то из угла.

— Дурак твой дед…

«Титьки? Какое странное слово. Что оно значит?»

Зафир уловил только общий тон — беззлобный, пьяный, привычный. Но разбираться было некогда. Потому что на него смотрели.

Не все, но многие. Взгляды скользили по лицу, по чешуе на скулах, по раздвоенному языку, который он, кажется, забыл убрать. Зафир поёжился — и не от холода. От чужого, оценивающего внимания, от которого никуда не деться. Он знал, что самари здесь редкость. Знал, что, отправляясь в трёхлетнее странствие, его сородичи обычно выбирали столицы, а не… не это. Не «гузно на деревне у дедушки», как, кажется, называл такие места народ. Знал и про предвзятость — мало кто жалует змей и всё, что на них похоже.

«Ладно. Чего ты хотел? Сладких лепёшек и верблюжьего молока? Хочешь или нет, а говорить придётся».

Он поправил копну длинных чёрных волос — жест скорее нервный, чем эстетический — и, скрепя сердце (и зубы, и всё, чем ещё можно скрепить решимость), неуверенно подошёл к стойке.

И в очередной раз испытал культурный шок.

За стойкой стоял орк.

Старый. Лет под шестьдесят, но в два метра ростом — такие не кажутся дряхлыми. Волосы собраны на затылке в хвост, похожий на кисть художника, которой малюют не картины, а вывески. Узкие глаза, тёмные и внимательные, всё это время наблюдали за гостем, ярко выделяясь на обветренном, словно дублёном лице. От него исходило что-то… спокойное. Тяжёлое, как камень на дне реки, но не пугающее. Доброжелательность, которой не нужны слова.

Но не рост поразил Зафира. Не глаза. Даже не то, что этот орк — выходец из далёкого Дунь-Джоу — стоял здесь, в этой дыре, и, кажется, был здесь хозяином.

Поразила рука.

Вернее, её отсутствие.

Левая рука кончалась чуть выше локтя. А вместо неё — нечто, чему Зафир не знал названия. Металл. Дерево. Ремни. И на конце — крюк. Обычный, хозяйственный крюк, каким подцепляют мешки или бочки.

И вдруг Зафир понял: этот крюк — не оружие. Не угроза. Это инструмент. Часть тела, которой нет, но которая есть. Как его собственный раздвоенный язык — странный для чужих, но свой, родной, необходимый.

Орк смотрел на него. И в этом взгляде не было ни презрения, ни любопытства, ни тем более страха. Было что-то другое. Что-то, отчего у Зафира вдруг отлегло от сердца.

Будто его уже здесь ждали.

— Ну, здравствуй, чешуйчатый. Чего молчишь? Смелее, ты ж не писькогрыз какой, вроде как рот ничем не занят. Или ты немой?

Опять незнакомые слова. Много слов. Но голос — странная смесь сямисэна и контрабас-балалайки, как если бы струнный оркестр решил заговорить по-человечьи, — этот голос настраивал на нужную волну лучше любых понятных фраз. Зафир переступил с ноги на ногу, чувствуя, как босые ступни скользят по чисто выметенным доскам пола, и всё же ответил.

— Еда. Голод. И пить… — Он подкреплял слова жестами, то показывая на живот, который уже не урчал, а выл по-звериному, то на пересохшее горло, то кивая в сторону дымящихся блюд и пузатых кувшинов на соседних столах.

— Ага, — ответ орка был лаконичен до предела, но в этом «ага» уместилось всё: и понимание, и принятие, и какая-то усталая, мудрая доброта.

Дальше Зафир увидел то, отчего у него на миг даже чешуя на затылке приподнялась — но нет, не от страха, от удивления. Хозяин таверны ловко, одним движением, сменил насадку на культе. Щелчок — и вместо крюка появилась плоская лопатка, словно у настоящей руки, только железной. Быстро, привычно, будто он делал это тысячу раз. И этой рукой-лопаткой он подхватил поднос с едой, а другой, живой, указал Зафиру на столик у самого камина.

Видно, старый орк знал о самари больше, чем сам Зафир мог рассказать. Знал, что даже в таверне, где жарко, как в пекарне, змеелюду с его холодной кровью всё равно будет зябко. Знал, что настоящий огонь — не тот, что в очаге, а тот, что в камнях, прогретых за долгие годы, — лечит лучше любого лекарства.

— Вот. Ешь, пей, грейся, — буднично произнес Бохай, словно каждый день кормил замёрзших чужаков. — Сегодня я сам, дал девочкам отдых, так что… — Он осекся, заметив, как гость напряжённо вслушивается в незнакомые слова, и махнул здоровой рукой. — Ладно, потом решим, что с тобой делать. Сам когда-то был чужаком. Ешь, короче, да.

— Спасибо, — выдохнул Зафир одно из немногих альбаронских слов, которые твёрдо знал. И, спохватившись, приложил ладонь к груди: — Зафир.

— Ага, — кивнул орк, и в узких глазах мелькнуло что-то тёплое. — А я Бохай. Но можно просто Бо.

Еда оказалась необычной. Странное, но удивительно гармоничное сочетание альбаронской основательности и дунь-джоуской пряности. Острая похлёбка с морепродуктами, от которой защипало во рту, но раздвоенный язык, привыкший к нежным, пустынным вкусам, вдруг ожил, затанцевал, пробуя новые оттенки. Жареные пирожки с рыбой — внутри сочные, снаружи хрустящие, рассыпающиеся на языке тёплой, сытной крошкой. И эль. Горьковатый, пенистый, совсем не похожий на напитки, что он пробовал дома, но согревающий лучше любого огня.

Зафир ел и чувствовал, как жизнь по капле возвращается в тело. Как перестаёт дрожать чешуя на спине. Как разжимаются пальцы, всё это время сжатые в кулаки. Как уходит ледяной комок страха, сидевший под сердцем с самого отплытия.

Кто-то из завсегдатаев покосился в его сторону, хмыкнул, но ничего не сказал. Бохай коротко глянул в тот угол — и взгляда хватило, чтобы все вопросы отпали сами собой.

За окном выл ветер, моросил дождь, осень цеплялась за последние дни. Но здесь, у камина, сидел змеелюд из далёкой пустыни, ел чужую еду, пил чужое пойло и впервые за долгое время чувствовал: он не один.

А в углу, у лестницы на второй этаж, стояла девушка с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Она смотрела на странного гостя, прищурившись, — и в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Было что-то другое. То, что сам Зафир заметит только потом, когда научится читать чужие лица так же хорошо, как читал когда-то песок.

— Мелия, — тихо сказал Бохай, проходя мимо. — Завтра выходишь. Познакомишь парня с нашими порядками. А то сгинет в первую же смену.

— С чего это я? — фыркнула девушка, но в голосе не было злости. Только привычное, дежурное ворчание.

— С того, — так же тихо ответил орк, и в его голосе проступила та самая каменная, незыблемая уверенность. — Он чужой. Ты знаешь, каково это.

Мелия замолчала. Посмотрела на Зафира ещё раз — дольше, внимательнее. На его чешую, на то, как он жадно, почти по-звериному, хлебает похлёбку, на то, как осторожно, боясь обжечься, держит кружку с элем.

— Ладно, — буркнула она наконец. — Но если он окажется придурком — сама вышвырну.

— Ага, — кивнул Бохай, и в этом «ага» снова уместилось всё.

Зафир не слышал этого разговора. Он вообще ничего не слышал, кроме урчания собственного желудка, который наконец-то получал то, что просил. Но краем глаза, тем самым змеиным, периферийным зрением, что видит почти на триста градусов, он заметил тень у лестницы.

И не придал этому значения. Подумаешь, местная. Их много.

Он ещё не знал, что этот взгляд будет преследовать его все три года странствия. Что он станет сначала раздражать, потом — согревать, а потом — тем единственным огнём, ради которого стоит мёрзнуть.

Но это будет потом.

А пока он просто ел. И постепенно оттаивал.

Лишь один вопрос начинал свербеть где-то на краю сознания, мешая полностью раствориться в тепле и сытости. Да, ему повезло. Нашёлся добрый орк — не человек, но какая разница, когда от тебя пахнет холодом и отчаянием? Вот только никто не обещал, что угощение будет за просто так. А денег — этих всё ещё странных кругляшков металла, которые местные готовы были отдавать за еду и кров, — в карманах не водилось.

Совсем.

Он отработает. Конечно, отработает. Благо к работе привычен, а учится новому быстро. Не всегда успешно — некоторые вещи даются дольше, чем хотелось бы, — но умеет. Сумеет и здесь.

Вопрос только — в чём именно будет работа? И сколько её придется делать, чтобы расплатиться за эту тарелку похлёбки, за этот жар камина, за странное, почти забытое чувство безопасности?

Он посмотрел на Бохая. Орк стоял у стойки, протирая здоровой рукой кружку, и, кажется, даже не глядя в его сторону, всё равно за ним наблюдал. Как камень у реки наблюдает за течением — не вмешиваясь, но помня.

Зафир вздохнул. Ладно. Утро вечера мудренее. А пока — есть, пить, греть кости. И не думать о том, что будет завтра.

Завтра само придет.

Время неумолимо ползло к ночи. Посетители начинали потихоньку расходиться — кто ковылял к выходу, поддерживая товарища, кто, наоборот, только подтягивался, надеясь застать последний кувшин перед закрытием. Какой-то рыбак, уже изрядно принявший на грудь, вбросил очередную байку про «огромную рыбищу, что чуть лодку не перевернула» и получил в ответ заливистый смех. Судя по реакции, история была старой, как сам Тирос, но оттого не менее любимой. Хорошее завершение дня для тех, кто собирался не просто отдыхать, а спать.

Зафир не заметил, как глаза начали слипаться. Сытость, тепло, усталость — всё смешалось в густую, тягучую дремоту, от которой невозможно отмахнуться. Он попытался встать, чтобы найти место для ночлега, но тело слушалось плохо. Ноги подкосились, и он мягко, почти по-кошачьи, сполз на пол, свернувшись калачиком у самого очага. Каменные плиты вокруг камина, под боком, были тёплыми — нагрелись за долгий вечер от пламени, — и это тепло проникало в самые кости, разгоняя остатки холода.

Бохай, обходивший зал перед закрытием, застал змеелюда в довольно забавном положении. Только собрался позвать его, показать комнату наверху, а тут — хоба! — гость уже дрыхнет у камина, свернувшись клубком, как пустынный кот, нашедший единственное тёплое место в холодном мире.

Старый орк постоял над ним, почесал здоровой рукой подбородок. Ну и что теперь с ним делать? Будить? Смысла нет — малец, по его меркам уж точно малец, видать, больно шибко устал. Тащить наверх? Тоже не вариант — разбудишь, да и неудобно тащить спящего, когда у тебя одна рука. Бохай покачал головой, усмехнулся в седые усы и махнул рукой. Пусть спит где лёг. Не замёрзнет — у огня, под присмотром.

И уже собрался уходить, как вдруг заметил движение у лестницы.

Та самая девушка, Мелия, задержалась у выхода. Стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на спящего чужака. Взгляд её был странным — не жалостливым, не любопытным, а каким-то… другим. Она словно решала для себя что-то важное. Потом, ни слова не говоря, подошла к сундуку у стены, достала оттуда старый, но чистый шерстяной плед и, стараясь не шуметь, накрыла им Зафира.

Тот во сне вздохнул глубже, потянулся к теплу, зарылся носом в грубую ткань. И затих.

Мелия выпрямилась, окинула его последним взглядом — снисходительным, чуть насмешливым, но не злым. Уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке.

— Змеёныш, — шепнула она одними губами. И, развернувшись, вышла в ночь, плотно притворив за собой дверь.

Бохай проводил её взглядом, хмыкнул в усы: «Ишь ты…» — и отправился запирать ставни.

В таверне стало тихо. Только потрескивали дрова в камине да посапывал во сне замёрзший чужеземец, который и не подозревал, что его первая ночь в этом городе оказалась не такой уж одинокой.