Че-ре-бом!

Когда я проснулся, одним склизким утром, я вдруг понял, что снова волшебник. Я открыл рот и выдал волшебное слово: «Че-ре-бом!», и оно, полетев изо рта, как большая проворная птица, закружилось по комнате. Я нашел свои тапочки. За ночь они обмалели и съежились, вот, и мои беспокойные пятки никак не могли в них попасть. Я пошел босиком. По колючему, странному полу, он был ровный, как плац, но кусался – щелястым, зауженным ртом, аккуратно прихватывал пальцы. Я хромал.

…Я не помню, какой это был день недели. Меня привезли сюда в пятницу, в день, когда я обварился слюной. Она вдруг закипела во рту, рот пошел пузырями, я начал кричать, и тогда папа (черный и строгий, как галка) сказал, что опять Саша в приступе. Приступ – железная клетка, там я, слишком голый и маленький, в клетке на корточках, клетка болтается в воздухе, воздух дымящийся, серый. Я громко кричу, потому что мне больно. И папа идет к телефону, вдевает в него свои твердые пальцы, и звонит. Когда я спросил, для чего, он сказал, что врачам.

Я – волшебник! Не надо врачей. Я дышу синим газовым пламенем, я превращаюсь в дракона. У меня крючковатые лапы и хвост разноцветный, бумажный. Я хрипло рычу. И моя заостренная пасть извергает наружу поток золотистых пружинок. Я – очень опасный дракон! Но меня держат так, что спина начинает скрипеть, а потом – что-то колят, и вот – я уже не волшебник. Я сплю.

А потом просыпаюсь. И снова – укол, и вокруг – все зеленое, сонное, хлюпает, точно болото. Я сплю, я привязан. Кровать – будто студень, пружинит во сне, и я падаю, падаю, падаю, в эту дрожащую пропасть, потом – просыпаюсь.

Не колят. Отвязан. Встаю…

А в окно – лупит желтое солнце, да так, что все стекла хрустят. Я проснулся. Я снова волшебник!

Скажи «Че-ре-бом!»

Я шептал это слово, оно как песок на зубах. Я сказал «Че-ре-бом!», и ко мне подошел мой сосед. Он был сморщенный, точно подгнившее яблоко, вялым, морщинистым ртом он нажевывал верный вопрос. А потом, нажевав, он сказал: «Ты куда? Из палаты нельзя выходить». И лягнул меня, тонкой и пакостной ножкой.

Но я же волшебник! Я властно взмахнул своей правой рукой, и сосед превратился в дворнягу. Оброс злой, свалявшейся шерстью, заахал, завыл, закрутился на месте.

Я вышел из душной палаты. Увидел протяжный, как крик, коридор. Было пусто. Горели коварные лампочки. Всмотрелся – на каждой из них был проворный, щетинистый глаз с угловатым набором ресниц. Я пошел. Побежал. В спину (бешено) выстрелил крик. Я бежал до конца коридора, потом завернул, потом в ноги уткнулась упругая лестница, вместо перил – было два языка, мокрых, длинных, багровых.

Я вспомнил соседа и прыгнул. Язык брызнул белой, шипучей слюной.

Че-ре-бом!

Снова дверь. Она черно росла из стены, а за дверью – свобода. Живой, оглушительный день. Я желаю гулять! Я – волшебник!

Я властно взмахнул своей левой рукой – дверь открылась. За ней – теплый, пахнущий воздух. Я ел его жадной ноздрей, как тугую ириску. Июнь. Я не знаю, какой день недели, но знаю – июнь. А еще знаю год. В нем три круглых нуля и горбатая, лысая двойка. В этот год я оканчивал школу, хотел поступить в институт…

А потом стал волшебником.

Вот.

– Ты куда? – так сказал мне сутулый, подобно горилле, охранник. На нем строгая форма, он темный и четкий. И тень его мнет кулаки.

Я – волшебник! Я знаю, как надо расправиться с тенью.

Я думаю. Мысль моя, белая, легкая, паром идет из ушей и щекочет охраннику шею.

…Зовут.

– Вась! – кричит санитарка. Она раскраснелая, свежая, толстые ноги ее в черных узких туфлях. – Вась, – воркочет она, – ты мне нужен.

И манит охранника пальцем.

…Я только сказал: «Че-ре-бом», и свершилось!

Свобода. Охранник ушел, его тень по-собачьи тащилась за ним. Я всмотрелся – в зеленый, лепечущий полдень, в цветущий июнь.

Я стоял на асфальте. Он твердый, как кость, как скелет, полукружие ребер и страшный, смеющийся череп. Я сделал отчаянный шаг – и асфальт захрустел, зашатался, все стало таким ненадежным…

Бежать. Я бегу, и глаза мои чувствуют выход. Он острый, он будто иголка, и колет в зрачок.

Я зажмурился… есть! Вот она, многорукая злая калитка. Схватила, и тянет меня за штаны. Я хватаю в ответ.

Раскаленный, саднящий июнь.

Че-ре-бом!

Я нырнул, провалился в калитку, втащил за собой свою взмокшую тень, отдышался…

Свобода!

– Ку-уда? – этот крик, скользкий, мокрый, оранжевый, падает из округленного рта, рассыпается дольками. – Стой! Стой, зараза!

Охранник. Вернулся.

Бегу. Мой соленый, изорванный бег слышит этот дурацкий, за ниточку вздернутый город, что плывет в этом потном июне, как в супе с ошметками солнца.

Бегу, огибая прохожих, их хищные тени, их клейкий, прилипчивый смех.

Убежал.

Это сад, и деревья – косматые, дикие. В старческой, твердой коре их (я вижу) – корявые, страшные лица. Кривясь, наблюдают за мной.

Че-ре-бом!

…закричал я, волшебник, и все раскололось, задвигалось, грузно заохали корни, полезли, из черной земли, как тугие, мохнатые руки…

Схватили меня. Повлекли – в многоокое небо, где темно мелькают вороны, и белый испуг голубей, и намаслено солнцем.

Я тонул в облаках, я пускал из ноздрей пузыри, и они обращались в стеклянные шарики. Дзынь! Болезненный звон. Красный, режущий… Дзынь!

– Ты чего? Э-э, ты брось!

Я стоял на газоне. В руках обреталась бутылка. Пустая, стеклянная… битая. Я колотил ей об иву. Зачем?

…Этот глаз, бледный, будто яйцо, с изумленным зрачком. Он смотрел на меня из огромной, стареющей ивы. И слабо моргал. У него была грязная радужка.

– Гымсь, – сказала мне ива ощеренным ртом, и нахохлилась.

Я заорал и ударил бутылкой. Потом побежал. Прочь из парка. Июньски смеялась трава. «Хи-хи-хи», – щекотала мне пятки.

Потом парк закончился. Скучно ветвилась дорога. Я шел, и она привела меня прямо к мосту. Мост был тощий, дрожащий, зеленый. Я встал на него, и он, выгнувшись долгой дугой, застонал.

Подо мной протекала река. Я вдруг вспомнил ее полустертое имя. Река Монастырка.

Стоял, и смотрел на холодные, синие воды ее. Там серебряно плавали рыбы. Зубастые, как крокодилы. Одна из них (бешеный взмах плавников) поднялась над мостом. Ее зубы сияли, как звезды. Беззвучно подкралась ко мне. И впилась. Прямо в щеку.

Я взвизгнул. Коснулся щеки. По руке текла кровь, обжигающе красная. Рыба слизнула ее.

А потом посмотрела в глаза мне.

– Сегодня четверг, – прошептала она умиленно, – соленый июньский четверг, через час пойдет дождь, а еще – в клубе будет концерт. В девять вечера. Хочешь концерт?

Я кивнул. Я хотел ржавой, режущей музыки. Так, чтоб от звона тряслась голова, и из глаз кучно сыпались искры, и (бамс! Че-ре-бом!) каждый звук разрубал тебя надвое.

Так я хотел.

Я – волшебник! Сегодня иду на концерт.

…Я иду мимо стен цвета едкого пота и желтой мочи, по июньской истоптанной улице. Тихо, и нет ни души. Где же все? Изгибаясь, усталая улица мягко ведет меня прочь. Я – на площади. Шумной, округлой, как яблоко. Вижу памятник. Конь, а на нем – мрачный всадник.

Я сразу узнал – и коня, и сурового всадника. Конь – безымянный, а всадник… имеет свое многотонное, тяжкое имя. Шепчу его вслух: «Александр… Невский…» и чувствую, как проседает земля. По асфальту ползут паучиные трещины. Вжих – провалился автобус! Бабах – легковушка летит в пустоту, кверх колесами. Бам-м…

– Прекрати! Я – волшебник! Скажу «Че-ре-бом!» – говорю, – и пускай все закончится!

Это июнь. Ватный, душный, грозовый. Стремглав надвигается дождь. Вот, и первые капли, как смерть, как надежда – над городом, площадью, мрачным, насупленным всадником…

Город и сам – удивительно мрачен и сер. Растерял свою летнюю музыку. Город зовут Петербург, это имя покатое, точно гора, и бордового, грозного цвета. Я помнил его Ленинградом – прозрачным, больным, ледяным, как сосулька. Потом наступила весна, имя стаяло, выросло новое имя, из малого семечка… Невский проспект. Он вливается в площадь, торчит из нее, как мясистый, прокушенный палец. Налево – кривая Тележная улица, справа – Амбарная, а за спиной моей – Лавра. И все мельтешит, суетится, течет…

Я – волшебник! Стою под дождем, он сечет мою мокрую голову. Моет коня, Лавру, всадника, Невский, прохожих, автобусы…

Красным горит светофор. Жду – и он загорелся зеленым.

Скажи: «Че-ре-бом!», и случится.

Метро. Оно узкое, будто нора, из него тянет серою затхлостью. Гордо стоят турникеты. Нельзя!

Я прошел, проскочил, в человечьем потоке, пронесся, подпрыгнул, опершись руками, и вот – я внутри. Засосало, ввело, погрузило. С рычанием плюхнуло вниз. Я все ехал, и ехал, и ехал, в кишках эскалатора, брызжущих вонью кишках. Эскалатор рыгнул – и забросил меня на перрон. Бам-м – ударило сердце. Осклизлое, красное – там, за стеной. За прозрачною пленкой. Бам-бам. С каждым новым ударом – все ближе. Я знаю его – это он, крове-поезд, гудит и несется по венам метро. Я боюсь его, я не готов в него сесть. Но приходится. Вносит толпа. Я в вагоне, тут липко и душно, и время – как будто пылинка, его исчезающе мало. Недавно был полдень. Сейчас…

Это мягкая женщина. Грузный живот, необъятные бедра. Меня утыкает в нее.

– Извините, – шепчу я в район ее складчатой шеи (там – дико – мерцает серьга), – вы не знаете время? И дату сейчас. Я заспался и все пропустил.

А она засмеется, воркующим смехом. И скажет: «Сейчас уже вечер, шесть тридцать. И двадцать девятое. Вот. Ты болел?»

Я скажу: «Не болел, я – волшебник…» Нет, я не скажу. Это будет секрет, для нее и июньского города. Пусть не узнает никто.

Бам-м – кувалдой ударило сердце. И поезд пришел на перрон. Меня вынесло, точно молекулу. Вот, я стоял, и дышал, и во рту ощетинились зубы. Я очень хотел на концерт. Где он будет?

Скажи: «Че-ре-бом!»

Я сказал, и пространство окрасилось в скучную сепию. Лица мутны, однотонны. Их множество. Склеились в долгую ленту, что…

…липко…

…моталась…

…в клубок.

Я побрел за клубком. Он повел меня вниз, еще ниже, еще, по испуганным серым ступеням, в кишку коридора, со стен тек желудочный сок, растворяя одежду, и вот – я остался в стыдливых трусах. Я брел дальше. Вокруг – все икало и хлюпало, влажно журчала вода, стены выгнулись, всхрюкнули, твердо толкнули в бока… коридор извергал меня прочь.

Я попал на перрон. Там росли, колыхаясь, колонны, за ними – припрятался поезд. Я тотчас вошел. Я не знал, куда ехать… вернее, я знал. Потому что волшебник.

И вот – я поехал. Быстрее, быстрее, за окнами черно, патлатая, дикая ночь наступает на город… нет, ночи не будет, все явно, светло и прозрачно, сейчас белоночь, ее питерский, буйный разгар.

…это там, над землей, а в подземье – черно.

Я хочу уже выйти. Хочу на концерт.

– Отпустите меня!

Поезд встал. Двери сочно открылись. Ну да, я волшебник.

Ура!

Че-ре-бом.

Я – наружу. Бегу, мои пятки скользят. Разгоняюсь, быстрее, быстрее, вперед, эскалатор – наверх. Отрыгнет меня, долгой стальною отрыжкой.

Я вышел.

Я помню район. Я ведь жил там, когда стал волшебником! Да, в этом доме! Вот здесь, у метро «Чернышевская». Длинное, злое, кусачее имя. Как краб. Жарко схватит клешней. Я отдерну несчастную пятку. Домой? Или…

Нет, на концерт.

Дождь. Он бьет беспощадно, наотмашь. Казнит наповал. В лужах – мертвый, пустой – отражается город. Дома кверх ногами. Растут из свинцового неба. Уныло торчат провода. Я бреду босиком по прямой, обмелевшей реке под названием «улица Кирочная». Имя с оранжевым вкусом. Как сок. Я люблю его пить, апельсиновый, едкий…

Встаю на колени и пью. Да, из лужи. Подумаешь!

Я же волшебник.

Пропой: «Че-ре-бом!»

На концерт.

Это самое главное.

…Что ж, я пришел. Ветер дует, качает дома. Они тонкие, хрупкие. Ежатся крышами. В окнах – мурашки от холода.

Кирха… когда-то она была кирхой, для всех лютеран. А потом – все прикрыли. Согнали, как крыс, прихожан ее. В грустную кирху втащили проектор и стулья. Кино. Это кинотеатр «Спартак». Я ходил туда с мамой, когда…

…я был школьником, а не волшебником.

Ветер и дождь. Под дождем распускается кирха. Надменный и хищный цветок. Скалит зубы-колонны. Я ближе, и ближе, и вот – я у зева цветка, он глубокий и красный, оттуда – железно гремят голоса. Я пришел, я пришел, япришелнаконцерт, япришелна…

Рок-клуб. Так сейчас обзывается кирха. Рок-клуб под названьем «Спартак». Золотое, кудрявое имя. Я встал, и стою, а меня не пускают.

– Билет!

Я скажу: «Че-ре-бом!», и все будет, как надо.

– Ой, Саш, я тебя не узнал! А чего ты в трусах-то? Куда запропал, блин? Звонили родителям, слышали, что заболел… Ты – здоровый?

– Ага.

Это Коля, мой друг, и он тоже пришел на концерт. У него два билета, один – для него самого, а другой – для Полины, она его девушка. Вот, два промокших билета в промокшей руке.

– Бери, Поля вдруг передумала, – он говорит, его губы шевелятся, точно жуки.

Я всмотрелся – прозрачные уши его состояли из зыбких стрекоз, нос – вспорхнул огневой, пылкой бабочкой, руки были как два муравейника, щекотно двигались пальцы…

Я взял (осторожно) билет. И шагнул…

…вместе с ним…

…в воспаленное…

…горлышко…

…кирхи.

Концерт. Это слово вишневого, гадкого цвета. Оно пахнет помоечно-гнильным, и там, в глубине «Спартака», тоже гниль. Она скользкая, светло-зеленая, мрачно сползает по стенам. В полу – прорастает белесая плесень. Иду за Коляном, и ноги мои оставляют цветные следы. Каждый шаг – как улика.

Концерт!

Я иду, а во рту начинают истаивать зубы. Я трогаю их языком, он почти что исчез, это плесень, проклятая плесень внутри, этот чертов «Спартак» разъедает меня. Темнота. Мягко хлюпают пятки. Колян впереди. На спине его рыже торчит таракан.

Вот бы взять и прихлопнуть!

– А что за концерт-то? – спросил, и тогда (таракан!) Коля хмыкнул:

– «Аквариум»… не, «АукцЫон», там, короче, солист этот, Дюша Романов… флейтист из «Аквариума»…

Я присмотрелся. В плече у Коляна торчала высокая флейта. Сморкалась – ошметками звуков. Аквариум – синее, очень глубокое слово. Нельзя выпускать изо рта. Мы – утонем! Мы все тут утонем!

Я впал в бледно-рыжую панику, уши мои загорелись, как два фонаря, тьма исчезла. Кричали. Кричаликричаликричали. Концерт. Он уже начинался.

Скажи «Че-ре-бом!», и спасешься.

Я грузно пытался сказать это твердое, это горчичное слово. Оно упиралось. Не шло. Застревало в гортани, как кость. Я харкал – чем-то острым и длинным. Вгляделся – вязальные спицы. Ну да, здесь же вяжется музыка. Музыку надо вязать из густой, козьей, пахнущей шерсти, остричь догола перепуганных коз, и связать, меховую, упругую музыку. «АукцЫон»… это слово-линейка, по ней маршируют колонны. Ать-два! Раздвигаются стены, за ними – хрустящее, словно калач, маслянистое солнце. И спицы вокруг. Как густой частокол.

…Это сцена. На сцене стоит человек. Он – из мяса, точней, из других человеков. Ресницы его – чьи-то толстые пальцы, живот – это множество ртов и торчащие зубы, глаза – две пустые ладони. Он вышел на сцену и что-то поет. Каждый звук – это волосы. Долгой волной изо рта. Он блюет волосами.

– Уйдем, – говорю я Коляну, – уходимуходимуходим…

Скажи: «Че-ре-бом!»

Я бессилен. Я понял, что я не волшебник. И слово мое замолчит, и осыплется перхотью. Музыка будет играть, все быстрей и быстрей, мои уши – как два волдыря, они лопнут, из них, во все стороны – звуки, как палка, как боль, я кричу, и мой рот превращается в красную дырку, ааааааааААААА…

Че-ре-бом.

И тогда тот, на сцене – услышит меня. Его уши – как два колокольчика, рот разбежится дугой, он смеется, из тонких, раскидистых рук его – падают узкие бабочки.

– Что у него? – крикнет тот, кто на сцене. – Он что, эпилептик? Он лезет сюда! Уберите… – всхрипит он. – Охрана…

Охрана.

И он…

…оседает…

…на пол.

В кирхе станет сиренево-душно, цветы, полевые цветы, они всюду, они проползают по стенам, они пахнут мятой, лавандой, кокетливой розой, они оплетают меня, я подавлен и скован.

– Охрана! Врача! Ему плохо…

Не мне. А тому, кто на сцене. Он мертв, и из узких ноздрей его бело качается лилия. Музыка рвано молчит.

Че-ре… все.

…Я стою под дождем. Белоночие. Питер. И кирха. Она за спиной, как сплошной, восхитительный холм. Время движется словно в обратную сторону. Минус пятнадцать минут, минус сто… Потемнело. Ночь мягко ворочает веками. Там, в полынье ее снов, я, замерзший и маленький, спрятанный в Питер, как в шубу. Я жду, когда тонко сыграет рассвет, его острые звуки взойдут над Невой.

И тогда – я пойду домой.

К папе и маме.

­­­­­­­­­­­­––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

*Анненкирхе или Церковь Святой Анны – лютеранская кирха Санкт-Петербурга, историческое здание восемнадцатого века. Находится по адресу: улица Кирочная, дом 8в. Была закрыта в тридцатых годах двадцатого века, и до середины девяностых годов в здании кирхи находился кинотеатр «Спартак», а с середины девяностых и до 2002 года – рок-клуб «Спартак», на сцене которого 29 июня 2000 года, прямо во время совместного концерта с Николаем Рубановым (участником рок-группы «АукцЫон»), скончался от инфаркта известный рок-музыкант, участник рок-группы «Аквариум», Дюша Романов.