Чекист. Черный вторник

Глава первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Электричка на Москву отходила в семь восемнадцать.

Я стоял на платформе в Твери и курил - не своё, Лерина мать сунула мне с утра пачку «Ту-134», сказала «до Москвы хватит, там купишь нормальных». Пачка была мятая, сигареты - тоже мятые, и табак из них сыпался в рукав, когда я доставал очередную. Январь девяносто четвёртого жрал лицо морозом, не сильным, градусов восемь, но сырым - тверским, с ветром от Волги. Перрон был серый, снег по краям - серый, небо - серое, и даже «Икарус» на привокзальной площади стоял какого-то выцветшего мышиного цвета, будто его выгорело не солнце, а сама эпоха.

Лера меня провожала.

Стояла рядом в своём пальто с цигейковым воротником, поднятым до ушей, и смотрела не на меня, а куда-то вдоль путей - туда, откуда должна была прийти электричка. Руки в карманах. Нос красный. Под глазами - тени после бессонной ночи, которую мы не спали, потому что разговаривали, ссорились и мирились по очереди, каждый раунд минут по двадцать. Обычная ночь перед расставанием.

— Позвонишь с вокзала?

— Позвоню.

— У нас на переговорном очередь бывает, -сказала она. - Ты сразу не дозвонишься.

— Я с Ленинградского. Там автоматы в зале.

Она кивнула. Ей было важно поговорить не о звонке, но начинать настоящий разговор перед электричкой - дурной тон, и мы оба это знали. Поэтому - про звонок. Про билеты. Про то, что я должен привезти в следующий раз - какой-то крем, Нина Петровна просила, в Твери такого нет.

Мы договорились летом расписываться. Не сразу, чтоб без паники, чтоб как у людей - в загсе, с кольцами, с тёткиными пирогами. Она хотела венчаться. Я не возражал, хотя в прежней жизни в бога особо не верил, а здесь, в девяносто четвёртом, и тем более было не до него. Но ей хотелось - значит, обвенчаемся.

— Андрей.

— А.

— Ты мне позвони всё-таки. Сегодня. Как доедешь.

— Я же сказал.

— Я знаю, что ты сказал. Ты сразу домой, в ванную и спать. А я буду сидеть и думать - доехал, не доехал.

Я вытащил руку из кармана и тронул её за щёку. Холодная. Шершавая от ветра. Родная. Она прижалась лицом к моей перчатке на полсекунды и отодвинулась.

Подошла электричка.

Зелёная, обшарпанная, с одной разбитой фарой и заиндевевшими окнами. Двери раскрылись с тем характерным воющим шипением, которое в девяностые я слышал тысячу раз - и ни разу не задумался, что это шипение я запомню на всю жизнь. В вагоне пахло мокрой шерстью, дешёвым табаком и чем-то ещё - не то пирожком, не то валенком.

Я обнял Леру через пальто. Она пахла домом. Её мать варила утром кофе с корицей - корица тогда продавалась в маленьких пакетиках по двадцать граммов, и Нина Петровна берегла её как соль в блокаду. Запах этой корицы остался в Лериных волосах, и я втянул его в себя - впрок, на дорогу.

— Береги себя, -сказал я.

— Ты береги.

Я залез в вагон. Двери зашипели. Электричка дёрнулась, медленно поползла, и я встал у окна, стараясь поймать Лерино лицо ещё раз - уже через грязное стекло. Поймал. Она стояла, подняв руку - не махала, просто держала, как часовой. Потом платформа закончилась, и я сел.

Напротив сидел мужик в ватнике и пил пиво «Балтика» из бутылки. В семь двадцать утра. Увидел, что я смотрю, подвинул бутылку.

— Будешь?

— Не с утра.

— А, - он кивнул уважительно, как будто я сказал что-то мудрое. - Правильно.

Выпил ещё глоток, поставил бутылку между колен, закрыл глаза и захрапел.

Москва была в двух с половиной часах езды.

Я смотрел в окно.

Лес под снегом, поля под снегом, деревни под снегом. Названия мелькали на столбах: Редкино, Завидово, Клин, Крюково. Зимняя Россия из окна электрички - зрелище, которое не становится привычным, сколько ни смотри. В той, прошлой жизни, я видел эти же пейзажи из «Сапсана», которые продавали за какие-то бешеные деньги в один конец, с розеткой под сиденьем и стюардессой с кофе. Сейчас - плацкартная лавка, обшарпанный дерматин, пахнущий пылью.

Тридцать лет спустя. Или тридцать лет назад, смотря откуда считать.

Голова всё ещё иногда давала сбои. Просыпался утром и пару секунд не мог сообразить, какой сейчас год. Потом вспоминал - и чувствовал этот лёгкий холодок в затылке, будто кто-то на секунду приоткрыл холодильник. Привык, в принципе. Но не до конца.

К лету надо было переезжать с Бескудниковского.

Об этом мы вчера говорили долго. Я не сказал Лере всего. Не про «чёрный вторник» и не про то, сколько денег у меня может быть к октябрю, если не дурак. Сказал просто: к лету купим в Москве двушку, нормальную, не новостройку в Бутове, а старый фонд где-нибудь на Автозаводской или в Нагатино. Лера сначала не поверила - «Андрей, на твою зарплату?» - потом, когда я объяснил про Родионова и про «консультационные», посмотрела на меня долго и сказала одну фразу, которая до сих пор во мне крутилась:

— Ты только не запачкайся.

Я сказал - не запачкаюсь.

Она кивнула. Мы легли спать. Она заснула быстро, ткнувшись лбом мне в ключицу, как всегда. А я лежал и думал - запачкаюсь или нет.

Честный ответ: запачкаюсь. Немного. Не до чёрного. До серого. Но запачкаюсь.

Я знал, что будет в октябре. Ну, не всё знал. Помнил обрывками: был обвал, доллар прыгнул, люди попали. Точную цифру курса не помнил, убей меня. То ли до четырёх тысяч, то ли до трёх с чем-то. Помнил, что назвали «чёрным вторником». Помнил, что МММ рухнет летом, Мавроди арестуют. Когда именно - тоже путал. То ли июль, то ли август.

В общем, не гений. Просто мужик с дырявой памятью и парой козырей в рукаве.

Но и этого хватит. Если не зевать.

В вагоне стало жарко - отопление в электричках работало по принципу «всё или ничего», и сейчас шло всё. Я расстегнул куртку. Мужик напротив всё храпел. В проходе прошла бабка с корзинкой - продавала варёные яйца и хлеб, по пятьсот рублей за штуку, крикнула своё «яи-и-ички, хле-е-ебушек», никто не взял, пошла дальше.

Я закрыл глаза и попробовал поспать.

Не получилось, блин.

На Ленинградский приехали без десяти десять.

Я вышел из вокзала, постоял минуту, привыкая к Москве. Тверь была маленькая, тихая, с одним главным проспектом. Москва - как ведро с кипятком в лицо. Гудки, пар из люков, толпа у метро, мужики с тележками, таксисты с рукописными табличками «Домодедово три тонны», бомжиха у урны, бабка с семечками, двое солдатиков-срочников с чемоданами - чёрт их знает, на побывку они или наоборот.

Январская Москва. Грязный снег. Серый свет. И запах - особенный, девяностых - перегара, бензина, сырости и паники, смешанный в одну общую ноту.

Я дошёл до автомата в зале ожидания. Автомат был советский - синий, с диском, - но работал. Я бросил двушку, набрал номер. Лера сняла после третьего гудка.

— Доехал.

— Слава богу.

— Нина Петровна дома?

— Ушла в магазин.

— Передай привет.

— Передам. - Пауза. - Ты как?

— Нормально.

— Нормально - это значит устал.

— Устал.

— Иди домой, Андрюша.

Я положил трубку и постоял ещё секунду, слушая гудки в мёртвом уже проводе. Потом пошёл к метро.

До Бескудниковского доехал на троллейбусе от «Владыкино», как обычно. Троллейбус был битком, пах мокрым кожаным пальто тётки впереди и чем-то жареным сзади - женщина везла в газете пирожки. Водитель на перекрёстке матюгнулся в микрофон на какого-то «Жигуля», который ему под колёса полез. Пол-троллейбуса усмехнулось. Бабка рядом со мной перекрестилась.

На Бескудниковском я вышел, дошёл до своей пятиэтажки.

Подъезд. Лестница. Пятый этаж. Ключ в замке - чуть заедает, зима, металл сжался.

Квартира встретила меня тишиной и пылью.

Две недели меня тут не было, и за две недели хрущёвка умудрилась стать как будто чужой. Я постоял на пороге, не снимая куртки. Диван с продавленной посередине. Стол с клеёнкой в огурцах. Ковёр на стене - как флаг страны, которой уже нет. Вчерашняя «Независимая» на подоконнике, ещё с декабрьскими новостями. Холодильник гудит сам с собой, как пенсионер в очереди.

Я сбросил сумку, стащил ботинки, прошёл на кухню. Поставил чайник.

Пока грелась вода, стоял и смотрел в окно. Двор, гаражи-«ракушки», чёрная «восьмёрка» у подъезда - чья-то новая. Ворона сидела на ветке тополя и смотрела на меня. Я смотрел на неё. Никто не моргал.

Чайник засвистел.

Я налил себе растворимого - банка «Пеле» стояла на полке с октября, кофе в ней слипся в одну коричневую массу. Отколол кусок, залил кипятком, размешал. Горько. Зато горячо.

Позвонил с домашнего Михалычу.

— Слушаю.

— Это я.

— О, - пауза, я услышал, как он закуривает. - Приехал, значит.

— Приехал.

— Как Лера?

— Нормально.

— Ага. - Ещё затяжка. - Сегодня не подъедешь, нет?

— Могу. Куда?

— Ко мне. Захаришь с утра на службу, а сегодня посидим. Есть чего рассказать.

— Приеду. Во сколько?

— Часа в четыре. Нормально?

— Нормально.

Он положил трубку - как всегда, без «пока».

Я допил кофе, пошёл в ванную. Горячей воды не было уже третий день - я это обнаружил, открыв кран, и хрен с ней. Умылся холодной, побрился той же холодной, порезался на скуле. Прижёг одеколоном «Тройной» - вздрогнул всем телом. Хороший одеколон. Бодрит так, что забываешь, зачем его вообще купил.

К Михалычу поехал в четвёртом часу.

Он жил на Тимирязевской - не в пятнадцати минутах пешком от меня, как я иногда по запарке говорил, а в честных сорока минутах с пересадкой. Старый дом, сталинский, с лепниной на фасаде, с огромными окнами, в которые зимой задувало так, что у Михалыча в прихожей постоянно лежал свёрнутый валенком плед - подпихивать под дверь.

Дверь открыла Алёнка, его жена.

— Андрюша! - Обняла, прижалась щекой. - Похудел.

— Нет.

— Похудел, не спорь. Иди, он на кухне.

Михалыч сидел у окна и чистил лук. Перед ним стояла миска с нарезанной картошкой. На соседней конфорке у Алёнки шипела сковородка - жарилась колбаса с луком, - и пахло на весь подъезд.

— Садись, -сказал он, не отрываясь от лука. - Давай по маленькой сначала. А потом поговорим.

Алёнка поставила передо мной рюмку и тарелку - капуста квашеная, огурчики, селёдка с луком, картошка. Михалыч налил из графина - водка у него всегда была в графине, «чтоб по-человечески». Разлил по трём.

— За что? -спросил я.

— За то, что доехал, -сказал он. - И за то, что жив.

Мы выпили. Алёнка поморщилась, потянулась за огурцом.

Михалыч поел, помолчал, закурил «Яву Золотую» - других не признавал со времён афгана, говорил «привык, хотя говно». Откинулся на стуле.

— Ну что, -сказал он. - С понедельника на службу?

— С пятнадцатого.

— Значит, десять дней у тебя ещё. Отдыхай.

— Какое, блядь, там отдыхай.

Он посмотрел на меня через стол. Тот самый взгляд - опера, а не собутыльника. Оценивающий.

— Ты уже что-то знаешь?

— Догадываюсь.

— А ну расскажи.

Я рассказал. Не всё - про будущее я Михалычу за три месяца работы не проговорился ни разу и не собирался. Но про то, что пирамиды полезут как грибы после дождя, и что летом рванёт большая, - сказал. Про то, что МММ будет первой, но не последней. Про то, что за этим стоят не просто жулики, а люди с удостоверениями и папочками.

Михалыч слушал не перебивая. Когда я закончил, он вытряхнул пепел в блюдечко, долго смотрел на него.

— Лапшин тебе то же самое скажет пятнадцатого, -сказал он наконец. - Слово в слово почти.

— Значит, правильно думаю.

— Правильно, Андрюш. Только ты не думай, что если ты умный - то тебе на прокурорском окладе хватит квартиру купить и жену содержать.

Я посмотрел на него.

— Ты к чему?

— К тому. - Он затушил окурок, сразу закурил новый. - Я тебя три месяца знаю, а вижу - ты мужик с башкой. И понимаешь ты не хуже меня, что со следующей зарплаты на нормальную жизнь, бля, не накопишь. Так что, если у тебя какие свои планы есть - по коммерческой части, там, через Родионова или ещё как, - я тебе одно скажу. Сделай. Только не зарывайся. И со службой не путай. Лапшин - мужик хороший, но если он узнает, что ты по работе знанием торгуешь, он тебя зароет. Лично.

Я смотрел на него.

Вот так вот. Без предисловий. По-михалычевски.

— Я не собираюсь по работе знанием торговать.

— Знаю. - Он кивнул. - Я бы с тобой и разговаривать сейчас не стал, если б подумал, что собираешься. Я тебе просто говорю - наперёд. Потому что соблазн будет. И не раз.

— Учту, -сказал я.

— Учти. - Он взял графин, разлил ещё. - Ну, за службу.

Мы выпили.

Алёнка молча ела картошку и слушала. Она была из того поколения жён оперативников, которые слышали за столом всякое и всё понимали - но на людях никогда не вспоминали.

— Андрюш, -сказала она вдруг. - А Лера как?

— Хорошо. Работает в своей газете.

— Не обижает её там никто?

— Да вроде нет.

— Ты её сам не обижай. - Она улыбнулась. - Митенька про неё рассказывал - хорошая. Редкая. Таких беречь надо.

— Берегу.

— Береги, -повторил Михалыч. - Это такое дело, Андрюш... - Он посмотрел в окно, поморгал, дёрнул щекой. - Ты сейчас не поймёшь. А потом поймёшь.

Я не стал уточнять.

Домой я ехал уже к восьми вечера. Пьяный не был - выпили втроём полграфина под нормальный ужин, это не счёт. Но голова была тяжёлой и ясной одновременно.

В метро было пусто - после работы Москва ещё не вся доехала, а до пиковой волны возвращений из гостей оставалось часа полтора. Я сидел у окна, смотрел на чёрные туннели и думал.

Михалыч сказал то, что я сам себе боялся сказать вслух.

«Соблазн будет. И не раз.»

И ведь прав, мужик. Я уже мысленно прокручивал - что делать с октябрьским обвалом, как выводить через Родионова, сколько долларов брать в сентябре и где их прятать до. Прокручивал спокойно, методично, как оперативную задачу. А Михалыч одной фразой - обратно меня в человека вернул. Не в операцию, а в человека, который обещал Лере не запачкаться.

Я вышел на «Владыкино», подождал троллейбус. Он пришёл не сразу, минут через пятнадцать. В троллейбусе было трое: я, мужик в ушанке и тётка с хозяйственной сумкой. Мужик спал стоя, держась за поручень. Удивительное умение, блин.

Дома я включил свет, заварил ещё кофе. Сел к столу.

Достал блокнот - толстый, серый, из тех, что продавались в «Союзпечати» по пятьсот рублей. В блокноте - ещё с октября - какие-то обрывки: имена, адреса, иногда просто фразы, которые я себе записывал, чтобы не забыть. Никаких нумерованных планов я не вёл. План - в голове, и то не весь, то что помню, то что забыл к утру.

Пролистал. Кое-что за три месяца поменялось. Часть имён - можно вычёркивать: кто в Лефортово, кто на тот свет. Часть, наоборот, подчеркнуть бы. Надёжных мало. Михалыч. Лапшин. Бобров. Осипов. Никитин. Пал Палыч на пасеке. Родионов - с оговорками. Седов. И Лера.

Вот с этим списком и будем жить.

Я закрыл блокнот. Просто сидел и смотрел на окно.

Никитин.

Тихий мужик в возрасте, жена, двое детей. Водитель Михалыча. В той, другой линии жизни - точнее, в той же, только без моего вмешательства - он должен был погибнуть в этом году. Я не помнил точно когда и где, но помнил - в девяносто четвёртом, и при какой-то операции, связанной с кавказцами. Имя всплыло в старых оперативных сводках, которые я листал студентом, когда готовил диплом. Тогда это было просто имя - одно из тысяч. А теперь это был мужик, который три месяца возил меня и Михалыча по Москве и молча ел бутерброды с докторской, которые ему заворачивала Тамара.

Как предупредить?

Сказать Михалычу: «Погоди, у меня дурное предчувствие, давай поменяем водителя»? - Михалыч спросит: «Почему?» - Не ответишь.

Сказать Никитину: «Будь осторожней в операциях с кавказцами»? - Никитин посмотрит как на больного. Он и так осторожен, тридцать восемь лет был осторожен - и всё равно убьют.

А может - не убьют? Если я буду рядом. Если буду знать заранее. Если успею подставить плечо.

Я встал, подошёл к окну.

Во дворе горел фонарь. Под фонарём - чёрная «восьмёрка». Та же, что я видел утром. Стоит весь день? Или ездила, вернулась?

Я смотрел на неё долго. Номер с пятого этажа не разобрать - снег на стекле. Но силуэт за рулём вроде был. Или показалось.

Профессиональная привычка. Параноик на службе - здоровый человек в девяносто четвёртом.

Я задёрнул штору.

Пора спать.

Я лёг не раздеваясь, только ботинки скинул. Потолок всё тот же, с Африкой от протечки. Господи, как же я устал.

Где-то за стеной сосед включил телевизор. Шли новости - «Вести» или «Время», не разобрать. Я закрыл глаза.

Последнее, что услышал, проваливаясь в сон, - голос диктора за стенкой: «...по информации Центробанка, официальный курс на сегодня составил одна тысяча двести сорок семь рублей...»

Одна тысяча двести сорок семь.

К октябрю - чёрт его знает сколько. Но много.

Я знал это. И не знал, как с этим знанием жить.

Заснул быстро. Снов не было.

Десять дней прошли как один.

Я ездил по Москве, возился с хвостами по закрытым делам, встречался дважды с Родионовым - один раз в «Метрополе», второй у него на складе в Кузьминках, где теперь стояли поддоны с керамической плиткой из Белоруссии. Родионов был весёлый, румяный, в новом пальто, отчётливо пах импортным одеколоном - не «Тройным», что-то французское.

— Андрюха! - Обнял. - Ну ты пропал, конечно.

— Не пропал. Работал.

— Работал он. - Подмигнул. - Ну давай рассказывай, что по жизни. Чай будешь или сразу по-человечески?

— По-человечески, -я покрутил у виска, - с утра. Давай чай.

Мы говорили полтора часа. Я не раскрывал всего, но намётки закинул: что с весны нужно расширяться, что мне понадобятся несколько каналов - для оборота, для валюты, для хранения. Родионов слушал, не записывая, но я видел - запоминает всё до запятой. Коммерс, у него башка работает.

— Андрюх, -сказал он под конец. - Я всё понял. Только один вопрос.

— Давай.

— Ты мне доверяешь?

Я посмотрел на него.

— Если б не доверял - не сидел бы тут.

— Это я понимаю. Я к чему - ты сам себе доверяешь? Ну, в смысле - ты не пожалеешь потом? Жене своей в глаза сможешь?

Я молчал секунд десять.

— Смогу.

— Ну ладно тогда. - Он хлопнул меня по плечу. - Делаем.

Пятнадцатого января, в восемь тридцать утра, я стоял перед дверью кабинета Лапшина на третьем этаже здания военной прокуратуры в Хользуновом переулке.

Постучал. Услышал: «Заходи».

Открыл дверь.

Лапшин сидел за столом - похудевший, бледный, но уже не тот, каким я видел его в больнице в ноябре. Рука ещё на перевязи. Но спина прямая, взгляд прежний. Напротив него, у приставного столика, сидела женщина - лет тридцати, в тёмном костюме, с короткой стрижкой, с папкой в руках. Смотрела на меня без улыбки, но и без враждебности - оценивающе.

— Товарищ подполковник, -начал я. - Лейтенант Коршунов...

— Садись, Андрей, -сказал Лапшин. - Знакомься. Капитан Снегирёва, Ирина Викторовна. Следователь из Генпрокуратуры, прикомандирована к нам по одному делу.

Я кивнул ей. Она - мне. Руки не подала.

— Кофе будешь? -спросил Лапшин.

— Буду.

— Тогда садись. Разговор будет долгий.

Я сел.

За окном пошёл снег - редкий, пушистый, медленный. На батарее шипел чайник. Ирина Викторовна открыла папку.

— Начнём с того, -сказала она, - что в Москве за последние три месяца появилось двадцать семь новых финансовых компаний, обещающих вкладчикам от тридцати до шестидесяти процентов годовых в валюте. Двадцать семь, Андрей Викторович. И одна из них, по нашим данным, принадлежит племяннику одного очень высокопоставленного товарища.

Я посмотрел на Лапшина.

Лапшин кивнул.

— Того самого, -сказал он. - Из папки.

Я понял.

Началось.