Чекист. Снова 90-е

ЧЕКИСТ: ЛИКВИДАЦИЯ

Глава первая

ПОХМЕЛЬЕ И ИНФЛЯЦИЯ

Первое, что почувствовал запах.

Кислятина, табак, что-то химическое. Спирт «Рояль». Узнал его сразу, хотя в прошлой жизни пил совсем другие вещи.

Открыл глаза.

Потолок серый, в трещинах. Жёлтое пятно в углу протечка, старая, застоявшаяся. Пятно напоминало Африку, если смотреть под правильным углом. Я смотрел долго.

Потом начал соображать.

Итак. Где я. Кто я. Какой год.

С последним было труднее всего.

Год 1993-й. Октябрь. Москва. Это знание сидело в голове странно не как воспоминание, а как инструктаж перед выходом на задание. Я здесь. В этом теле. В этой квартире. В этом году.

А другое тоже помню. Другой октябрь, тридцать лет вперёд. Кофе в бумажном стакане, монитор с открытыми вкладками, новости про очередную утечку данных. Другой воздух. Другая усталость. Другой человек, если честно.

Но то там.

А здесь я. Лейтенант Коршунов Андрей Викторович, двадцать четыре года, сотрудник ФСК. В обшарпанной хрущёвке на Бескудниковском бульваре.

Сел на диване. Голова отозвалась глухим ударом изнутри.

Похмелье, что ли. Или последствия переброски. Не знаю, как это правильно называть. Медицинских терминов для такого ещё не придумали.

На полу у дивана бутылка. Зелёного стекла, этикетка с короной. «Рояль. Спирт питьевой очищенный». Рядом гранёный стакан с остатками мутноватого, четвертинка чёрного хлеба на бумажке из магазина.

Встал. С усилием.

Огляделся.

Однушка. Диван с продавленной серединой. Стол с клеёнкой — выцветшие огурцы по бортику. Два стула. Телевизор «Рубин» на тумбочке ящик с выпуклым экраном, который при включении сначала долго гудит, потом выдаёт картинку с зелёным сдвигом. На полке подшивки «Огонька» за восемьдесят восьмой и потрёпанный Уголовный кодекс РСФСР.

И ковёр на стене. Разумеется.

Советская квартира без ковра это как посольство без флага. Нонсенс.

Прошёл на кухню.

Четыре метра. Газовая плита «Дружок» одна рабочая конфорка из четырёх. Раковина с капающим краном. Холодильник «ЗИЛ». Белый советский мастодонт с хромированными ручками, гудит так, что слышно из прихожей.

Открыл холодильник.

Пусто так, как бывает пусто только в девяносто третьем.

Верхняя полка банка маргарина «Rama» с фотографией тостов, которые в реальной жизни никто так не готовил. Средняя початый кефир с зелёной фольгой, срок годности неопределённый. Нижняя что-то завёрнутое в газету. Развернул, понюхал, аккуратно положил обратно. Сыр. Бывший.

В дверце три яйца и кусочек сала в целлофане.

Вот и весь паёк.

Закрыл холодильник. Включил чайник. Электрический, советский, со свистком, который никогда не свистит в нужный момент.

Пока грелась вода, сел на табурет и начал собирать себя по кускам.

Факты.

Октябрь девяносто третьего. Четыре дня назад танки стреляли по зданию Верховного Совета. Ельцин разогнал парламент. Хасбулатов и Руцкой под арестом. Город в ступоре патрули у метро, солдаты в бронежилетах, на некоторых перекрёстках ещё не убрали гильзы. Страна пытается понять, что произошло. Переворот, контрпереворот, революция или просто очередной русский бардак с крупным калибром — об этом споры шли везде, от кухонь до газет.

Я-лейтенант Коршунов Андрей Викторович. Аналитический отдел ФСК. Молодой специалист, год как в конторе. Характеристики хорошие. Перспективы туманные.

Прописан в этой квартире. Бескудниковский бульвар, дом девять, квартира сорок один.

Это настоящая биография. Настоящего человека. В тело которого я попал.

Провал в памяти для окружающих объяснить несложно. Нервное переутомление на фоне октябрьских событий. У половины москвичей сейчас что-то похожее.

А вот то, что я знаю это уже совсем другое.

Я знал, кто из коллег через два года уйдёт в охранный бизнес и будет крышевать авторитетов. Знал, кто продаст оперативные разработки конкурирующей группировке. Знал имена. Знал даты. Знал, какие заводы уйдут западным фондам в ближайшие три года и как это обескровит оборонный комплекс так, что аукнется через десятилетие. Знал фамилии чиновников, которые сейчас выглядят честными людьми, а через пять лет осядут на виллах в Испании.

Это было оружие.

Самое страшное из возможных информация о будущем.

Вопрос был в том, как им пользоваться.

Чайник засвистел. Всё-таки засвистел неожиданно и пронзительно.

Насыпал в кружку растворимый «Pele». Коричневые гранулы в жестяной банке с изображением футболиста. Залил кипятком. Подождал, пока осядет пена.

Кофе вышел горьким, почти без запаха. Зато горячим. Это засчитывалось.

Подошёл к окну.

Пятый этаж. Вид на типичный московский двор девяносто третьего: вытоптанный газон, чахлые тополя, гаражи-«ракушки», качели без сидений, песочница с треснутым бортиком. У подъезда «Москвич-2141» цвета мокрый асфальт с примотанным проволокой бампером. Рядом «жигули» первой модели, которые, судя по виду, не ездили лет пять.

По двору шла старушка с авоськой. Хлеб, кефир, что-то завёрнутое в бумагу. Шла медленно — берегла силы. Она здесь жила всю жизнь. Пережила войну, Сталина, Брежнева, перестройку, распад Союза. А теперь переживала вот это: очереди, инфляцию и танки у парламента в прямой трансляции.

Я смотрел на неё и думал об одном.

Если всё сделать правильно она не заметит разницы. Её двор, её маршрут от магазина до подъезда, её авоська с кефиром — всё останется. А вот то, что происходит за кулисами этого двора, этого города, этой страны — поменяется.

Или не поменяется.

Посмотрим.

Отвернулся от окна. Допил кофе. Надо было на службу.

* * *

Контора располагалась в обычном здании в Северном округе. Три этажа, кирпич, решётки на окнах первого этажа. Табличка у входа ничего не объясняла: «Федеральная служба контрразведки. Управление по г. Москве». Ничего угрожающего. Ничего, что намекало бы на наружное наблюдение, агентурные сети и всё остальное.

Предъявил удостоверение. Прапорщик с прыщами на шее сверился со списком, кивнул, не поднимая глаз.

Прошёл внутрь.

В коридорах воняло табаком и казённым линолеумом. По стенам стенды с ориентировками, фотографии каких-то граждан, схемы. Лампы дневного света мигали. Половина кабинетов по коридору — с открытыми дверьми. Внутри люди в гражданском, курят, печатают на машинках, сидят, уставившись в бумаги с видом людей, которые точно знают: работа никуда не денется.

Отдел 7-А три смежных кабинета в конце коридора.

Толкнул дверь, вошёл.

Семёнов сидел за своим столом и пил кофе из пластикового стакана. Рядом пепельница с окурками «Магны» — термоядерные сигареты в красно-белой пачке. Курят такие те, кто либо не имеет вкуса, либо намеренно себя наказывает. Семёнов, судя по всему, совмещал оба мотива.

Сорок два года. Лысина. Усы. Взгляд человека, который давно не ждёт от жизни сюрпризов и доволен этим.

Пришёл наконец, — сказал он, не поднимая глаз от бумаги. Совещание в одиннадцать.

Знаю.

Повесил куртку-«аляску» на крючок. Зелёная, с оранжевой подкладкой, куплена на вещевом рынке у «Войковской» за двести тысяч рублей. Звучит впечатляюще, пока не посчитаешь: буханка хлеба в этом месяце восемьсот рублей. Доллар тысяча двести. Деньги в девяносто третьем были странной субстанцией. Пачки купюр с нулями, которые не влезали в кошелёк и при этом почти ничего на них не купишь.

Петров за соседним столом читал «Коммерсантъ» газета молодая, уже культовая среди тех, кто хотел понимать, что реально происходит в экономике. Ващенко что-то записывал в блокнот, поглядывая в папку.

В дальнем углу, у окна Гришин.

Пятьдесят лет. Седой. Тяжёлые руки. Манера смотреть на собеседника чуть дольше, чем это комфортно. Из старой школы: КГБ, двадцать пять лет стажа, линия Д, дезинформационные мероприятия. Про него ходили разные истории. Не подтверждал и не опровергал.

Я знал про Гришина кое-что важное.

Через восемь месяцев уволится «по собственному желанию». Осядет в охранной структуре при финансово-промышленной группе. Группа занималась экспортом цветных металлов по схемам, которые в другой стране назвали бы контрабандой. Гришин будет обеспечивать крышу — связями из прошлой жизни.

Пока что просто сидел у окна и читал рапорт.

— Чай будешь? — спросил Петров, не отрываясь от газеты.

— Нет. Спасибо.

Сел за стол. Открыл папку с входящими. Аналитическая справка по оперативной обстановке в Юго-Восточном округе. Сводка по криминогенной ситуации. Письмо из смежного подразделения с грифом «для служебного пользования».

Просматривал бумаги и одновременно слушал отдел.

Привычка. Из той, другой жизни. Профессиональная деформация, которая не исчезла с переброской. Всегда слушал фоновый шум: разговоры, обмолвки, интонации.

В разговорах Семёнова с Ващенко усталость, но не безнадёжность. Эти двое ещё верили, что система работает, просто переживает временные трудности. В молчании Гришина расчёт. В том, как Петров листал «Коммерсантъ», — раздражение человека, который понимает: там, за страницами, люди делают деньги. А он здесь получает зарплату, которую задерживают на два месяца.

Зарплату задерживали на два месяца.

Приказ висел на стенде у входа. Вывешен с такой обречённой официозностью, что сразу ясно: «временные трудности» носят перманентный характер.

Дверь открылась, вошёл Михалыч.

* * *

Майор Захаров Дмитрий Михайлович. Михалыч. Сорок шесть лет. Широкий в плечах — из тех людей, у которых даже в гражданском прочитывается армия. С руками, которые казалось жили отдельной, более насыщенной жизнью от всего остального тела.

Афганская от звонка до звонка. Вернулся в восемьдесят восьмом с контузией и орденом Красной Звезды. Потом борьба с организованной преступностью ещё в КГБ. Потом переименование пережил и остался — один из немногих, кто остался именно потому, что некуда было уходить. Не в том смысле, что не звали. А в том, что умел работать только здесь.

Михалыч был из тех, кого система сломала бы, если бы смогла. Не смогла — он оказался твёрже.

Я планировал ему доверять.

Не полностью. Никому полностью это первое правило человека с информацией из будущего. Но достаточно.

— Жив? — спросил он, проходя к столу. Кивнул мне с той специфической краткостью, которая у людей его поколения заменяла развёрнутые приветствия.

— Более или менее.

— Совещание в одиннадцать. Кольцов сказал всем присутствовать.

Кольцов. Начальник отдела, подполковник. Лицо чиновника и ум функционера. Через полтора года уйдёт на повышение. Ещё через год его след потеряется в структурах, связанных с западноевропейским инвестиционным фондом.

Сейчас просто начальник отдела.

— Буду, — сказал я.

* * *

Совещание комната с длинным столом, покрытым сукном цвета болотной тины. Стулья с прямыми деревянными спинками. Доска на стене, мел, тряпка. На доске схема: прямоугольники, стрелки, фамилии. Стандартная топография организованной преступной группы.

Человек двенадцать собралось.

Кольцов стоял у доски с видом человека, которому есть что сказать, но он не уверен, что стоит говорить.

— По оперативной обстановке, начал он. Ситуация следующая. После событий третьего-четвёртого октября криминальные структуры демонстрируют повышенную активность. Нами зафиксировано несколько встреч представителей различных ОПГ. Предположительно, идёт передел сфер влияния в связи с тем, что часть ресурсов силовых структур задействована на охрану общественного порядка.

Он говорил бюрократическим языком. Языком докладных записок и официальных отчётов.

Я слушал и смотрел на лица.

Михалыч внимателен, пишет в блокнот. Гришин смотрит чуть в сторону, думает о своём. Петров ковыряет ручкой в блокноте, явно скучает. Ващенко — напряжён, ждёт какой-то конкретной информации.

— В частности, продолжил Кольцов, нами получена информация о готовящейся «стрелке» между группировкой Сёмы Широкого и людьми Ахмета. Время и место уточняются. Задача — отработать информацию, по возможности установить наблюдение, зафиксировать участников.

— Санкция прокуратуры? спросил Михалыч.

— Работаем, сказал Кольцов тоном, который означал «нет».

Михалыч кивнул и больше ничего не спросил. Он понимал систему. В девяносто третьем между тем, что было законно, и тем, что было реально, лежала такая пропасть, что прокуратура давно перестала быть ориентиром. Она была декорацией. Причём довольно обветшавшей.

Совещание ещё двадцать минут. Распределили задачи. Поговорили о финансировании — без энтузиазма, потому что другого формата для этого разговора не существовало.

Потом разошлись.

Я задержался у доски.

Смотрел на схему. Сёма Широкий. Реальная фигура, я знал о нём. Широковская группировка, Северный округ. Рэкет торговых точек, постепенный переход к контролю над оптовыми рынками. Сёма был умным бандитом — из тех, кто понимал, что за деньги надо не только убивать, но и думать.

Ахмет другая история. Другой стиль, другая основа, другие методы.

Между ними зона напряжения. Которая рано или поздно должна была выстрелить.

Я знал, как это закончится.

— Засмотрелся? — Михалыч остановился рядом.

— Думаю.

— Хорошая привычка. Редкая в последнее время.

Он посмотрел на схему, потом на меня. Тем особым взглядом опытного оперативника, который читает людей не по словам, а по тому, как эти слова не сказаны.

— Пообедаем? — спросил он.

— Пообедаем.

* * *

Столовая на первом этаже. Жидкий суп с сечкой, котлета с пюре, компот в гранёном стакане. Невкусно. Но сытно — и это было главным.

Сели у окна. Михалыч ел молча, методично. Я следил за ним краем глаза.

Надо было начинать.

Не сегодня, конечно. Сегодня просто пообедать. Познакомиться ближе. Понять, насколько он тот человек, которым я его помню.

— Ты по октябрьским событиям что думаешь? — спросил я.

Михалыч поднял голову. Посмотрел на меня без спешки.

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Многим интересно, он отложил вилку. Только мнения с тобой делиться не буду. Не то место, не то время.

Правильный ответ. Именно такой я и ожидал.

Помолчали.

— Давно здесь? спросил он.

— Год.

— Видно. Он снова взял вилку. Ещё смотришь на всё с интересом. Потом перестанешь.

— Ты перестал?

Михалыч усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Давно.

Ел он быстро армейская привычка не тратить время на еду. Доел, отодвинул тарелку.

— По Широкому что нашёл? — спросил он неожиданно.

— Ничего. Только то, что в папке.

— Папку читал?

— Бегло.

— Читай внимательнее. Там есть интересное.

Он встал, взял поднос. Посмотрел на меня.

— Хорошо думаешь, сказал он. Это редкость. Не трать зря.

Вышел. Я остался допивать компот.

Ничего особенного в этом разговоре не было. Два человека пообедали вместе. Но я знал: это начало. Первый кирпич.

Главное не торопиться.

* * *

После обеда вышел на улицу.

Москва в октябре девяносто третьего пахла порохом, дизелем от армейских грузовиков и осенней листвой. Небо серое — не грозово-эффектное, а просто серое. Казённое. Бюрократическое. Под таким небом жили двадцать лет, и ещё двадцать, и ещё.

Шёл к остановке троллейбуса, когда услышал.

Сначала голоса. Потом звуковая волна от удара рриходит на долю секунды позже самого звука.

Завернул за угол и увидел.

У ларька железного, синего, с надписью «Продукты. Напитки. Сигареты» на картонке от руки стояли двое. Лет двадцати пяти. Спортивные костюмы «Abibas» — турецкая подделка под Adidas, отличается количеством полосок и отсутствием всякого качества. Один в кожаной куртке поверх, второй просто в костюме, несмотря на октябрьскую прохладу.

За стеклом продавец. Лет сорока пяти, в тёплой безрукавке поверх свитера. Лицо человека, который к происходящему привык, но не смирился.

На прилавке батарея бутылок. Ликёр «Амаретто», водка «Распутин» с подмигивающим бородачом на этикетке, пиво «Балтика» в пузатых стеклянных бутылках, батончики «Сникерс» и «Марс» в яркой иностранной упаковке — которая в эти годы воспринималась почти как произведение искусства.

Тот, что в кожаной, держал продавца за ворот через окошко. Говорил негромко с вкрадчивой интонацией, которая хуже крика. Второй стоял рядом и крутил в руке разводной газовый ключ. Тяжёлый, килограмма на полтора.

Рэкет. Стандартная картина эпохи.

В другое время прошёл бы мимо. Не потому что трус. А потому что профессионал знает: не каждую проблему надо решать лично, и не каждый встречный бандит твоя проблема.

Но сейчас остановился.

Потому что знал этих двоих.

Не лично. По делу, которое будет возбуждено через семь месяцев. Двое быков из бригады мелкого уровня, работающие на Сёму Широкого через посредника. Тот, что в кожаной куртке Колян по прозвищу Колун. Через год участвует в двух убийствах. Не исполнитель водитель. Но всё равно.

И продавца я знал.

Рашид Мамедов. Один из немногих, кто в эпоху первоначального накопления честно пытался работать. Платил налоги. Закупал товар у легальных поставщиков. Не торговал палёным. Через три месяца, если не вмешаться, Колун и его напарник сожгут этот ларёк. Рашид получит ожоги второй степени.

Я переставил внутренний переключатель в нужное положение и пошёл к ларьку.

— Эй, сказал я.

Одно слово. Главное — интонация. Не агрессивная, не испуганная. Спокойная. Так говорит человек, которому не страшно, но который при этом не рисуется. Очень специфическая интонация — её сложно подделать, если не умеешь.

Колун обернулся.

Широкое лицо, низкий лоб, маленькие глаза. В них особый вид тупой агрессии. Не звериной — именно тупой. Социальной. Выращенной в определённых условиях, как плесень на сыром хлебе.

— Иди мимо, сказал он.

— Отпусти человека.

Второй — с ключом шагнул в мою сторону. Демонстративно. Стандартная двухходовка: один держит продавца, второй показывает тем, кто рядом, что интересоваться не надо.

Оценил расстояние. Три метра до второго. Колун — за стеклом ларька, рука в окошке, скован положением — первые полсекунды будет выбираться. Ключ опасен, если дать его применить. Прохожих двое, оба делают вид, что ничего не видят. Классика.

— Последний раз говорю, начал второй.

Не дал договорить.

Короткий шаг влево — уходя с линии удара — и одновременно перехватил правую руку с ключом выше запястья, за предплечье, разворачивая в сторону и вниз. Болевой контроль — техника простая, требует точности. Ключ упал на асфальт с коротким металлическим звуком. Человек с ключом начал падать следом — не потому что я его роняю, а потому что когда правильно ведут предплечье, тело само ищет точку равновесия и не находит её.

Колун к этому моменту уже выпустил продавца и разворачивался.

Я отпустил первого. Встал прямо.

— Всё, сказал я.

Снова интонация.

Колун смотрел несколько секунд. Считывал: кто перед ним, насколько опасен, стоит ли продолжать. В глазах мелькнуло что-то неуютное. Не страх — но его дальний родственник.

— Ты кто такой?

— Прохожий.

— Прохожий, повторил он с акцентом, который означал: я тебя запомнил.

— Запомнил? Хорошо. Я тоже запомнил. Теперь иди.

Несколько секунд тишины. Той особой уличной тишины, когда все делают вид, что не слышат, а сами слышат каждое слово.

Колун поднял напарника. Переглянулись. Пошли медленно, с достоинством, с той специфической походкой людей, которые уходят не потому что испугались, а потому что сами так решили.

Повернулся к ларьку.

— Спасибо, сказал продавец тихо. Руки дрожали держал их под прилавком, но это было заметно.

— Не за что. Рашид?

Продавец удивился.

— Да...

— Они вернутся. Скорее всего, не одни. Родственники в городе есть?

Рашид смотрел на меня с тем выражением, которое бывает, когда незнакомец знает твоё имя и говорит вещи, которые не должен знать.

— Есть, осторожно сказал он.

— Хорошо.

Достал бумажку, написал номер. Протянул.

— Позвоните послезавтра. Спросите Андрея.

Рашид взял бумажку. Посмотрел на неё, потом на меня.

— Вы из органов?

— Прохожий, — повторил я и пошёл дальше.

* * *

Вечером сидел на кухне.

На столе кружка кофе и листок бумаги. На листке три колонки.

В первой имена. Люди, которых надо нейтрализовать. Не обязательно физически. Иногда достаточно дискредитировать, вывести из игры, лишить ресурсов. Кольцов. Гришин. Несколько фамилий снаружи конторы — коммерческие посредники западных фондов, чиновники из комитета по имуществу.

Во второй ресурсы. Что у меня есть: молодое тело в приличной физической форме, офицерское звание с соответствующим доступом, информация. Много информации. Информация о будущем, которое ещё не случилось.

В третьей союзники. Пока одно имя.

Михалыч.

Потенциально.

Смотрел на список. Потом поднял глаза к окну.

За окном темнело. Синие сумерки октября, фонари зажигались один за другим вдоль бульвара. Тёмные силуэты тополей. Где-то внизу проехала машина «жигули», судя по звуку мотора, потом всё стихло.

Москва засыпала.

Или притворялась.

Сложил листок, убрал в куртку. Допил кофе. Вымыл кружку, погасил свет, лёг.

Заснул быстро.

Так засыпает человек, у которого нет сомнений в том, что надо делать. Только вопрос — как и когда.

За окном мела первая в этом октябре позёмка.

В стране, которая только что расстреляла собственный парламент, зима всегда была длинной.