Человечество против Кондрата.

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПРОТИВ КОНДРАТА.

Обрушенный парапет, в проломы которого хищно врываются зеленоватые волны прибоя; покосившийся плавучий причал в хлопьях пены. Корабельный якорь, с утра ещё украшавший колоннаду Царской пристани, впился ржавыми лапами в будку билетной кассы точно спрут в деревянную раковину, и билетёрша, пришпиленная ржавым острием к доскам пола, так и таращится в потолок неба, уверенная, что уже навсегда умерла. Хоть, на самом деле, прибит к полу только её парик «а-ля Монро», её конфетно-шампанская молодость. И всюду волочатся по булыжникам мостовой красноватые драконы дыма и пламени…

Керчь, набережная им. Александра III-го.

Второй день пришествия.

Среди вывороченных плит набережной столпились бронетранспортёры, растеряно тычась во все стороны задранными рылами, точно носорожье стадо, вдруг ослеплённое невиданным зрелищем. За парапетом с неповоротливостью утопленников покачиваются среди обломков пятнистые туши военных амфибий. Всё ещё растеряно рыскает по небу ракетной двустволкой ПТРК, пока не закончился электрический завод серверов. Сослепу въехал в ротонду, жестоко обезглавленный «Т-90-МС», но его сорванная башня, продолжая коптить, с дерзким упорством грозит обрубком артиллеристского ствола прямо в гигантскую страшную морду…

«Господи, Иисусе! - нервно бормочет девица в чёрном фирменном фраке «Penguin» с характерными фалдами пингвиньего хвоста и, спотыкаясь в неуклюжих красных лапах, торопливо толкает обратно пивной кег на колёсиках со складным прилавком и стойкой ручной помпы. – Вот, тебе надо…»

Видимо, кукла имеет в виду предприимчивого хозяина одноименного пивного бара «Пингвин», который первый смекнул, что на набережной сейчас такое пекло, где только и не хватает, что холодненького пивка для защитников цивилизации. Но нет… - отчаянно шаркают поролоновые красные лапы по асфальту. Нет таких денег, которые бы заставили её оставаться здесь ещё хотя бы минуту. Здесь, где «такое» торчит из воды среди мачт затопленных прогулочных яхт и жёлтых утят водных велосипедов, такое… что не то, что дар речи, - дух отнимает. Это ж надо было быть такой дурой, чтобы повестись на какие-то 30% от выручки!? Да ещё самой соблазнять солдат в оцеплении: «пропустите, мол, гуманитарную помощь». То-то они расступились перед ней, чуть ли не сняв каски, как перед катафалком.

«Вот же дура-то… - истошно визжат колёсики пивной установки, но уже отпускает девушку нервная дрожь. – Но ничего. Зато будет чего девкам рассказать в официантской курилке. Какое же оно страшное, мать его иноземную…»

Чудище, вздыбившееся посреди умиротворения голубой бухты этаким парадоксом сознания, осиновым колом в рассудок, можно было бы счесть ракообразным, если бы его зеленая чешуя так не напоминала ржавые плиты броненосца времён парового флота, если бы не были они просверленным иллюминаторами в точечной окантовке заклёпок, если бы в колченогих лапах не держало оно нечто разительно похожее на ракетные установки, и… И не будь оно таким огромным, что тень его достигала парадного подъезда городского суда с двумя мраморными львами по сторонам подъезда: «Закон» - правый, спящий без задних лап, и «Мораль» - левый, увлеченно скребущий в паху…

- Товарищ майор, тут ребята пленного взяли. Из башни пилота выковыряли… - сержант спецназа ГРУ зелёной косынкой стёр с раскрасневшейся физиономии пот.

- Ещё один «Кондрат»? – приподнял майор защитные очки на стальной лоб каски.

Вместо ответа мужик в пепельном камуфляже «городская пустыня» и громоздком бронежилете, грузно развернулся назад, махнул рукой в обрезанной перчатке:

- Тащи!

В пролом, порыжелого от копоти, здания городского суда прошмыгнули три тени, обремененные экипировкой и внушительным свёртком брезента.

- Вот…

Один из бойцов вытряхнул содержимое свёртка, и душевным пинком направил военнопленного на допрос.

Загремев порожними цинками из-под патронов и оставляя полосу зеленоватой слизи, к шнурованным ботинкам майора проскользнуло по мрамору нечто, определённо человекообразное, но оттого ещё более чуждое, хоть и звалось более чем обычно: «Кондрат»…

«Кондрат» был также похож и на креветку, которых в лучшие времена продавали на Колхозном рынке 5 рэ. стакан - сырыми и серыми, а за десять - варёными и красными. Разве что, хитиновый панцирь его был словно окован железными латами, позвоночные отростки разрослись в пугающий хребтовый гребень, а лопастной хвост, очевидно, был с роторной передачей. Но главное, и тут никак нельзя было обмануться…

Голова «Кондрата» была вполне узнаваемой архитектуры: отнять эти «консервные ножи» нижней челюсти и усы, вьющиеся кучерскими кнутами - череп был бы вполне человеческий, разве что обтянутый полупрозрачной кожицей с артериальным рисунком. И с таким пронзительным взглядом печально-недоумевающих глаз, что даже смотреть в них было как-то совестно. Было, до тех пор…

Пока майор ГРУ не опустил взгляд к сегментированному брюшку твари, видному на стыке броневых пластин розовой мякотью… там, под такой же плёночной кожицей, ворочалась в бульоне желудочного сока неподатливая армейская каска.

Пожилой майор зло поморщился: – Да, пристрелите его к чёртовой матери. Толку с них. Всё равно скажет, слово в слово, то же самое, что и все остальные…

Словно нарочно иллюстрируя его слова, пленный развел в стороны крючковатые челюсти и пробормотал разборчивым, но каким-то электронно-мертвецким голосом:

- «Мы от Кондрата. Чё непонятно, я не понял?»

- …И то, что вчера и третьего дня, - живо подтвердил сержант, разворачивая к себе рукоятки танкового пулемёта, до сих пор выглядывавшего наружу, в рваный пролом. – А ну, ребята, давай супостата к стенке…

«Ребята» с недобрыми улыбками расступились, уступая место бойцу с вдумчивой гримасой метателя молота. Выбив из стены клубы извести и обрушив портрет последнего Губернатора, тварь ссыпалась под стену в бесформенную кучу - точно уродливой марионетке кто-то оборвал нити и отшвырнул в кулисы за ненадобностью.

Всё же «Кондрат» приподнялся на трясущихся колченогих лапках, высунул из ворота панциря костистый человеческий череп, и, в последний раз обведя своих палачей наивно-удивлённым взглядом выкаченных глаз, повторил:

- «Мы от Кондрата. Чё за базар, в натуре, я не понял?»

Раструб пламегасителя со скрипом довернулся, уставился прямо в пупырчатый лоб твари, лязгнул рычаг затвора:

- А ты меня на «понял» не бери, понял?..

«Кондрат» покорно прикрыл глаза оранжевыми осклизлыми веками…

- Отставить! – вдруг раскатисто прозвучало в гулком сумраке фойе.

Впрочем, рыжеватый сумрак был неверен, - то наступал вместе с густым дымом, то отступал под натиском золотистых столбов света из вышибленных окон, так что уже через пару секунд можно было разглядеть…

- Кто там такой умный? – нехотя обернулся майор ГРУ.

«Умным» оказался предводитель команды, один вид которой вызвал у армейских разведчиков кислые гримасы изжоги: «Принесла нелегкая…»

Кольчужные, воронёной стали, рубахи звенели подолами из-под древнерусских доспехов такой богатырской мощи, что их, поди, без помощи экзоскелетов и носить-то невозможно было. Ботинки кованые железом с замковыми ригелями вместо шнурков. Шеломы, разительно похожие на старинные будёновки, вырастали прямо из плеч. Ни дать ни взять – былинные витязи. Только на закрылках плеч, вот, оружие, какого ни в каком музее не сыщешь, недоступное не то, что пониманию принципов действия, но даже самому злобному воображению. И под щелястыми забралами красным подмигивают огоньки не то глаз, не то индикаторов. Видно, былины эти ещё не написаны. Видимо, ещё только будут писаться слепыми каликами-ветеранами «Ракообразного нашествия. В те прадавние времена, когда в море ещё была вода…»

Как бы там ни повернулось через сотни лет, сейчас же, шевроны на гофрированных предплечьях, безапелляционно подтвердили слова предводителя этого «древнерусского» воинства будущего:

- Он теперь наш.

А именно: «ФСКК - Федеральной Службы Космической Контрразведки» - судя по зелёной головке лупоглазого инопланетянина на богатырском щите шеврона. Точно как в США на дорожных знаках рисуют вокруг «зоны 51» - с пятачком и улитковыми рожками, только тут ещё с запретным «мечом Дзержинского» промеж рожек-антенн.

- А слабо такой экземпляр самим себе изловить? – не удержался-таки сержант от ворчливого комментария, с досадой отвернув рифлёные рукоятки пулемёта. – Вечно, «на чужом горбу в рай…»

Предводитель не удосужился даже повернуть в его сторону щелястого забрала.

- Тоже «Кондрат»? – равнодушно спросил он пожилого майора, присев на корточки перед поверженным членистоногим. Подол кольчуги зазвенел россыпью медяков по паркету. Голос был слегка искажён фильтрами.

- А ты его сам спроси… - демонстративно отвернулся майор к пролому, в котором клубились ржавые дымы и порхали судебные акты на радость злостным неплательщикам алиментов. – У тебя ж, наверное, и методы особо научные. А мы что? «Кирза»…

Но, похоже, методы «космической контрразведки» от армейской отличались не очень уж и уж точно не в либеральную сторону. Разогнувшись с отчётливым шипением искусственных мускулов, представитель «ФСКК» встал и беспардонно пнул басурманина тяжёлым ботинком. Целясь стальным носком под брюхо с рядами атавистических лапок. Тварь со звоном отрыгнула армейскую каску, но, впрочем, не ртом… снова выкатила из осклизлых век жутковато человечьи глаза, глянула снизу-вверх на обидчика с искренним недоумением и заявила:

- «Мы от Кондрата. Чё за базар, в натуре, я не понял?»

Представитель понимающе покачал островерхим шеломом.

- Да понятно всё, чего уж. И что, все они так?

- Других пока не бывало… - не поворачиваясь, пожал плечами майор ГРУ.

Действительно, с того самого дня, как…

Струи и каскады воды ещё долго стекали с закраин панциря, из клюзов трахей и по сегментам порыжелой брюшины гиганта. Высота его была такой, что в бурлящие воды бухты струи падали уже настоящими водопадами. Один из них, не сразу долетев донизу, обрушился на лодчонку рыбака, отчаянно гребущего прочь, и вогнал её в пенную пучину как щепку под мельничное колесо.

Невесть откуда на, выгоревшем до желтизны, холсте неба - только что пустом, если не брать в расчёт рябое оперенье бакланов, - вдруг показались странные оранжевые тучи, словно кто нарисовал их огненным нимбом над бородавчатой макушкой колосса…

Керчь, набережная им. Александра III-го.

Первый день пришествия.

Белый гребень волны с грохотом вышиб с палубы прогулочного катера пикник пассажиров, волна понеслась к бетонному берегу набережной, набирая мощь, вбирая в себя воды бухты так, что уже показалась зелень морской травы на обмелевших сваях…

Тимур продавец чебуреков, выглянувший на шум из-под крышки ларька-самовара, увидел приближавшееся цунами, и зачем-то принялся панически закручивать краник «розлива пива», будто это, и впрямь, могло бы сделать его бутафорский «самовар» батискафом. Взорвавшись о парапет и расшвыряв поражённых гуляк, словно кукол, волна вздыбилась, подхватила на гребень «самовар» и водрузила его на купол дореволюционной ротонды.

- Шайтан! – невнятно взвизгнул Тимур, выглянув из-под медной крышки раздачи и сплевывая корейскую морковь и петрушку.

Умножаясь догонявшими её близнецами, волна мгновенно смыла спящего рыбака с удочкой с парапета; залила кафешантаны – белые столики всплыли правильно круглыми льдинами с чайками салфеток; затопила, застоявшиеся на суше, Ушаковские якоря и невозмутимых догов, всё ещё привязанных к фонарным столбам. И, уже на издыхании, переполнила мраморный бассейн фонтана, не то освободив, обитавших в нём, золотых рыбок, не то сковав их кандалами «пищевой цепи».

- А я что говорил! – торжествующе воздел троеперстие вечный оппонент батюшки Георгия на паперти Георгиевской церкви. – Не Страшный суд, но термодинамика!

Дежурный по райотделу капитан полиции Смашной отчаянно взбрыкнул ногами, не столько и впрямь, падая со стула и со смеху, сколько демонстрируя готовность упасть:

- Пришельцы?! – нарочито во всю глотку озвучил он нервический шёпот в трубке. – Из моря вышли? Это что, как тридцать три богатыря? Один? Дядька Черномор, значит. Ну, это уже лучше, что один. С одним и участковый инспектор разберётся. Нет? Почему не разберётся? Здоро-овый? – Смашной азартно подмигнул напарнику, тот фыркнул:

- Шибко здоровый? – уточнил капитан с пародийной серьёзностью. – Как попёр на сушу так весь бульвар затопило? И Дворянскую? До театра?.. – дежурный не выдержав-таки, прыснул. – Годзилла набз…

За его спиной в пыльных арочных окнах райотдела тенистой улицей «Театральной» неслась, всё более разрастающаяся толпа, всё более напоминающая толпу беженцев, хотя пока что это были только беглецы с набережной, где…

С неотвратимостью палаческой дыбы колесо обозрения, скрежеща от лихорадки, опускало своих пленников, одного за другим, в водоворот людского мусора, пластиковой посуды и ошалело скачущих рыб… Те, кому повезло, кто остался в пёстрых корзинах колеса обозрения, вдруг ставшего водозаборным, - тем повезло дважды. Они-то первыми и выслушали ультиматум, когда колесо, наконец, остановилось после оглушительного треска электрической молнии. И пусть на пергаментной макушке Ивана Власодыбова и вздыбился белый пух, но он был единственным, кто устоял после этого на ногах. После того, как голубое древо электроразряда с майским громом оплело все конструкции колеса и зашипело, паруя, всё, что касалось вспученного моря и даже затлело, чернея и морщась, клеёнчатое полотнище рекламного транспаранта: «Взгляни на мир по-новому!»…

Собственно, так теперь и смотрел на мир, стоя с дифферентом в 45 градусов, Иван Власодыбов. Потомственный пенсионер и потомственный же электрик, - внук гальванёра императорского флота и дед инспектора городской электросети - откуда, собственно и фамилия такая, и почему, собственно, все вокруг стенали и корчились от электрического шока, а старик Власодыбов только гримасничал нервным тиком. Не пробрало.

К нему и снизошла из-под оранжевых туч страшная морда, сочтя его, должно быть, единственным здесь, достойным собеседником. На него и выпучились, лязгнув люками век, многочисленные глаза, безучастные как прожекторы, горящие вполнакала. Ему и громыхнуло в уши многократным эхом из грозно разъехавшихся как ножи гильотины, челюстей:

«Согласно договору от неполного превращения Третьей яйцекладки Её Величества, ваша территория подлежит колонизации. Вы должны немедленно покинуть ареал вашего обитания, в противном случае будете экскрементированы в строительный материал!»

- Чего? – мужественно переспросил пенсионер Власодыбов, как если бы и не такое уже видал, пока прошёл от I-го разряда электрика до VI-го.

- Чё непонятно? – с подкупающим простодушием переспросил монстр.

Вот, если бы только не рёвом Иерихонской трубы, то понять, пожалуй, и можно было бы, а так…

- Мы от Кондрата. Чё непонятно?! – апокалипсически рыкнула гигантская тварь, гоня буруны пены шатунными рычагами конечностей, вынимая из водоворотов, один за другим, сегменты тела, сцепленные как вагоны товарняка, грозя личинками пернатых ракет по обе стороны спинного гребня, открыв бомболюки на складчатой брюшине, из которых хищно вились щупальца брандеров-мин...

В общем, всем своим видом подтверждая, что:

– Тут теперь наша бригада работает!

И коренной керчанин Тимур как будто тоже узнавал памятно-знакомые интонации, но… поверить не мог. И в далёкие беспредельные годы не видал он такого. Это тебе не наезд «Комсомольцев» на базарный комитет «Итальянская кухня». Тут всё по-взрослому. И это чувствуется даже сквозь вульгарное:

- Чё за базар, в натуре, я не понял?

Керчь, переулок «3-ий Босфорский» близ набережной.

Третий день пришествия.

- Знаешь, что меня беспокоит больше их автономных кислотных желёз и мицелия грунтовых резонаторов? – спросил старший воевода «ФСКК» Муромцев протодьякона политотдела, смахнув ладонью проекцию цветных амплитуд над терминалом.

- Не «знаешь», а ведаешь ли? Не «больше», а паче… - нравоучительно поправил воеводу протодьякон Попович, коля щипчиками кусковой сахар в чашку кузнецовского фарфора. – И знамо, что не «автономно», а самодеятельно. И не «грунтовой резонатор», а земляной тряс-тряс… сотряс… - закряхтел протодьякон, - то ли сахар, слежавшийся в жёлтую карамель, не поддавался, то ли словарь Даля:

- Сотрясатель. Сотряситель…

- Сотрясец… - не без ехидцы подсказал воевода, поморщившись. - Угомонись ты уже со своей культурной идентификацией, ревнитель ты наш… Что ни слово, то хохлома какая-то, ей Богу.

Великоватый, как для передвижного киоска мороженщика, трейлер: «Enemy ice-cream» укромно втиснулся в переулок за коваными воротами бульвара. Хрестоматийные «зелёные человечки» на борту фургона, весело облизывавшие точно такую же, как у них самих, зеленую головку, но в вафельном рожке скафандра… - уже никого не обманывали. Уже достаточно много народу повидало, как входили и выходили из трейлера угрюмые «витязи» в роботизированных доспехах на древнерусский манер…

- Ну, ежели без «хохломы»… - Попович открыл краник музейного самовара и тот в сердцах, фыркая и сопя, наплевал в чашку кипятку.

- Ежели без словесного узорочья… - повторил он нравоучительно, снимая с заварного чайничка тряпичную клушу, долил в чашку заварки, после, священнодействуя, перелил чай из чашки в блюдце; подул в него, гипертонически краснея от натуги, и только тогда продолжил:

- …То вас, как и всех нас, кстати, - Попович шумно отхлебнул с края блюдца с голубой каёмочкой: - Более всего заботит, что…

- Расшифровали все, что было оперативной памяти пришельца! А об этом чёртовом Кондрате ни слова! – в трейлер ворвался сотник Добрынин с флешкой в кулаке-рукавице с жилами сервомоторов.

- Вот именно… - выразительно повёл Попович парующим блюдцем. – Ничего! Что и беспокоит.

- А что там есть? – хмуро спросил через плечо Муромцев.

Добрынин отмахнулся с досадой, прочерченной в щели забрала красным огоньком датчика:

- Всё переговоры сугубо тактического свойства.

- «Сугубо»! – дидактически заметил протодьякон Муромцеву.

Тот раздражённо поморщился:

- А именно?

- Говорят о дислокации и ресурсах противника, то есть о нас, докладывают куда-то в маточный центр о накоплении боевой кислоты в железах, регенерации сейсмических щупалец… И прочая, и прочая…

- «Прочая!» - с удовольствием поддакнул Поповский.

- …Хрень, - закончил сотник Добрынин.

- Х-х…

Муромцев вопросительно взглянул на запнувшегося дьяка. Тот сосредоточился на янтарном чайном озерце в блюдце. Воевода понимающе кивнул, но вслух озвучил только наболевшее, почти сакраментальное:

- Что ж они тогда с ним носятся как чёрт с индульгенцией, а?

Он мучительно потёр лоб под суконной будёновкой с двуглавым орлом кокарды:

- Кто он такой, этот Кондрат?

Керчь, пригород, мыс Змеиный.

Ночь накануне Пришествия.

Такого собеседника у Кондрата - сторожа лодочных гаражей на берегу «Змеиного мыса» - ещё не было. Было дело, - кот Барбос с ним разговаривал человеческим голосом на третий день потребления «красной шапочки», однажды на причале с дельфином всю ночь пересвистывался стоя на четвереньках, правда, так и не понял ни хрена, чего ему тот свистит – вода под сваями была тёмная. Даже покойная теща приходила разок попенять, что де, сжил со свету: «Кто кого спрашивается?!».

Но вот такого, чего никак было не сыскать в энциклопедии Кондратовой памяти на всю букву «Хъ», такого не поднималось даже со дна ведёрной бутыли самогона. А тут… Кряхтеть тарахтеть! Впору табуретку под собой обмочить и свалиться с неё без памяти…

Ветер громыхал железной рванью обшивки, лез во все щели дощатого вагончика, шевеля связки мумифицированных бычков, - единственное угощение, которое пришлось по вкусу полуночному гостю «дядь Кондрата». И это несмотря на то, что на замасленной странице «Керченского рабочего» были и луковица и традиционный плавленый сырок и даже отголосок лучших времён – вершок копчёной колбасы с обрывком золотой этикетки. Но странный гость только раз за разом деликатно и как-то даже стеснительно… («Давай, давай!» - тут же поощрительно мычал «дядь Кондрат») …обрывал со связки над головой серую сморщенную рыбёшку и отправлял одной из недоразвитой клешни в иззубренные челюсти - вертикальные, горизонтальные и трубчатые, чёрт знает сколько их там в бездонной глотке, - только чешуя летит, что твои опилки из-под ножа циркулярки. При этом гость благодарил неразборчивым гулом сквозь дырочки трахей:

- Смерть пожирателям членистоногих.

Кондрат при этих его словах даже поглядывал вниз, на свои брезентовые портки, - сойдут ли его ноги за членистые, чтобы ненароком не попасть в разряд пожирателей? И не пора ли их, ноги, уносить?.. – прятал Кондрат кривые свои «ходули» под табуретку, но…

Но, понимая, что надо, надо бы сейчас с благим матом нестись по ночному причалу и, по-хорошему, кувыркнуться с причала головой вниз, чтобы пошло это страшное кино финальными титрами: «Памяти братана, что плохо кончил», однако…

…Точно «сотыми» гвоздями приколотили Кондратовы портки к табурету, точно последний позвонок волевого хребта из него вынули. Куда тут нестись, как отказаться?

Когда это похмельное чудище, один раз только принюхавшись осклизлым усом к желтоватой мути в стакане Кондрата, научилось странным образом производить такой же боярышниковый нектар, как… - «Как пчелка мёд» - сглотнув рвотный позыв, успокоил себя Кондрат художественным сравнением. Да и какой был смысл вдаваться в механизм внутриутробной перегонки продукта? Ясно же, что, даже смутно понимая значения слов: ферментация и метаболизм, - кому он сможет рассказать на причале, как?..

…Как неведомая тварь, всякий раз, когда сторож с плотоядным вздохом опускал пустой стакан на замасленные доски стола, - тотчас впрыскивала из налимьего уса прямо-таки пятизвёздочную версию старого и, прямо скажем, недоброго лосьона «Боярышник». Взрослому мужику о такой вот «Золотой рыбке» или, если быть точным, - снова поёжился Кондрат, глядя на панцирный загривок усатого черепа, - …«Золотой креветке» - даже с похмелья мечтать совестно. Впору заказать ему водки «Распутин» памятной по лучшим временам, и… умереть или проснуться. Однако надежда на реальность происходящего подкупала.

- «А что? – усмирял себя «дядь Кондрат». - Мёд тоже продукт жизнедеятельности. Он, вообще у пчелы из ж… из-под жала. И ничего, все едят и радуются…» - выплеснул он «нектар» в редкозубую свою пасть.

Чуть было не помутившееся сознание вновь прояснилось:

- Так вот, ты спрашиваешь, кто тут у нас самый главный?

- Главный на этой земле… - гулко уточнил гость, кивнув шишковатой и варёно-красной, но вполне себе человечьей черепушкой.

- Эх, братан… - доверительно вздохнул «дядь Кондрат». - Главный-то тут завсегда я был…

Глаза его мечтательно помутнели. Того и гляди, сбежит из закисшего уголка век ностальгическая слеза, пройдёт по небритой щеке, освежая извилистый путь биографии, как страницы протокола о задержании - было дело…

- Было дело, только и надо было сказать: «Мы от Кондрата». И всё, все нишкнули, никто без команды не дышит, моё слово закон.

- А если дышат? – кажется, усомнился гость, вращая выпученными глазами.

- Кто?! – искренне возмутился Кондрат. – Кому жить надоело? Да никогда! Да ни в жизнь! Только скажи: «Мы от Кондрата. Чё за базар, в натуре, я не понял?» И всё, тля! Базар окончен! – «дядь Кондрат» громыхнул по дощатому столику мосластым кулаком с сизыми перстнями татуировок:

- Меня тут все знали. Кондрат сказал – значит всё! Побежал – исполнил. Бегом, тля!.. – крикнул сторож кому-то в сумраке прожитой мглы:

- Чё непонятно, я не понял?! – подстегнул он улепётывавших призраков, вышедшей из употребления, конфигурацией пальцев - «козой». – То-то!

Гость со скрипом хитинового панциря – этакого рачьего сюртука, обернулся вслед за мизинцем и большим пальцем Кондрата, указующими куда-то за стену, и, должно быть, убедился в действенности заклятия, - даже попробовал сам этак растопырить клешни. Не получилось. Но гость не расстроился:

- Значит, наша экспедиция началась на редкость удачно.

Гость, не оборачиваясь, прыснул из щупальца-стрекала в гранёный стакан. Правда, уточнил, прежде чем наполнить его до краёв:

- Я правильно понял ваш вербальный и невербальный посылы? Мы имеем дело с верховным иерархом здешнего социума?

«Дядь Кондрат» не слишком понял, кто кого послал и о каких делах речь, но раз уж наливают исключительно из уважения…

Он приосанился - то есть принял позу, какая ему припомнилась как «авторитетная» лет тому тридцать назад: ссутулился и растопырил локти, свёл брови, буркнул с ленцой, глядя исподлобья:

- Нема базара. Я тут самый центровой с 91-го был. Только скажи: Мы от Кондрата. Чё непонятно?

- И никто?..

- Никто… - властно перебил Кондрат:

…дело № 3485/94 «о причинении тяжких телесных», бывший «бригадир» боевиков, чьим местом кормления были лодочные гаражи, прокат катамаранов, пляжные шалманы, платные туалеты и торговки вареной кукурузой всего побережья от городской набережной до лодочного кооператива мыса Змеиного…

Мыса… Над которым этой ночью зависло, различимое только на нечищеной меди Луны, - гигантское членистоногое с ячеистыми крыльями, дюзами на колченогих лапах и с усами, неприметно шарящими по печным трубам, огородам и хлипким сараям дачного посёлка близ гаражей.

- Только это. Тут… - смущённо прочистил горло, вернувшийся из забытья «дядь Кондрат». – Тут один момент был. Могло статься, что отдыхать привалила братва от Палёного. Тогда надо было того, отступиться…

Громада безликой административной архитектуры задрожала сначала мелко, будто в ознобе, потом затряслась так, что со стен полетела ракушечная облицовочная плитка и от подъездов до муниципального герба под крышей пробежали борозды трещин точно корни грядущего векового забвения; наконец, стеклянные двери подъездов и окна, одно за другим, взорвались янтарными фейерверками разбитого утреннего солнца, - горсовет рухнул в белесых облаках извести…. И только теперь зелёные жилы «минного» мицелия вырвались из-под земли, заплясали в клубах пыли точно брачная пляска змей. «Брандеры» - споры на узлах плесневого грибка захлопали гремучим газом, разнося офисную мебель в дубово-ореховый хлам и плюшевые лоскуты. Последним подскочила в чаше фонтана мраморная статуя основателя города – неандертальского вожака «Инв.н.3452» и топором хрестоматийной простоты сутулый праотец шарахнул в медную табличку «приём граждан по философским вопросам с…» Корневища бурой плесени, произраставшей откуда-то из-под панцирных пластин монстра, окончательно расползлись по Магистратской площади. Знаменательно слетел с флагштока красно-белый полосатый флаг. На уровне вторых и третьих этажей ампирной фабрики XIX века и в древнесоветской колоннаде ионического ордера межрайонной больницы засуетились реактивными рывками головоногие ракеты, но пока только патрулируя единственный пятачок свободный от щупалец, прорастающих в тротуарную плитку и золотисто-зелёный бархат газонов. Здесь, когда рассеялись вихри пыльной бури…

На пятачке перед «доской почёта», отражающей годовые показатели вылова хамсы, показались фигуры, композиционно, да и контурно напоминающие Васнецовских «Трёх богатырей», и даже верхом, как положено. Вот только в качестве богатырских коней под витязями оголили могучие рёбра радиаторов и хрипели в ноздри глушителей мотоциклеты «ТМ Горбунок», фантасмагорически изуродованные военным предназначением, вплоть до гранатомётов под активной противоминной попоной. И если белый переговорный флаг так никогда и не был воспринят захватническим социумом ракообразных, амфибийных и грибов… то одна только реплика, произнесённая протодьяконом политотдела в мегафон и, в общем-то, в никуда:

- Чё за дела, я не понял. Кто тут, типа, авторитет? Базарить будем.

…Произвела эффект, которого ни ксенологи, ни криптографы, ни даже следователь ФСБ Сыроедов на допросе костного мозга наяды добиться не смогли, несмотря на личный контроль главнокомандующего. Процесс оккупации вдруг остановился. Тотально, будто кто-то рванул рубильник…

Зависли, шевеля только щупальцами и карманами жабр, головоногие ракеты класса «земля - воздух - канализация - печной дымоход»; остановились зелёные змеи «грибниц» вездесущих сейсмических мин; замерли над крышами переулков медузы со стрекалами пищеварительных ядов; потухли даже рубиновые огоньки на нервных узлах, разросшихся паутиной в подъездах и грозивших порабощением воли жильцов. Наконец, едва только взбугрились почкованием споры - контейнеры для кошачьего мяса - на пустырях, но так и не раскрыли своих, пахнущих рыбой, клыкастых лепестков и…

Огромные воронки осклизлых розоватых ушей выросли перед былинной троицей, вырвавшись из-под земли точно грибы-навозники. Впрочем, уши, как выяснилось, могли служить и репродукторами:

- Чё за базар, в натуре, я не понял? - утробно прогудело хором из всех «ушных раковин»: - Мы от Кондрата. Тут теперь наша бригада, в натуре, работает. Чё за…

- Хрен ты угадал! - произнёс вдруг с несвойственной развязностью, хоть и не так уж громко, протодьякон политотдела Попович, слезая со своего железного коня.

Головоногие ракеты дёрнулись было за ним, словно спеша наперегонки тюкнуть в островерхий шлем узким клювом злобно раскрасневшейся каракатицы. Протодьякон, как можно было понять, по скрипучему повороту шлема, - покосился на эти «красные вёдра» со щупальцами, будто сорвавшиеся с пожарного щита, но не остановился. Напротив, даже подойдя к ближайшему «уху», он, без касания, будто «мановением руки», поднял с лица щелястое забрало, обнаружив благопристойную физиономию семинариста.

Но, вкратце осенив себя крестным знамением, в тёмную воронку «уха» штатный протодьякон прокричал как-то даже до оторопи вульгарно:

- Я говорю, хрен ты угадал! Рамсы попутал, в натуре?! Мы от Палёного работаем! Это наша земля!

- Эпически звучит. Вроде даже слышал где-то в старом кино… - удивлённо загудел из-под своего шлема сотник Добрынин, очевидно потрясённый новой ипостасью дьякона. - Вы где, товарищ батюшка, такой хер…

- Хрестоматийный словарь разбойников… - вполголоса и не оборачиваясь, оборвал его протодьякон: - …Конец девяностых прошлого века.

- То-то, я думаю, что мне всё мерещится в этой их абракадабре что-то знакомое… - раздумчиво прохрипел в свой ларингофон старший воевода «ФСКК» Муромцев. - Дед мой в полиции тогда служил. Точно так разговаривал.

- В народном ополчении… - всё также машинально поправил его Попович. – То есть, в милиции. Что они там? Думают, что ли?.. – вновь сосредоточился он на тёмном туннеле «ушной раковины».

- А палёный, это что ещё за погорелец? – не унимался, а может и, нервничая, не мог уняться, сотник Добрынин.

Попович, всё это время соображавший - стоит ли кинуть в бездонный тоннель «уха» бессменную «Ф-1»? - решил, что таки не стоит, сунул гранату в ячейку БК панциря. И видимо, чтобы отвлечься:

- В эпоху Заката III-ей Империи… - решил посвятить он товарищей в свои планы, хоть и задним числом:

- Разбойничали здесь сразу несколько банд. По-ихнему «бригад», значит…

- Это сразу после Реформации Горбачёва, да святится имя его?.. – уточнил для себя Добрынин, неуверенно подняв ко лбу щепоть кольчужной перчатки

- Ныне, присно и вовеки… - подтвердил протодьякон Попович, не то наложив на себя крестное знамение, не то отмахнувшись от плесневой мошки.

Воевода Муромцев молча перекрестился.

- А этот «Палёный» он вроде как всех главнее был. Я проверил в архивах местного Уголовного сыска - во всяком случае, главнее Кондрата… - продолжил протодьякон. - Такой себе городской атаман.

- Так, Кондрат, значит, позывной одного из тогдашних полевых командиров? - встрепенулся, увидев, наконец, цельную картину происходящего, воевода.

- «Погоняло» одного из «бригадиров», - нехотя перевёл на соответствующий сленг Попович. – К счастью, не самого главного.

- Выходит, это от него, от «Кондрата» этого они санкцию на оккупацию получили? - простодушно возмутился сотник. - Но как? Он ведь, поди, загнулся ещё…

- Вчера… - хмыкнул протодьякон. – Там же, в полиции, я сразу начал наводить о нём справки, как сообразил, что к чему. А мне сводку за вчерашний день, де, умер сторож лодочного кооператива Кондратий Охрименко, и как раз на Змеином мысу, где эти твари впервые были замечены. По всему, - он и есть.

- Убили… - недобро усмехнулся воевода. - Конквистадоры членистоногие. Взяли от его имени, как они думали, все права на новые территории, и чтоб не делиться властью с местным вождём…

- Может и так, - уклончиво пожал стальными наплечниками Попович. – А может, и впрямь, как свидетельствует экспертиза, - спиртным отравился, «сгорел на работе» хотя…

Протодьякон прислушался к морщинистому «репродуктору» розового уха.

- Что, хотя?.. – не дождавшись продолжения, переспросил сотник.

- Хотя их весьма удивила примесь «рыбьего жира» в сивушных маслах из желудка покойного… - скороговоркой закончил Попович и тут же:

- Кажется, что-то происходит? – добавил он, но сосредоточившись уже не на «ухе-передатчике», а на отчетливой вибрации под железными стопами ботинок.

Казалось, не времена года, а года, и даже тысячелетия, на глазах сменяют друг друга, превращая в труху и тлен, только что пышущее расцветом, царство жизни. Да, чужой, да, враждебной, но как-то не по себе становилось от бесповоротности, с какой темнели и жухли грибковые наслоения, только что жизнерадостной, ядовито-оранжевой плесени. Блекли и рассыпались в прах нервные узлы паутины в подъездах – и уже то тут, то там, робко заскрипели двери квартир. Потянулись к решёткам канализации зловонные щупальца жёлтой слизи от, тающих на крышах, медуз. Вот и ветерок погнал чешуйчатый мусор змеевидных отростков по мостовой. Захлопали крышками жабр ракеты-каракатицы, задыхаясь и тут же превращаясь в свитки старинного пергамента, тут же и разнесённого ударной волной от падающих с неба костяных лат и ржавых хитиновых панцирей…

Последним в этой какофонии разрушения протодьякон ФСКК Попович, расслышал со дна усыхающей «ушной раковины»:

- Нема базара. Всё путём.

И даже почему-то шепнул то ли сам себе, то ли вдогонку:

- Да, ладно. Заходите, если что. Побазарим. Порешаем.