ЧЕЛОВЕК: Инструкция по применению

Вопросы

7:00. Звук будильника вспарывает сон, и наша рука дергается рефлекторно, как лапка лягушки под током. Не чтобы выключить звук — о нет, это было бы слишком просто. Рука тянется проверить, что случилось в мире, пока мы имели наглость спать эти шесть с половиной часов.

Экран вспыхивает холодным голубоватым светом. Двадцать три сообщения в рабочем чате (кто-то не спал). Четырнадцать писем (спам, спам, скидка на кроссовки, «срочно в номер»). Лента соцсети уже переварила вчерашний день и выплюнула новый: фото чьего-то идеального завтрака (авокадо и лосось, конечно), апокалиптическая статья о таянии ледников, лонгрид о том, как правильно дышать маткой, и видео с енотом.

Палец скользит по стеклу. Лайк. Свайп. Репост. Мозг ещё не включился, а дофаминовая игла уже в вене.

Кофе — черный, горький, на бегу. Душ — горячий, чтобы смыть остатки ночи. Рубашка, брюки, сумка. Ноутбук на месте? Зарядка? Ключи? Выключен ли утюг? (Спойлер: выключен, но мы всё равно вернёмся проверить). Дверь хлопает. Лифт. Метро. Вагон набит битком — сотни людей плечом к плечу, каждый уткнувшись в свой светящийся прямоугольник.

Обычное утро. Обычный город. Биологический вид Homo sapiens отправляется на охоту за зарплатой.

И вдруг — стоп.

Это происходит без предупреждения. Сбой в матрице. Разрыв шаблона. Может быть, в том же вагоне метро, когда наш взгляд случайно выхватывает ухо незнакомца. Или утром, когда мы чистим зубы и поднимаем глаза на своё отражение.
Мы видим существо в зеркале. Мы знаем, что это мы. Но на долю секунды мы перестаём понимать, что это такое.

Откуда здесь эти губы, эти глаза, эти волосы? Почему это существо носит такую странную разноцветную ткань? Почему оно тратит 80% времени бодрствования на перемещение кучки пикселов из одной таблицы в другую?

Кто я? Что я делаю здесь?

Вопрос всплывает из глубин подсознания, как пузырь метана со дна болота. «Здесь» — это где? В этой квартире с ипотекой на двадцать лет? В этом теле, которое постоянно чего-то хочет? На этой планете, несущейся сквозь ледяную пустоту со скоростью 30 километров в секунду?

Как получилось, что мы — существа из плоти, крови и электрических импульсов — вдруг получили способность смотреть на себя в зеркало и испытывать экзистенциальный ужас?

Мысль неуютная. Липкая. Её хочется стряхнуть, как назойливую муху. «Так, стоп, мне через полчаса на совещание по квартальному отчёту». Мозг услужливо подсовывает простые задачи: купить молока, записаться к стоматологу, ответить на письмо начальника. Быт — лучшее лекарство от метафизики. Смысл жизни — он или есть, или его нет, а ипотеку платить надо. Но заноза остаётся.

Мы — странные существа. Мы единственные во Вселенной (насколько нам известно), кто просыпается посреди ночи от мысли: «А зачем всё это?». Не «где найти еду», не «как спариться с вон той привлекательной самкой» (хотя и это тоже), а «в чём смысл моего бытия?».

Откуда взялся этот наблюдатель внутри нашей черепной коробки? Я — это что? Продвинутая версия шимпанзе, научившаяся носить галстук? Или я — просто программный код, написанный культурой, воспитанием и алгоритмами ленты новостей?

Эта книга — не сборник готовых рецептов счастья и не философский трактат. Это расследование. Мы попытаемся понять, как так вышло, что в ходе биологической эволюции возникло существо, которое отрицает свою биологию. Как из животного мира выделился вид, способный задавать вопросы, на которые нет ответов и зачем это нужно.

Ирония эволюции

Вернемся к нашему герою, застывшему перед зеркалом с зубной щеткой во рту. Он страдает. Он ищет смысл. Он чувствует себя потерянным.

Пикантность ситуации в том, что его «железо» — его тело и мозг — вообще не предназначено для таких размышлений. Биологически наш герой — охотник-собиратель. Его генетический код, его гормональная система, его инстинкты затачивались миллионами лет под совершенно конкретную задачу: выживание в африканской саванне.

Давайте посмотрим на цифры, они отрезвляют. Согласно современным данным (в частности, находкам в Джебель-Ирхуд, Марокко), человек разумный как вид существует около 300 000 лет [7]. Как мы провели это время?

Если сжать историю нашего вида до одних суток, то получится примерно такая картина:

00:00 — 23:15: Мы — охотники-собиратели. Живем группами по 50–150 человек (все знают всех, никаких незнакомцев). Бегаем за антилопами, копаем корешки, спим под звездами. Никаких государств, начальников, полиции и налоговой. Главная задача — не стать обедом леопарда.

23:15: Изобретено сельское хозяйство. Мы осели, начали пахать землю и жить в тесноте с домашним скотом.

23:20: Появились первые города и письменность.

23:59: Началась промышленная революция. Задымили заводы.

23:59:45: Мы изобрели интернет, полетели в космос и создали атомную бомбу.

Понимаете масштаб трагедии? 97% своей истории наш мозг учился вычислять траекторию броска копья и считывать эмоции соплеменников у костра. Он не учился обрабатывать тысячи уведомлений в день, сидеть по восемь часов на стуле и планировать карьеру на пятилетку.

И вот этот первобытный охотник стоит в костюме посреди мегаполиса. У него есть горячая вода, антибиотики, доставка пиццы и Netflix. Ему не нужно бояться, что ночью его съест леопард. Его дети, скорее всего, доживут до старости — неслыханная роскошь для большинства его предков.

Казалось бы, живи и радуйся. Ты выиграл в генетическую лотерею!

Но он не радуется. Он тревожен. Он одинок в толпе. Он чувствует пустоту. Те самые механизмы, которые спасали его предков в саванне (например, постоянное сканирование угроз или сравнение себя с другими членами стаи), в современном офисе превращаются в неврозы, выгорание и депрессию.

Для его прапрадедушки с копьем вопрос «В чем смысл жизни?» показался бы бредом сумасшедшего. Смысл — дожить до утра. Накормить детей. Не замерзнуть. Всё предельно конкретно. А наш герой страдает именно потому, что у него слишком всё хорошо. Базовые потребности закрыты, и освободившийся процессорный ресурс мозга начинает пожирать сам себя.

Смешно? Безусловно. Но именно эта способность страдать от бессмысленности бытия в комфортной квартире и делает нас уникальными.

Парадокс ближайших родственников

«Почему мы?» — это вопрос, от которого отмахиваются, но который не дает покоя биологам.
Взгляните на наших кузенов. Шимпанзе. Генетически мы совпадаем на 95–96%. Раньше любили говорить про 99%, но более точные методы подсчета (учитывающие не только замены букв в ДНК, но и вставки целых кусков) немного снизили пафос братства [2]. И всё же: представьте, что вы пишете книгу. Если изменить в ней 4% слов, сюжет останется прежним. Но в случае с человеком и шимпанзе эти 4% разницы создали пропасть размером с Луну. Буквально — мы там были, они нет.

Шимпанзе — умницы. Они не просто скачут по веткам. Они делают орудия: очищают веточки, чтобы ловить термитов, используют камни как молотки для орехов. У них есть политика, интриги, союзы. Они умеют мириться, целоваться, утешать друг друга. В разных лесах живут разные «культуры» шимпанзе: одни колют орехи камнями, другие — деревяшками.

Но есть нюанс. За те же 7 миллионов лет, пока мы прошли путь от каменного рубила до Большого адронного коллайдера, шимпанзе… остались шимпанзе. Их технологии не эволюционируют. Палка для выковыривания термитов сегодня такая же, какой была миллион лет назад. У них нет «эффекта храповика» — когда изобретение одного поколения подхватывается следующим, улучшается, дорабатывается и становится базой для нового прорыва.

Почему мы полетели в космос, а они всё ещё сидят под дождем в Танзании?

Стандартный ответ: «Потому что мы умнее». У нас больше мозг, мощнее интеллект. Мы — венец творения.
Звучит приятно. Тешит самолюбие. Но, как и многие приятные ответы, этот — полная ерунда. Сказать «человек создал цивилизацию, потому что он умен» — это всё равно что, вслед за врачом из комедии Мольера, объяснить усыпляющее действие снотворного тем, что в нем содержится «снотворная сила». Это не объяснение, это тавтология.
Если секрет только в мощности мозга, то почему этот мозг простаивал 290 000 лет в саванне? И действительно ли мы настолько умнее, как нам кажется?

Парадокс Хенрика

Давайте проведем мысленный эксперимент. Возьмём среднестатистического современного человека — с высшим образованием, знанием интегралов и английского языка — и выбросим в джунгли Центральной Африки. Без смартфона, ножа и спичек. И возьмем среднестатистического шимпанзе. На кого поставите?

Шимпанзе знает, что можно есть. Он знает, где спать, чтобы не стать ужином леопарда. Он ловкий, сильный и покрыт шерстью. Мы — голые, медлительные обезьяны со слабым желудком, которые умрут от первой же инфекции или от обезвоживания, сидя в двух шагах от скрытого источника воды. Наш индивидуальный интеллект, наш IQ, Наши знания о квантовой физике в дикой природе не стоят ломаного гроша.

Это не просто теория. История знает массу трагических подтверждений. Джозеф Хенрик, профессор из Гарварда, в своей книге «Секрет нашего успеха» (The Secret of Our Success, 2016) [6] описывает, как самоуверенные европейские первопроходцы гибли в тех местах, где местные племена жили тысячелетиями.

Классический пример — экспедиция Берка и Уиллса, пытавшаяся пересечь Австралию в 1860 году. Они были отлично оснащены. У них были карты, компасы, оружие, еда. Они были образованными джентльменами викторианской эпохи. И они умерли мучительной смертью от голода и истощения посреди земли, которая кормила местных аборигенов веками.

Трагическая ирония в истории Берка и Уиллса — то, как они умирали. Они пытались есть местные семена растения нарду, как это делали аборигены. Но они не знали (и не спросили), что семена нужно специально обрабатывать — вымачивать и прокаливать, чтобы нейтрализовать фермент, разрушающий витамин B1 в организме. Европейцы делали хлеб из нарду и слабели с каждым днем, думая, что просто недоедают, в то время как на самом деле травили себя, получая тяжелейший авитаминоз — болезнь бери-бери.

Индивидуального ума не хватило, чтобы догадаться о химических свойствах семян. Аборигены тоже не знали химии. Но у них было культурное знание, накопленное поколениями: «Делай так, иначе умрешь».

Вот он, парадокс. Индивидуально человек — существо довольно жалкое. У нас нет когтей, нет клыков, мы медленно бегаем, у нас нет шерсти, и мы не можем переваривать сырое мясо без риска подхватить паразитов. Мы рождаемся беспомощными и недоношенными и остаемся зависимыми от родителей дольше любого другого млекопитающего. Бросьте человека одного в природу без культурного багажа — и он проиграет даже шимпанзе.

Но соберите группу людей, дайте им возможность обмениваться информацией и передавать её детям — и они покорят планету.

Секрет не в том, насколько мощный у нас мозг. Секрет в том, что мы научились объединять свои мозги в единую сеть. Мы делегировали выживание культуре.

Выходит, мы не просто «умные обезьяны». Мы — нечто принципиально иное. Мы — симбионты. Существа, сотканные из биологии и культуры, неразрывно спаянные вместе. И именно в этом странном браке плоти и слова кроется ответ на вопрос, почему мы стоим перед зеркалом и спрашиваем: «Кто я?».

Две ловушки мышления

Теперь, когда мы нащупали эту сложную связь между биологическим «железом» и культурным «софтом», нам нужно быть очень осторожными. Пытаясь понять место человека в мире, наш мозг обожает сваливаться в одну из двух крайностей. Это две ментальные ловушки, в которые попадали величайшие мыслители прошлого, и в которые рискуем попасть мы

Капкан № 1: Антропоцентризм («Мы — цари горы»)

Очень соблазнительная идея. Звучит она так: эволюция — это лестница, ведущая вверх, и на самой верхней ступеньке, в сиянии славы, стоит Человек Разумный. Мы — венец творения. Мы — цель, к которой стремилась природа миллиарды лет.

Эта мысль греет душу, но с точки зрения науки это полная чушь.

Эрнст Майр, один из архитекторов современной эволюционной теории, не уставал повторять: у эволюции нет цели. Нет никакого «стремления к совершенству». Эволюционное древо — это именно древо, а не флагшток. Это раскидистый куст, растущий во все стороны. Мы не «выше» бактерий, тараканов или шимпанзе. Мы просто на другой ветке.

Более того, если мы начнем меряться способностями, наше эго быстро сдуется. Хотите острое зрение? Орел видит мышь с высоты трех километров (удачи вам разглядеть хотя бы номер автобуса с 50 метров). Хотите обоняние? Собака живет в мире запахов, который вам даже не снился; для нее вы практически аносмик (человек без обоняния). Гепард быстрее бегает, дельфин лучше плавает, летучая мышь слышит ультразвук, а тихоходка выживает в открытом космосе.

По чисто биологическим ТТХ мы — крепкие середнячки. Универсалы, но не чемпионы.

Капкан № 2: Редукционизм («Мы — просто лысые обезьяны»)

Эта ошибка возникает как аллергическая реакция на первую. «Хватит зазнаваться!» — говорят редукционисты. — «Человек — это просто животное. Биоробот, управляемый инстинктами. Любовь — это химия, творчество — это сублимация полового влечения, мораль — это страх наказания».

Звучит цинично, научно и «по-взрослому». Но это тоже ложь.

Если мы «просто животные», то почему ни одно другое животное не пишет книг о том, что оно «просто животное»?
Различие между нами и шимпанзе может быть и мало в процентах ДНК, но оно колоссально в результатах. Количественные изменения перешли в качественные. Бобры строят плотины, да. Но бобры строят плотины так же, как строили их миллион лет назад. Они не чертят чертежей, не обсуждают архитектурные стили и не устраивают забастовки, требуя улучшения условий труда.

Сказать, что «Война и мир» Толстого — это просто сложная форма брачного крика примата, значит не объяснить ничего. Редукционизм выплескивает ребенка вместе с водой, игнорируя тот факт, что в какой-то момент количество перешло в новое качество.

Так где же истина? Как пройти между Сциллой «божественной исключительности» и Харибдой «вульгарного биологизаторства»?

Третий путь: Обезьяна с апгрейдом

Чтобы понять человека, нам нужно перестать шарахаться из крайности в крайность. Истина не посередине, она — в синтезе.

Этот синтез блестяще сформулировали антропологи Роберт Бойд (Robert Boyd) и Питер Ричерсон (Peter Richerson) в своей теории двойного наследования (Dual Inheritance Theory) [11].

Идея проста и изящна: человек — это единственное существо на Земле, которое живет одновременно в двух потоках информации. У нас есть две системы передачи данных от поколения к поколению.

1. Генетический канал (Hardware). Это наша биологическая прошивка. ДНК. Медленный канал. Чтобы закрепить полезное изменение (например, защиту от малярии), нужны тысячи лет и множество смертей. Информация передается только вертикально: от родителей к детям. Это есть у всех — от амебы до слона.

2. Культурный канал (Software). Это наши знания, нормы, технологии, язык. Супербыстрый канал. Полезное изобретение (рецепт антибиотика или идея демократии) может распространиться по всей планете за одно поколение. Информация передается как угодно: от родителей, от учителей, от сверстников, из книг, написанных людьми, которые умерли 500 лет назад.

У других животных есть зачатки культуры (те же шимпанзе учат детей колоть орехи), но у человека культурный канал стал доминирующим. Мы создали внешнюю память, внешний жесткий диск, на который выгрузили всё то, что не помещается в наши гены.

Но самое интересное начинается там, где эти два канала пересекаются.

Бойд и Ричерсон ввели понятие ген-культурной коэволюции. Это значит, что наша культура (software) начала переписывать нашу биологию (hardware). Мы сами себя одомашнили.

Вот три примера того, как это работает, чтобы почувствовать масштаб:

Пример 1: Молоко и мутанты.

Вы любите капучино? Если да, поздравляю: вы — мутант. В норме у млекопитающих фермент лактаза, расщепляющий молочный сахар, перестает вырабатываться после окончания грудного вскармливания. И у древних людей употребление молока вызывало расстройство желудка.

Но потом появилась культурная практика — скотоводство. Люди стали держать коз и коров. В условиях голода те, кто мог усваивать молоко во взрослом возрасте, получали колоссальное преимущество: доступ к источнику чистого белка и жидкости. Гены, позволяющие вырабатывать лактазу всю жизнь, стремительно распространились в популяциях скотоводов (Европа, Восточная Африка).

Культура (привычка доить коров) изменила генотип вида.

Пример 2: Челюсти и повар.

Потрогайте свою челюсть. Она маленькая, изящная, зубы ровные (ну, условно). А теперь посмотрите на череп гориллы. Там мощные челюсти, способные перемалывать жесткие стебли и сырое мясо. Почему мы такие нежные?
Потому что мы научились готовить. Использование огня — это культурная технология. Термическая обработка делает пищу мягкой и легкой для усвоения. Нашему организму больше не нужно тратить безумное количество энергии на огромный кишечник и массивные жевательные мышцы.

Мы «делегировали» пищеварение костру и горшку. Освободившаяся энергия (а мозг — самая энергозатратная ткань в теле) пошла на рост этого самого мозга. Мы умные, потому что мы научились жарить мясо. Культура буквально сформировала наше лицо и наш мозг.

Пример 3: Белки глаз и чтение мыслей.

Вы замечали, что у человека, в отличие от других приматов, хорошо видны белки глаз (склеры)? У обезьян глаза обычно темные целиком. Это маскировка: хищник (или конкурент) не должен знать, куда именно ты смотришь.
Почему у нас не так? Потому что наша культурная среда требовала сложнейшей кооперации. Нам стало выгоднее показывать соплеменникам направление своего взгляда («Смотри, там еда!» или «Смотри, я смотрю на тебя, я внимателен»), чем скрывать его. Возникла «гипотеза кооперативного глаза». Социальная культура сделала наши глаза предательски честными.

Бойд и Ричерсон называют это генно-культурной коэволюцией. Это не «природа против воспитания». Это «природа ЧЕРЕЗ воспитание».

Мы — киборги. Только наши протезы не из металла и пластика, а из слов, навыков и традиций. Мы не можем выжить без культуры так же, как не можем выжить без печени или сердца. Попробуйте отнять у человека культуру (язык, знания, инструменты, социальные связи) — и мы получим не «естественного человека», а беспомощного инвалида, обреченного на смерть в первом же овраге.

Именно поэтому мы стоим перед зеркалом и задаёмся вопросом «Кто я?». Этот вопрос задает не просто мозг. Его задает «коллективный мозг», загруженный в нашу черепную коробку. Мы — точка встречи биологической эволюции длиной в миллионы лет и культурной истории длиной в тысячи веков.

Секретный ингредиент

Тут проницательный читатель может воскликнуть: «Позвольте! Вы говорите, культура переписала биологию. Но почему именно у нас? Почему дельфины не пишут оперы, а слоны не строят храмы, хотя у них тоже большие мозги и сложная социальная жизнь?»

Мы уже видели, что парадокс Хенрика в действии. Знание и интеллект не помогают без культурной практики. Но дело не только в этом. Проблема даже не в том, что человек не знает то, что нужно, далеко не очевиден и тот факт, что когнитивные способности человека настолько уникальны и тотально превосходят когнитивные способности некоторых животных.

В Институте эволюционной антропологии Макса Планка группа под руководством Майкла Томаселло провела серию унизительных для человеческого самолюбия тестов [16]. Они взяли двухлетних детей и двухлетних шимпанзе. Обоим дали серию задач на физический интеллект: понимание пространства, причинно-следственные связи, оценка количества. Например, нужно было сообразить, как достать лакомство из прозрачной трубки с помощью палки или понять, под какой чашкой спрятан орех.

Результат? Ничья.

Вдумайтесь: наш двухлетний ребенок, гордость семьи и надежда бабушки, в решении физических задач ничем не превосходит маленькую волосатую обезьянку. В мире физических объектов, гравитации и геометрии мы стартуем с одной линии. Никакого «сверхразума» на этом этапе нет и в помине.

Но затем исследователи дали им социальные задачи. Задачи на понимание намерений другого, на обучение через наблюдение, на коммуникацию.

И вот тут счет стал разгромным. Человеческие дети, еще толком не умеющие говорить, решали эти задачи с легкостью, недоступной даже самым способным шимпанзе. Разрыв был не в процентах — он был качественным.
Томаселло сделал вывод, который переворачивает наши представления об интеллекте. Мы не умнее в общем смысле. Мы социально гениальны. Наш мозг заточен не под решение головоломок с палками и трубками, а под взаимодействие с другими мозгами.

Разделяемая интенциональность

В 2005 году Томаселло с коллегами опубликовал статью, ставшую манифестом новой антропологии: «Understanding and sharing intentions» [15].

Их открытие состоит в следующем: шимпанзе — это умные макиавеллисты. Они прекрасно понимают, что у других есть цели. Шимпанзе знает: «Ага, этот альфа-самец хочет забрать мой банан». Он может схитрить, спрятать еду, обмануть, использовать сородича как инструмент для достижения своей цели. В политике шимпанзе дадут фору многим парламентариям: они создают коалиции, предают, интригуют.

Но они всегда играют в одиночную игру. Другой для них — это или препятствие, или инструмент.

Человек — единственное животное, способное к разделяемой интенциональности (shared intentionality). Мы умеем создавать виртуальное пространство «МЫ».

Представьте простейшую сцену. Взрослый и ребенок катают мяч друг другу. Туда-сюда. В какой-то момент мяч укатывается в угол.

Что делает шимпанзе? Он либо теряет интерес, либо бежит за мячом, чтобы забрать его себе. Игра закончилась, каждый сам за себя.

Что делает человеческий ребенок? Он останавливается. Он смотрит на взрослого. Он показывает пальцем на мяч. Он ждет. В его взгляде читается немой вопрос: «Эй, мы же вместе это делали! Мы же не закончили!».

Для ребенка катание мяча — это не просто механическое действие. Это совместный проект. У нас есть общая цель (катать мяч), и мы договорились (даже без слов) её выполнять.

Это кажется ерундой. Ну, подумаешь, чувство локтя. Но именно из этой ерунды выросли пирамиды, государства и Интернет.

Разделяемая интенциональность позволяет нам учиться принципиально иначе, чем учатся животные. Обезьяна копирует действие (бьет камнем). Человек копирует намерение. Ребенок смотрит на взрослого и думает не «как двигается его рука?», а «чего он хочет добиться?». Он скачивает не просто механику движения, он скачивает смысл.

Это позволяет передавать абстрактные знания. Это позволяет учить не только своих детей, но и чужих. Это превращает группу индивидуумов в единый суперкомпьютер.

Эффект храповика

Если бы мы просто умели хорошо сотрудничать, мы были бы очень дружными обезьянами, но вряд ли полетели бы на Луну. Нужен был еще один механизм, чтобы превратить социальность в цивилизацию.

В 2009 году Клаудия Тенни, Джозеп Колл и наш старый знакомый Майкл Томаселло описали этот механизм в статье с прекрасным названием «Ratcheting up the ratchet» («Защелкивая храповик») [14].

Что такое храповик? Это зубчатый механизм с защелкой, которая позволяет колесу крутиться только в одну сторону. Шаг вперед — щелчок — фиксация. Назад нельзя.

Культура шимпанзе не имеет храповика. Представьте шимпанзе-Эйнштейна, который придумал, как эффективнее ловить муравьев, намочив палочку слюной. Потрясающее открытие! Он пользуется им всю жизнь. Может быть, пара его друзей подсмотрят и научатся. Но вот Эйнштейн умирает. Его друзья умирают. И всё. Знание исчезло. Следующему поколению придется изобретать этот велосипед заново.

Культура шимпанзе — это броуновское движение. Навыки появляются, мерцают и гаснут. Прогресса нет, есть только вечное «сейчас».

Человеческая культура работает как храповик. Кто-то изобрел колесо. Это знание «защелкнулось» — оно не исчезло со смертью изобретателя, потому что (см. выше) мы умеем точно копировать намерения и обучать других. Следующему поколению не нужно изобретать колесо. Оно берет готовое колесо и приделывает к нему повозку. Следующее — приделывает к повозке мотор. Следующее — крылья. Это называется кумулятивная культура.

От каменного топора до МКС — это одна непрерывная линия. Нельзя построить ракету, если наши предки не изобрели металлургию. Нельзя развить металлургию без контроля над огнем. Каждая технология стоит на плечах предыдущей.
Мы, современные люди, часто пребываем в иллюзии собственной компетентности. Нам кажется, что мы умные. Но, положа руку на сердце: если нас прямо сейчас отправить на необитаемый остров, мы сможем собрать смартфон из песка и пальмовых листьев? Да что там смартфон — мы сможем выплавить простейший нож?
Мы умные не своим умом. Мы пользуемся разумом, накопленным миллиардами людей до нас. Храповик поднял нас на невероятную высоту, но он же сделал нас абсолютно зависимыми от этой пирамиды знаний.

Два двигателя: обезьяна видит — обезьяна делает (лучше)

Но как этот храповик работает на практике? Как мы решаем, когда нужно тупо копировать предков, а когда — включать Илона Маска и всё менять?

Кристин Легар и Марк Нильсен [8] предложили изящную модель двух двигателей: Имитация и Инновация.

Секрет в том, что мы используем их для разных типов задач.

Тип 1: Инструментальные задачи (Как это работает?)

Здесь работает правило: «Сначала копируй, потом улучшай».

Представьте человека, который учится играть на гитаре. Сначала он — раб имитации. Ставит пальцы точно так, как показал учитель, даже если это неудобно. Не спорит. Но когда освоил базу, включается инновация: он начинает импровизировать, менять стиль, искать новый звук.

Это логично. Нет смысла изобретать, пока не понял, как работает старое.

Тип 2: Социальные конвенции (Как принято?)

А вот здесь всё наоборот. Уровень имитации остается максимальным, а инновации стремятся к нулю.
Почему мы здороваемся за руку? Почему в одних странах кивают, соглашаясь, а в других (например, в Болгарии) — отрицая? В этом нет физического смысла. Рукопожатие не эффективнее поклона.

Но в социальных ритуалах смысл не в эффективности, а в одинаковости. Это протоколы связи. Если каждый начнет придумывать свои правила приветствия, коммуникация рухнет. Представьте: мы протягиваем руку, а собеседник решает проявить «инновацию» и щиплет нас за нос. Контакт не состоится.

Поэтому в вопросах ритуалов, этикета и морали мы — жуткие конформисты. «Храповик» здесь держит нас мертвой хваткой.

Проклятие (и дар) долгого детства

У этой суперспособности учиться и накапливать знания есть цена. И цена эта огромная.
Человеческий детеныш рождается недоделанным. Жеребенок встает на ноги через час после рождения. Котенок начинает охотиться через пару месяцев. Человеческий ребенок в год едва ходит, в три — едва говорит, и даже в десять он не выживет в дикой природе самостоятельно.

Мы тратим почти два десятилетия просто на то, чтобы «загрузить софт».

Почему эволюция, которая обычно безжалостно отсекает всё неэффективное, допустила такое расточительство? Кормить и защищать бесполезное существо 15–18 лет — это безумно дорого для популяции.
Элисон Гопник, профессор из Беркли и, пожалуй, главный адвокат детей в научном мире, нашла блестящее объяснение [4]. Она использовала термин из информатики: проблема «разведки и эксплуатации» (explore-exploit trade-off).

Перед нами всегда стоит дилемма. Что делать:

1. Исследовать новое (Explore)? Искать новые решения, пробовать странное, рисковать? Это дает шанс на прорыв, но велика вероятность ошибки и пустой траты времени.

2. Использовать проверенное (Exploit)? Делать то, что точно работает, оптимизировать, действовать по инструкции? Это эффективно и безопасно, но ведет к застою.

Взрослая жизнь — это режим Exploit. Нам нужно кормить семью, платить ипотеку (или прятаться от тигра), нам некогда экспериментировать с тем, можно ли есть мухоморы. Мы должны быть эффективными.

Детство — это эволюционно защищенный заповедник для режима Explore. Дети — это R& D отдел (отдел исследований и разработок) человечества. Они пробуют всё. Они задают дурацкие вопросы. Они нарушают правила физики и логики. Они могут позволить себе быть неэффективными, потому что взрослые их прикрывают.

Гопник сравнивает это с процессом «имитации отжига» (simulated annealing) в металлургии. Чтобы получить идеальную структуру металла, его сначала нагревают (делают атомы хаотичными, подвижными), а потом медленно охлаждают (фиксируют структуру).

Детство — это фаза нагрева. Мозг ребенка пластичен, хаотичен и открыт всему. Взросление — это охлаждение. Мы становимся умнее, опытнее, но… жестче.

Эксперименты подтверждают это пугающе точно [5, 10]. Если задача требует стандартного логического решения, взрослые справляются лучше. Но если правила игры внезапно меняются и становятся странными, нелогичными, парадоксальными — четырехлетние дети уделывают профессоров. Взрослые заложники своего опыта («так не бывает»), дети же просто пробуют.

Так что, глядя на своего ребенка, который битый час пытается накормить кота лего-деталькой, не спешите ругаться. В этот момент работает мощнейший эволюционный алгоритм поиска новизны. Он «исследует пространство возможностей».
И, возможно, именно это бесполезное, долгое, дорогое детство и позволило нам превратиться из обычной умной обезьяны в конструкторов космических кораблей. Мы единственные, кто может позволить себе тратить четверть жизни на игры.

Бунтарь без причины? Ошибка выжившего

И всё же, если бы мы были просто идеальными машинами для копирования, мы бы вымерли. Представьте популяцию, которая со стопроцентной точностью воспроизводит опыт предков. «Делай как дед». Отлично работает, пока мир стабилен. Но вот климат меняется, мамонты уходят, а мы продолжаем точить копья на мамонта, потому что «так принято».

Культура должна быть консервативной, чтобы сохранять знания, но пластичной, чтобы адаптироваться. Какой ответ нашёлся на это противоречие? В нашу жизнь оказался встроен период обязательного «сноса крыши».

Добро пожаловать в подростковый возраст.

Любой родитель, переживший (или переживающий прямо сейчас) этот период со своим чадом, знает сценарий наизусть. Ещё вчера это был милый ребёнок, который смотрел нам в рот и верил, что мы знаем всё на свете. Сегодня перед нами колючий незнакомец, для которого любое наше слово — глупость, любой совет — посягательство на свободу, а любая семейная традиция — пережиток палеолита.

— Надень шапку, холодно.

— Не надену.

— Почему?

— Потому.

Это сводит с ума. Это кажется сбоем в воспитании. «Где мы упустили момент?».

Выдыхайте. Нигде. Это не сбой воспитания — это эволюционная программа, оплаченная миллионами лет отбора.

В 1974 году эволюционный биолог Роберт Триверс (Robert Trivers) опубликовал работу о конфликте «родители-потомство» [17]. Его вывод был холодным и математически точным: конфликт неизбежен, потому что Наши генетические интересы не совпадают на 100%. Но нейробиология пошла дальше. Лоуренс Стайнберг (Laurence Steinberg) из Университета Темпл утверждает то, что может шокировать любого завуча средней школы: подростковая склонность к риску и отрицанию авторитетов — это эволюционное благо [12].

Взгляните на это с точки зрения выживания вида. Если каждое новое поколение будет просто клонировать поведение предыдущего, культура закостенеет и умрет при первом же серьезном изменении среды. Нужен кто-то, кто скажет: «А что, если попробовать иначе? Что, если пойти в ту опасную долину? Что, если смешать эти странные корни?».

Подростковый мозг — это лаборатория по краш-тестам культурных норм.

С точки зрения нейробиологии, у подростка происходит рассинхрон двух систем [13]. «Социоэмоциональная система» (отвечающая за поиск удовольствий, драйв и чувствительность к мнению сверстников) уже выкручена на максимум гормонами полового созревания. А вот «система когнитивного контроля» (тормоза, планирование, оценка рисков), базирующаяся в префронтальной коре, еще только дозревает и заработает в полную силу лишь к 20–25 годам.

У машины уже стоит двигатель от Ferrari, а тормоза всё еще от велосипеда. Опасно? Безусловно. Но именно в этом состоянии человек готов покинуть уютную родительскую пещеру, чтобы искать свою территорию и партнера.

Генетики даже нашли конкретных «виновников» этого процесса [3]. Например, вариации гена дофаминового рецептора DRD4 (dopamine receptor D4) могут влиять на черту характера, которую называют novelty seeking — поиск новизны [1]. Эта связь оказалась слабее, чем надеялись первооткрыватели, но сам факт генетического вклада в жажду новизны подтверждён. Носители определённых аллелей этого гена, вероятно, более склонны искать новые впечатления. В древние времена это были те самые безумцы, которые первыми пробовали устриц или решали переплыть океан на бревне.

Многие гибли. Но те, кто выживал, жили до старости в открытых ими новых мирах.

Так выстраивается уникальный алгоритм обновления «прошивки» человечества:

1. Детство (0–12 лет): Режим «Губка». Тотальная имитация. Верим взрослым на слово, впитываем язык и нормы. База данных загружается.

2. Подростковый возраст (12–20 лет): Режим «Хакер». Тестирование системы на прочность. Попытка взломать ограничения. Большинство старых норм устоит, но слабые и устаревшие будут отброшены [9].

3. Взрослость (20+ лет): Режим «Системный администратор». Консолидация опыта. Мы принимаем проверенные нормы и готовимся передать их (и головную боль от их отрицания) следующему поколению.
Подростковый бунт — это механизм, который делает культуру живой. Это иммунная система социума, уничтожающая устаревшие догмы.

Эксперимент с двойным дном

Итак, что мы имеем в сухом остатке?

Человек — это результат уникальной эволюционной флуктуации. Мы — вид с системой двойного наследования (dual inheritance system).

Представьте, что вы покупаете компьютер. В нем есть «железо» (hardware): процессор, память, материнская плата. Это наша биология, которую ковали миллионы лет естественного отбора. Она надежна, проверена временем, но чертовски консервативна. Её драйверы писались для условий плейстоцена: жить в саванне, охотиться на антилоп, бояться темноты и сплетничать у костра.

А есть операционная система и набор программ (software). Это наша культура: язык, знания, социальные нормы, умение завязывать шнурки и решать дифференциальные уравнения. Этот софт обновляется с бешеной скоростью.

Уникальность человека не в наличии одного или другого, а в их неразрывной спайке.

Без культурной «программы» наше мощное биологическое «железо» бесполезно. Человек, выросший вне социума (вспомните трагические истории детей-маугли), не становится «благородным дикарем». Он становится глубоким инвалидом, неспособным ни к речи, ни к полноценному мышлению.

Но верно и обратное: самый лучший софт не запустится на калькуляторе. Нельзя загрузить человеческую культуру в мозг, который биологически для этого не подготовлен.

История науки знает несколько душераздирающих попыток доказать обратное. В 1931 году психологи Уинтроп и Луэлла Келлогг решили провести эксперимент, от которого у современной комиссии по этике случился бы инфаркт. Они взяли в дом семимесячную самку шимпанзе по имени Гуа и стали воспитывать её вместе со своим десятимесячным сыном Дональдом. Одинаковая одежда, одинаковая еда, одинаковые игрушки, поцелуи на ночь. Идея была красивой: если среда определяет сознание, то Гуа станет человеком.

Результат оказался обескураживающим. Гуа действительно опережала Дональда в физическом развитии и моторике (еще бы, она же шимпанзе). Она научилась носить ботинки, есть ложкой и понимать около семидесяти слов. Но она так и не заговорила. Более того, эксперимент пришлось срочно прекратить, потому что происходить начало обратное: не обезьяна очеловечивалась, а бедный Дональд начал ухать, рычать и кусать людей, подражая своей «сестре».

В 1950-х супруги Кит и Кэтрин Хейс повторили попытку с шимпанзе Вики. Они потратили шесть лет на интенсивное обучение речи. Итог? Вики с титаническим трудом научилась хрипеть четыре слова: «мама», «папа», «чашка» и «вверх».

Нельзя научить шимпанзе быть человеком. Не из-за отсутствия любви или плохой педагогики. А просто потому, что у них нет соответствующего «железа»: нет нужной структуры гортани, нет зон Брока и Вернике в мозге, нет той самой склеры глаз для кооперации.

Понять человека — значит понять этот вечный танец (а иногда и борьбу) двух систем: унаследованной биологии и усвоенной культуры.

И именно в зазоре между ними рождается наша главная особенность. Не города, не самолеты и не интернет. Главная уникальность человека — это тот самый парень с зубной щеткой из начала главы, который смотрит в зеркало и спрашивает: «Кто я?».

Это не сбой программы. Это её высшая функция. Мы — единственный вид, способный к метакогниции — мышлению о мышлении. Мы можем выйти за пределы своих инстинктов, посмотреть на них со стороны и ужаснуться. Или рассмеяться.

Инструкция к самому себе

— Всё это очень увлекательно, — скажет читатель, — но как теория двойного наследования поможет мне выплатить ипотеку или перестать ругаться с тёщей? Зачем мне знать про эффект храповика в обычной жизни?

Ответ прост: понимание своей природы — это единственный способ перестать быть заложником собственных багов и посмотреть на себя со стороны.

Мы живем в мире, который меняется быстрее, чем наша биология. Возникает то, что ученые называют эволюционным несоответствием (evolutionary mismatch). Наша прошивка устарела. Мы пытаемся запустить новейшие приложения цивилизации на операционной системе «Саванна 1.0». И это порождает системные ошибки, которые мы по незнанию принимаем за личные недостатки.

Вот лишь несколько примеров того, как древнее «железо» конфликтует с современным миром:

1. Парадокс страха (Змеи vs Автомобили)

Почему при виде безобидного ужика в лесу у нас сердце уходит в пятки, а за рулём автомобиля, летящего на скорости 110 км/ч, мы спокойно пишем эсэмэски? Статистически автомобиль в тысячи раз опаснее змеи. Но в нашей генетической памяти «змея» прописана красным кодом опасности миллионы лет. А «автомобиль» для нашего мозга — это просто большая странная черепаха, которая не кусается. Эволюция не успела выработать инстинктивный страх перед скоростью выше 30 км/ч. Понимая это, мы можем осознанно включать «когнитивный контроль» там, где молчат инстинкты.

2. Ловушка калорий (Почему диеты не работают)

Почему так невыносимо хочется пончик? Не потому, что мы слабовольные тряпки. А потому, что 99% истории нашего вида сахар и жир были редчайшими сокровищами. Найти улей с медом было событием года. наш мозг кричит: «Ешь! Срочно ешь, пока есть! Завтра может не быть!». В мире супермаркетов этот механизм убивает, но он работает идеально — для саванны. Осознание того, что мы боремся не с собой, а с миллионами лет эволюции, помогает сменить тактику: не полагаться на силу воли (которой, кстати, вероятно вообще не существует), а убирать раздражители из поля зрения.

3. Социальная паранойя (Что подумают люди?)

Публичные выступления — один из самых распространенных страхов. Почему? Потому что для нашего предка изгнание из группы означало верную гибель. Оказаться одному перед толпой осуждающих соплеменников — это биологический сигнал тревоги: «Меня сейчас выгонят, я умру». В современном мире мы можем сменить работу, город или круг общения, но древний ужас перед социальным отвержением никуда не делся. Он заставляет нас быть конформистами, молчать, когда надо говорить, и покупать ненужные вещи, чтобы впечатлить людей, которые нам даже не нравятся.

4. Иллюзия «Свой-Чужой»

Мы биологически предрасположены делить мир на «наших» и «не наших». Это помогало выживать в мире враждующих племен. Гормон окситоцин, который называют «гормоном любви», имеет темную сторону: он усиливает любовь к своим, но повышает агрессию к чужакам. Сегодня, в глобальном мире, этот механизм порождает ксенофобию, расизм и войны. Понимание того, что наша неприязнь к «другим» — это просто химическая реакция устаревшего мозга, — первый шаг к тому, чтобы не поддаваться ей.

Наш мозг не был создан для поиска истины. Он был создан для выживания. Наши когнитивные искажения, наши страхи, наши странные желания — это не поломки. Это функции, которые отлично работали в прошлом, но стали вредными в настоящем.

Вернемся к человеку перед зеркалом. Его вопросы — «В чем смысл?», «Зачем я здесь?» — рождаются именно из этого конфликта. Мы — животные, которые переросли свою животную природу, но не могут от неё избавиться.

Но есть и хорошая новость. Тот факт, что мы можем задать этот вопрос, означает, что мы уже не просто марионетки генов и среды. Способность осознать свои ограничения — это и есть первый шаг к свободе.

Источники:

1. Benjamin J. et al. (1996). Population and familial association between the D4 dopamine receptor gene and measures of Novelty Seeking. Nature Genetics, 12, 81-84

2. Britten R.J. (2002). Divergence between samples of chimpanzee and human DNA sequences is 5%. PNAS, 99(21), 13633-13635

3. Abrahamson A.C., Baker L.A. & Caspi A. (2002). Rebellious teens? Genetic and environmental influences on the social attitudes of adolescents. Journal of Personality and Social Psychology, 83(6), 1392-1408

4. Gopnik A. (2020). Childhood as a solution to explore-exploit tensions. Philosophical Transactions of the Royal Society B, 375(1803)

5. Gopnik A., Griffiths T.L. & Lucas C.G. (2015). When younger learners can be better (or at least more open-minded) than older ones. Current Directions in Psychological Science, 24(2), 87-92

6. Henrich J. (2016). The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter. Princeton University Press

7. Hublin J.-J. et al. (2017). New fossils from Jebel Irhoud, Morocco and the pan-African origin of Homo sapiens. Nature, 546, 289-292

8. Legare C.H. & Nielsen M. (2015). Imitation and Innovation: The Dual Engines of Cultural Learning. Trends in Cognitive Sciences, 19(11), 688-699

9. Lewis M.E. (2022). Exploring adolescence as a key life history stage in bioarchaeology. American Journal of Biological Anthropology

10. Lucas C.G. et al. (2014). When children are better (or at least more open-minded) learners than adults: Developmental differences in learning the forms of causal relationships. Cognition, 131(2), 284-299

11. Richerson P.J. & Boyd R. (2005). Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. University of Chicago Press

12. Steinberg L. (2008). A Social Neuroscience Perspective on Adolescent Risk-Taking. Developmental Review, 28(1), 78-106

13. Steinberg L. (2010). A dual systems model of adolescent risk-taking. Developmental Psychobiology, 52(3), 216-224

14. Tennie C., Call J., Tomasello M. (2009). Ratcheting up the ratchet: On the evolution of cumulative culture. Philosophical Transactions of the Royal Society B, 364, 2405-2415

15. Tomasello M. et al. (2005). Understanding and sharing intentions: The origins of cultural cognition. Behavioral and Brain Sciences, 28(5), 675-691

16. Tomasello M. (2010). Ape and Human Cognition: What’s the Difference? Current Directions in Psychological Science, 19(1), 3-8

17. Trivers R.L. (1974). Parent-Offspring Conflict. American Zoologist, 14(1), 249-264

-------------------------------

Дополнительное уведомление от автора

К сожалению работа с источниками кропотливое и утомительное занятие. Список источников многократно менялся, дополнялся и редактировался. Если вы нашли ошибку или несоответствие напишите, пожалуйста в личку, для исправления. Спасибо.