Человек из темноты

Человек из темноты

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь – рабом другого коня

Мишель де Монтень

За ворота военной части Танат Измайлов вышел с чувством, будто освободился из тюрьмы, в которой провел не меньше четверти века. Холодный солнечный свет заливал все вокруг, утопая в лужах, заставляя остатки снега сверкать. Была весна. Танат с удовольствием поежился, перекинул ремешок сумки через правое плечо, вздохнул, и тут же, испугавшись, обернулся, посмотрел на высоченный забор, увенчанный бесконечным рогаликом колючей проволоки. Помрачнел, отвернулся и замер, глядя в противоположную от ворот сторону. Туда, где прочь отсюда, где деревья, столбы электропередач, а чуть дальше – шумная дорога. Туда, где жизнь.

В армии Танат провел неполных шесть месяцев. Комиссованный по состоянию здоровья, он шел, прибавляя шаг, и ощущал, как в легкие, что ни секунда, помещается все больше и больше воздуха. Всего пять минут и будет автобусная остановка, а с нее до вокзала ходят, и это только на память, целых три маршрута. Нужно оказаться на вокзале. Увидишь перрон, думал Танат, увидишь железку, вдохнешь тамошней каменной пыли, едкой, сухой, и тяжелое это, поганое ощущение в руках и ногах обязательно отпустит. Может, не сразу, но отпустит.

От Алматы до Караозена на поезде – пять часов. Черт с ним, что в «Тальго» нельзя курить. Пять часов, и кошмару придет конец.

– Молодой человек, извиняюсь, вы не могли бы подсказать, какая следующая остановка, Саяхат?

Танат посмотрел на высокого старика в потрепанном костюме и дурацкой шляпе, задумался. Забыл, что был за вопрос.

– Прошу прощения, – продолжил старик.

– Да, Саяхат, – раздраженно отрезала рыжая женщина, стоявшая слева от него.

***

– Благородство человека определяет то, есть ли у него в жизни цель, – мама часто повторяла нечто подобное. – Иначе как? Иначе зачем мы существуем?

Совсем махонькая, чувства в спектре умиления она вызывала лишь на первый взгляд. В школе ее все уважали, любили и немного побаивались. Танат сильно скучал по маме. В голове то и дело всплывали случайные картинки, фразы, образы.

– Все будет хорошо, балам, – мама смотрит ему в глаза, долго, топит взглядом ледник. – Нужно верить. Как иначе?

Вокзал людьми кишел – не протолкнуться. Сумки, грохот колес старых железных телег о щербатый асфальт, сигаретный дым, гарь и бензин, запах духов и пота; воздушные шарики в руках маленькой растерянной девочки; прижатые к ушам телефоны, обветренные губы, часы, цепочки, платья, кепки, голоса. Танат сначала застыл, глядя на все это с чем-то близким к восхищению. Обычные люди. Никаких тебе приказов, построений, лязга автоматов. Никакой смерти.

В здании вокзала было холодно. Видимо, включили кондиционер, не подумав, что на улице немножко не август. У выхода на перрон ругались двое мужчин, едва не сцепились, орали, размахивали руками.

– Хуле ты пялишься? – рыкнул один, когда Танат приходил мимо.

Танат не ответил, вместо этого он, немного ускорив шаг, юркнул на перрон. Сердце сжалось и заледенело, а щеки наоборот – зарделись. Он каждый раз обещал себе, что не будет молча сносить оскорбления.

– Блин, – тихо выдохнул Танат себе под нос. – Блин. Черт!

Закурил в тени тощей яблони, стал смотреть на собравшихся на перроне людей. Нет-нет ухмылялся себе под нос, придумывая кому-то из них истории одна нелепее другой.

***

– Караозен! Караозен!

Дверь открылась, грохнув об маленькую железную лестницу, с помощью которой нужно забираться на верхнюю полку. В купе заглянул помятый и злой проводник.

– Караозен! Караозен! Есть, кто сходит?

– Да, да, – слишком тихо сказал Танат, протирая спросонья глаза, прокашлялся. – Да, есть! Я иду. Иду!

Не снилось вроде бы ничего. Перед глазами плясали желтые вспышки, а в правый висок настойчиво ввинчивалась острая боль, отчего-то похожая на горячую карамель.

– Давно мы встали? – спросил Танат, спускаясь с верхней полки на руках.

– Да нет, минут пять-семь, – ответил крупный мужик с нижней полки напротив. Он сидел без футболки, тучное обрюзгшее тело покрывали разухабистые синие татуировки. – Ты чего, пацан, проспал?

– Ага, кажется, – Танат со всей возможной скоростью зашнуровывал кроссовки, боясь при этом психануть. – Устал, – сказал он вслух, и тут же растерялся. – Тяжелый период. Непростой.

– Бывает, – понимающе хрюкнул мужик. – Давай, удачи тебе!

На перроне ждал Арсен. Увидев его, Танат еле сдержался, чтобы не заорать и не подпрыгнуть от детской радости. До чего же мало человеку надо-то, а? Рядом с двоюродным братом с ноги на ногу переминался высокий русский парень, сутулый и с бородой.

– Арс!

Они с Танатом крепко обнялись.

– Привет!

– Привет, родной! – Арсен отодвинул Таната от себя, широко улыбаясь. – Дай-ка я на тебя посмотрю! Руки-ноги на месте? Цел, смотрю! Знакомься, это мой хороший друг. Зовут его Борис.

Танат неловко кивнул, запоздало подал руку.

– Привет.

Друг Арсена, которого Танат, к слову, полгода назад в глаза рядом с братом не видел, был тощий и весь необъяснимо неприятный.

– Рад знакомству.

– Пошли в машину, – скомандовал Арсен. – Хавать хочешь?

Территория вокзала в Караозене, не в пример столичной, в трёх из пяти случаях оказывалась полупуста. Дело шло к трем часам дня.

– Прыгай, – Арсен открыл водительскую дверь старенькой тёмно-серой «ауди». – Чего ты, расскажи, чего-кого? Попал ты, конечно, родной, как хуй в рукомойник, но ничего, ничего. Как там это называется? Спасибо, что живой!

Борис сел сзади.

– Если честно, рассказывать-то и нечего, брат. Тухлая тема.

Танат занервничал, огляделся.

– Ты чего?

– Ты маме, я надеюсь, про всю эту фигню не говорил? Только честно. Мне нужно знать.

– Конечно, нет, старик. Я чего тебе, ебобо? Тем более, ей после серде…

На последнем слове Арсен осекся. До Таната дошло не сразу.

– Что?

– Братиш, давай до дома нормально доедем, ехать-то, и нормально поговорим, а?

– Что с мамой, Арс?

– В больнице она, брат. Сердечный приступ.

***

Остаток пути проехали в тишине. Танат злился, сложив руки на груди, смотрел в окно. Мимо ползла до безобразия родная серая картинка. Иногда Танат поворачивался, то ли собираясь высказаться, то ли что, – он и сам не понимал, – и ловил в зеркало заднего вида вымученный взгляд серых, как камни, глаз странного Бориса. Доехали до города.

– Прости, братик, тетя Муля с меня клятву взяла, ты же ее знаешь.

– Знаю, – сказал Танат. – Позже поговорим. Отвези меня к маме в больницу, пожалуйста. Можешь?

– Бля, обижаешь, конечно!

– Курить у тебя можно?

– Кури.

– Есть курить?

Арсен по-доброму усмехнулся.

– Держи, деревня, американские! Подруга привезла, купила в аэропорту в Вашингтоне, прикинь? Не баран чихнул!

Танат вынул сигарету из жёлтой пачки с надписью “American spirit” над роучем из разноцветных перьев, и успел подумать, что выглядит это крайне расистски.

– До больницы с братом прокатимся, Борский, не против? Мы же не спешим?

Арсен обернулся, давая заднюю.

– Да, да, – выдохнул его склизкой приятель. – Конечно, давай. Без проблем.