Человек - изобретение сильное

Та ночь явила финал незримой болезни.

Люди в белом пришли на рассвете, тяжело, не снимая ботинок, прошагали в детскую, без промедления взяли анализы, и, тут же уложив ребёнка на носилки, раздражённо бросили: «Вы, что запаха не чувствуете?» и немедля удалились, подгоняя нерасторопных родителей двигаться следом. Металлическая дверь нестерпимо лязгнула, и одинокий звон загулял по многочисленным комнатам.

Выждав минуту, чтобы никто вдруг не вернулся за в спешке позабытым, майор Крылов с картавым воплем взмыл с любимой жёрдочки на кухне, вверх, за шестиярусную люстру второго света, к незаметному лючку в стене, вцепился когтями в шелковистую ткань обоев, и, отбарабанив по крышке три длинных, три коротких, запустил тревожный механизм. Внизу же, перебирая лапками по чёрному паркету, в другую сторону семенил лейтенант Топтыгин. К тому времени, как он добрался к тревожному люку, и сунул голову в шлем, майор Крылов, в сверхлёгком экзоскелете, уже спикировал рядом и расхаживал взад и вперёд, нервно цокая, повторяя: «Быстрей, быстрей, лейтенант!».

Под монотонные уведомления общедомовой охранной системы «Аркадия» – «зашли в лифт… спускаются… седьмой этаж… северо-западный балкон…» – майор Крылов и лейтенант Топтыгин, оставляя за спиной пустующую квартиру, вырвались в коридор привычной тактической связкой – первый, уцепившись когтями за выпуклый шлем, тащил второго, размахивая усиленными крыльями – в сверкающий иллюминацией атриум, свернули, следуя указаниям «Аркадии», вправо, минуя статую застывшего в раздумьях Плутоса, вдоль строгих направляющих мраморного пола к живописно изрезанным, позолоченным дверям лифта. В лифте – зеркало в рост, массивные поручни по сторонам, классическая приказная панель с тремя рядами тугих, выпуклых кнопок, дисплей электронных часов, показывающих «пять». «Аркадия» сама открывает и закрывает двери, подаёт сигнал, направляя на этаж, затем в нужный коридор, к северо-западному балкону. Майор Крылов и лейтенант Топтыгин в последнее мгновение успевают заметить удаляющийся в гущу авиатрасс красно-белый джет-кар, запомнить автомобильный номер, и ринуться в погоню.

В пять утра город уже проснулся – в многоликих цветах уличных голограмм и неона, контрастных красках лепестковых пальм и серо-зеркальных небоскрёбов, отражающих восходящее солнце – он вновь бежал, не успевал, перемалывал сам себя, и жил одним бесконечным днём. По иерархически-многослойным авиатрассам скользили разномерные джет-кары, образуя нескончаемый, трудно просматриваемый поток.

Нырнув в эту пучину дерева, металла и углепластика за рвущейся ледоколом красно-белой кабиной, майор Крылов и лейтенант Топтыгин, стремясь не потерять цель, перелетали с крыши на крышу переведённых в ручной режим автомобилей, водители которых увидели образовавшуюся брешь и спешили выиграть драгоценные секунды, вдавливая педаль акселератора в пол. Необходимый джет-кар подвернулся с четвёртой попытки – он, словно почувствовав настрой случайных пассажиров, грубо подрезал одного нерасторопного соседа, юркнул под раззяву-второго и резво сокращал дистанцию, пока не пристроился в хвост красно-белой кабины. «Держись, трщ майор, впереди спуск!» – прокричал в шлемофон Топтыгин и крепче вцепился перепончатыми лапами в металл, ощущая, как подобрался, будто от холода сжавшись, майор Крылов.

Авиатрасса клюнула носом, круто извернулась спиралью, переходя в развязку, распалась на десяток дорог и проездов. Водитель джет-кара, увлёкшись минутной погоней, отчаянно затормозил, под оглушительный вой клаксонов резко вывернул руль в сторону, и влекомые инерцией попутчики сорвались с крыши. Падая, майор Крылов поймал взглядом удаляющуюся красно-белую кабину, хотел было запомнить направление, рассчитать возможный маршрут, но осознав бессмысленность, зло взмахнул крыльями, разгоняясь и стараясь догнать выскочившего из когтей лейтенанта Топтыгина, стремительно несущегося к земле. Лейтенант бесконтрольно кружился – зацепиться за шлем не получалось, и майор попытался поймать Топтыгина на облачённую в экзоскелет спину, что так же не сработало, но откинуло того прямиком в размеренный поток нижнего авиапути. Пробарабанив композитным панцирем по джет-карам, лейтенант Топтыгин перевалился за номинальное ограждение, но падение удалось стабилизировать, и майор Крылов вцепился в его шлем и, плавно виражируя между опор линий электропередач, рекламных щитов, говорливых парящих голограмм, приземлился в тёмном проулке.

Проулок меж двух грязно-бордовых, имитирующих кирпич стен был узок, заставлен и завален переполненными мусорными ящиками, пустыми коробками, ненужным ржавым скарбом, изгибался буквой «Г», выходя одной стороной на дорогу, другой заворачивал за угол, во дворы, но майору Крылову он показался подходящим укрытием для краткого привала. Необходимо отдышаться, осмотреть друг друга, подняться выше и провести рекогносцировку местности. Необходимо понять, как действовать дальше.

В сумраке удалось диагностировать, что пострадал лишь шлем Топтыгина – наискосок его пересекала ветвистая трещина. «Я в норме, товарищ майор!» – доложил лейтенант. «План таков, Топтыгин, – расхаживал от стены к стене Крылов, звонко выговаривая – передышка окончена, поднимаемся наверх, берём направление на башню Центра и летим туда. Вычислять больницу нерационально. В Центре точно…»

«Ой, кто это?»

Из-за мусорного бачка неожиданно выглянул чумазый мальчишка, в рваной клетчатой рубахе, широких, не в размер, штанах, босиком; он открыто улыбался, рассматривая майора Крылова, а лейтенанта Топтыгина, будто не видел вовсе.

«Ахилл! Орф! Смотрите, какой попугай!»

Возле ног мальчишки вмиг возникли рыжий мейн-кун и чёрный спаниель. Кот был огромный – на полторы головы выше пса – морда изрыта шрамами, вместо правого глаза – бельмо импланта; спаниель же казался совершенно обычным – угольно-курчавая шерсть, слегка посеребрённая грудь, взгляд спокойный, внимательный. Пёс уселся чуть в стороне позади кота, застывшего посреди проулка.

«Ахилл, не спугните его! – Прошептал мальчишка, развернулся и помчался вовнутрь двора; где раздался его возбуждённый крик, – Мама, мама! Иди скорей сюда! Я такое покажу!..»

– Я вот не пойму, Орф, – заговорил кот, лениво поводя веником усов, – чем мы заслужили появление гостей в нашем скромном переулке?..

– Без предупреждения и без согласования! – Вставил пёс.

– К тому же таких экстравагантных…

Майор Крылов сместился ближе к лейтенанту и ответил:

– Заверяю вас, что появление наше ненамеренно. Мы остановились перевести дыхание и уже собирались покинуть этот гостеприимный проулок.

– Перевести дыхание?..

– Неубедительно!

– К тому же вы разве не слышали, что сказал мальчик?.. Попугай и черепашка… вам придётся немного задержаться, пока он сюда не вернётся…

– Нам очень жаль, но нас тоже ждёт ребёнок. – Майор Крылов взобрался на панцирь лейтенанта, готовый вцепиться в шлем и рвануть вверх.

– Вот и ребёнок появился!

– Верно, Орф… мало того, что голубок и тортилла неправдоподобно врут, считая нас распоследними глупцами… – бельмо правого глаза кота закатилось, на его месте предстала сияющая ледяным светом киберлинза, – так ещё хотят выставить полными олухами перед хозяином…

– Коллеги, вы зря…

– Удирают!

Всё смешалось в кучу; секунды – свидетели происходящего – застыли, наблюдая, как одномоментно, распахнув перламутровые крылья, взлетает попугай, и ему навстречу, замахнувшись тяжёлой лапой, прыгает огромный рыжий кот; как выскальзывает из когтей черепаха, кружится в воздухе и бьётся крепким панцирем в розовый нос; и гневное шипение, и молниеносный рывок спаниеля, и лязг соскользнувших с панциря клыков; как маневрирует, уклоняясь от кошачьей ярости, попугай, бросается с победным воплем на чёрного пса; и резкий, растерянный визг; очередной филигранный пируэт, и когти вновь вцепляются в расколотый шлем; как рвутся в небо попугай с черепахой; как злобно глядят им вслед уязвлённые собака и кот; и крыши внизу, и вдали на юге – высоченный шпиль Центра; и секунды набирают ход...

Тик-так – бежит время – тик-так…

***

Оглядываясь назад, порой кажется, что всё предопределено. События, хронологически выстраиваясь, образуют зыбкую нить, незаметно перетекают одно в другое, неизбежно кристаллизуются, становясь единой, плотной, не поддающейся втеснению случайности историей. Происходит всё, что должно произойти, и, похоже, не существует ни единой возможности на это влиять.

Клуб «Маски 20-х» вместил десятилетия трёх веков. Лицедейски сменяя шумные королевские балы поэтическими вечерами, или безвкусными застольями, то превращаясь в слепящую бриллиантами залу, то в мерклую подсобку, он, искусно чередуя золото, серебро и глину, стал главным местом притяжения разнокалиберной, неизменно имущей городской публики, и не удивительно, что Александр и Елена, встретившись в «Масках» – в полумраке, недалеко от сцены, под зычную декламацию «Облака в штанах» – вскоре женились, а спустя год у них архаично, без генной инженерии, синто-выращивания, вживления скрытых нейромодулей и прочих современных общественно-одобренных этапов родилась Элина.

Малышка Эл своей невиданной обыкновенностью позволила Александру и Елене ощутить себя, пусть и ограничено, людьми той, далёкой эпохи.

К пяти годам ребёнок внезапно вырос, научился уверенно ходить, слегка нелепо бегать, самостоятельно есть с ложки, и, пройдя подряд три возрастных кризиса, выговаривать подчас дельные замечания родителям. Именно в пятилетие семья малышки Эл пополнилась перламутровым попугаем Кешей и черепахой Гришкой.

Прошедшие не один инструктаж и недели подготовок, майор Крылов и лейтенант Топтыгин к встрече с покупателями были готовы – выставочный зал «Центрального зоомагазина», пестрящий тепло-и-хладнокровными, трансформировался, подстроился – у Александра и Елены не оставалось шанса приобрести кого-то другого.

Малышка Эл, получившая на пятилетие попугая, целый день его тормошила и выпрашивала: «Ну, скажи «привет», Кеша?! Ну, скажи: «привет!»

***

Центральный зоомагазин, чаще называемый просто Центр, будучи единственным подобным учреждением в городе, занял цветущий яркими фасадами небоскрёб с непропорциональным конструкции здания шпилем и ставшей притчей во языцех путаницей с этажностью – снаружи высотка ничем не отличалась от соседствующего семидесятиэтажного здания банка, но внутри, в любом из лифтов посетителей встречали ровные ряды подписных, нумерованных кнопок, заканчивающихся числом «47» и надписью «Змеи». На вопросы гостей персонал обычно разводил руками, ссылаясь на потолки, что представлялось логичным объяснением, но не соответствовало действительности. Потолки Центра и правда вызывали зависть, но верхние этажи, уходящие в приметный с любого конца города шпиль, таили в себе циклопический муравейник службы домашних животных, испещрённый просторными казармами, тренировочными площадками, классами теоретической подготовки, аналитическими отделами и множеством различных степеней секретности редко открываемых дверей, с безымянными табличками.

Существовали в небоскрёбе, скрываясь в переливчатых рекламных 3D-фасадах, и люки-продушины. Через одну из таких продушин и ворвались майор Крылов и лейтенант Топтыгин, ругаясь о неадекватно высоком её расположении, грубо встретили кинувшегося к ним рядового, отправив докладывать о прибытии, и через десять минут стояли, отчитываясь, об упущенной красно-белой кабине скорой помощи перед полковником экстренной службы Косолаповым.

«Вас, двух офицеров, направили на один объект!» – выговаривал, негодуя, Косолапов, ведя майора Крылова и лейтенанта Топтыгина извилистыми коридорами, – «Вам оформлялся доступ к «Аркадии»! Командование изначально учло возможные осложнения! Но неведомым образом вы умудрились просчитаться! Оставить вверенного человека в тяжёлую минуту – вопиющее дилетантство!»

Они вошли в гигантское, оживлённое, гудящее сотнями мониторов, помещение, собирая на себе любопытство тысячи глаз, протолкнулись сквозь снующих туда-сюда сотрудников отдела наружного наблюдения и статистики, к нужному столу. Несмотря на повышенное внимание, полковник Косолапов, беззастенчиво расталкивая всех на пути, не переставал изощрённо бичевать майора Крылова и лейтенанта Топтыгина, и к моменту, как они подошли к рабочему месту Глазова, тот уже знал вопрос, который прозвучит, и, споро проведя предварительные манипуляции, отчасти подготовился и, постукивая лапами по россыпи кнопок, заскрежетал жвалами: «От «Аркадии» известно только об одной «скорой»… та экстренно удалилась на северо-запад… В том районе несколько клиник фирмы, обслуживающей клиента… в какой именно оказался объект – неизвестно… Рассылаю запросы агентам на местах… ответ – в течение десяти минут».

– Не будем терять времени, – вставил в поток ругани Косолапова майор Крылов, – вылетаем немедленно. Я намерен обратиться в отдел снабжения за дополнительным оборудованием.

– Информацию о местонахождении объекта направлять прямиком вам, товарищ майор?

– Точно так, будем на связи. Товарищ полковник, разрешите вернуться к выполнению задания?

– Разрешаю! – недовольно буркнул, мгновенно успокаиваясь, Косолапов, и добавил погодя, – Удачи! Чтобы всё окончилось благополучно...

В отделе снабжения служил давний друг лейтенанта Топтыгина – сержант Семёнов – сирийский атласный хомяк, – который, бодро передвигаясь на электроколяске, быстро управился с выдачей амуниции. Задержавшись на досадно скоротечный разговор, Топтыгин, сменив повреждённый шлем, припустился вдогонку за майором Крыловым.

Скрипучий подъёмник доставил их на шарообразную вершину шпиля, и там, в привычно-тактической связке, расправив эластичные, многосочлененные «крылья Икара», они стремительно упали в тёплые объятия ветра, к слоёному сэндвичу главной магистрали города, привычно недвижной среди дня.

Люди, застрявшие в пробке, изнывали от жары и безделья – кто-то, сложив крышу джет-кара, откинулся на кресле, загорая; кто-то, споря с соседом, свесил босые ноги в пугающую высоту и беззаботно ими покачивал; на нижних уровнях от машины к машине скакал упругий жёлтый мяч; между колоннами сновали торговые джет-байки, груженные мороженым и фруктовым льдом, сводящими зубы напитками и товарами первой необходимости – их владельцы кричали, привлекая внимание, прытко распродавались, сбивая цены конкурента, удирали прочь, чтобы вот-вот обернуться груженными под завязку. Люди, скучающие в пробке, поднимали пальцы кверху, кричали, не понимая то ли сокол, то ли стервятник несётся по безоблачному небу.

Майор Крылов и лейтенант Топтыгин, взяв курс на север, получили от Глазова точные координаты клиники, и, пролетев час вдоль авиамагистрали, свернули вглубь кварталов, надеясь срезать и заодно избавиться от ставших бесполезными «крыльев».

Вдали от кипучих центральных артерий дневного города всегда было на удивление тихо. Пустынный прямоугольник террасы, на который спустились майор Крылов и лейтенант Топтыгин, томился ожиданием вечера, когда рабочее время иссякнет, город окутается в неон, подтянутся жильцы, разожгут огонь и подключат музыку; рядом с шепчущимися взрослыми будут бегать шумливые дети; на сетке барбекю будут шкварчать чуть подгорелые ультрабелковые сосиски, а воздух пропитается ароматом жизни. Пока же здесь посвистывал одинокий ветер.

Топтыгин доложил, что с начала полёта чувствует, как за ними наблюдают.

«Даже если это так, лейтенант, – ответил майор Крылов, нервно оглядывая соседние крыши, – у нас нет возможности проводить контрразведывательные мероприятия. Мы обязаны спешить…»

Сорвались с места – мимо панорамных окон временно-пустых квартир, ахроматических фасадов и ар-деко витрин, узких зеленеющих перекрёстков, где практически не встретишь джет-кара – всё дальше и дальше от переполненного сердца города к периферии, мелкорослым кряжистым башенкам, среди которых, в конце концов, проявилась «клиника святого Луки» – тридцати трёх этажный, отягощённый лепниной, обилием колонн и скульптур, дворец в нарочито-барочном, полярном окружающему минимализму, стиле.

Над клиникой описывала круги желтоклювая сорока. Увидев попугая и черепаху, она что-то выкрикнула, развернулась, ушла в штопор и на выходе скрылась под одним из куполов. Майор Крылов и лейтенант Топтыгин последовали за ней, кое-как протиснулись сквозь узкую форточку в кирпичной кладке, провалились в сияющее белизной пространство, и, на миг потеряв координацию, слепо рухнули на заваленные бумагой столы. Их окружили; кто-то враждебно чирикнул, кто-то надсадно засопел, но вдруг все затихли, а из-за спин собравшихся раскатисто раздалось: «Это что здесь происходит?» Вперёд вышел седобровый величавый филин. Багряным румянцем исподлобья он молча смотрел на гостей, пока майор Крылов, опомнившись, не заговорил:

– Мы насчёт ребёнка… Глазов направил к…

– Короче! – ухнул филин.

– Девочка, семь лет, русая, доставлена сегодня утром, глаза карие, передние зубы большие, между ними ще…

– Ой, господин Хмуров, кажется, это ко мне, я как раз… – тоненько залепетала вскочившая на стол молочно-белая мышка.

– Короче!

– Я их провожу! – Она спрыгнула на пол, поспешила, петляя среди зевак, но разом встала, обернулась. – Ой, так вы, наверное, по нашим-то ходам не сможете…

– Откройте восточное окно!

Загомонили, затолкались, выполняя команду. Что-то звякнуло, разбившись; кто-то, ударившись, охнул. Мышка вслед пискнула: «Встретимся внутри – семнадцатый этаж, в фойе!»

Появление в «клинике святого Луки» перламутрового попугая, несущего в когтях черепаху и горланящего картавые приветствия, произвело небывалый фурор – пациенты, их усталые родители синхронно потянулись к вискам, усиленно заморгали, стараясь запечатлеть в памяти нежданных и тем более дорогих гостей. Майор Крылов и лейтенант Топтыгин, завершив церемониальный круг почёта, обнаружили желанную полуоткрытую дверь к лестнице, нырнули в неё, уклоняясь по пути от любознательных детских рук, и начали подниматься: «Седьмой… двенадцатый… – считал Топтыгин, – пятнадцатый… семнадцатый! Здесь, трщ майор!»

Фойе семнадцатого этажа кардинально отличалось от первого: кофейные панели «под дерево» вместо типичной мозаики на стенах; вместо узорчатого кафеля на полу – ореховый паркет; тишина, приглушённый тёплый свет и лёгкий шелест мягких медицинских тапок. И писк, раздающийся откуда-то сверху: «Направо!.. эй!.. вам направо, четвёртая дверь…»

Решив не отвлекаться на визуальный контакт, майор Крылов резко повернул, свершил финальное усилие и ткнулся клювом в глухой пластик. Вместе с ним в дверь ударился шлемом и Топтыгин, отчего звук вышел громкий, настойчивый, и в следующую секунду низенькая медсестра, сама того не желая, впустила их в палату. Они влетели и уселись на высоком подоконнике, стали всматриваться в квёлые детские лица, надеясь встретить знакомый взгляд, но и застывшая в дверях медсестра, и пустующая полузаправленная койка красноречиво говорили о том, что они опоздали.

***

Малышка Эл пристрастилась к мандаринам. Ей минуло шесть лет, она окончила индивидуальные подготовительные курсы, успешно прошла вступительное собеседование и была зачислена в десятку счастливчиков, принятых в единую частную школу имени города. Внезапное влечение Малышки Эл имело далекоидущие последствия, но, поначалу, приятно позабавило родителей – Александр охотно захаживал в продуктовые лавки, выбирая мандарины ароматнее и больше, носил их домой коробками; Елена помогала дочери очищать от ярко-оранжевой шкурки пухлые и сочные дольки фрукта. Малышка Эл лучилась счастьем, аппетит ее не покидал. Детская комната наполнилась кисло-сладким цитрусовым запахом.

Вскоре родители запаниковали. Елена, проконсультировавшись с «Аркадией», вызвала врача на дом, после чего мандарины стали выдаваться ограниченно, и начались истерики. Малышка Эл не поняла, почему «дядя-доктор» грозно ругал маму и папу, те стояли понуро, послушно кивали, а затем запретили брать фрукты без разрешения.

Начались изматывающие позиционные бои, участия в которых родители, казалось, не принимали, оставаясь парадоксально бесчувственными. Капризы били в пустоту, не достигая цели. Александр и Елена, только что тепло болтавшие с дочерью, с первых надрывных нот просто переставали что-либо слышать, точно в голове срабатывал предохранитель, отрезая невыносимый плач ребёнка. Но малышка Эл нашла себе союзников – черепаху Гришку и попугая Кешу, неведомым образом помогавших ей в этом противостоянии: и тот и другой выкрали не один мандарин, чтобы порадовать маленькую хозяйку; больше, конечно, Кеша, но удивительнее – Гришка, ведь заветные фрукты ютились высоко на антресоли – папа убрал, а ей никак не достать – значит, Кеша помогал Гришке! Но поймать их с поличным не удалось…

Мандариновое влечение иссякло и впоследствии забылось, как неминуемо затухают и рассеиваются все детские причуды.

Малышка Эл рано сознала свою особенность – не имея вшитых чипов, она была настоящей невидимкой: на неё не срабатывали датчики на входе в кафе, магазины и поликлиники; автоматика подбора одежды, комбинаций персонального меню, консультаций по интересам слепла и молчала; к ней с любопытством и неуместным восторгом склонялись, подмигивая, кассиры и врачи; на неё с недоверием косилась охрана. Малышка Эл приняла повышенное внимание к себе, привыкла, но всё стало хуже с началом школьных дней.

Впервые прозвучало «Элина Александровна», впервые утвердились категоричные требования, впервые не «единственная», а «одна из».

И малышка Эл стала гаснуть на глазах.

Майор Крылов и лейтенант Топтыгин оказались невольными очевидцами неудач, тяжёлой домашней учёбы, возродившихся безрезультатных криков и слёз, малозаметных побед и минут радости. Они видели, как наработанная ранее стратегия игнорирования начинает приносить непредусмотренный урон, но ничего сделать не могли.

Малышка Эл, как всякий ребёнок предыдущих веков, не хотела учиться, и с удовольствием бы прогуляла школу, пошла с друзьями в кино, в закрытый ледовый спорткомплекс, или просто послонялась по улицам, но, к несчастью, современные ей дети – роботизировано усидчивые, подозрительно неразговорчивые, безынтересные – с холодом отметили её попытки глупостью – с восьми утра до пяти вечера они без устали решали задачки, терпеливо выводили диктуемое преподавателем предложение, обедали по часам и по часам выходили во двор к ожидающим семейным джет-карам – для неё в их строго распланированном графике места не осталось.

Возвратившись домой, её одноклассники, плотно поужинав, садились за выданное задание, а по окончании враз перевоплощались и бежали командой во двор, спеша дружить. Малышка Эл, опустошённая уроками, неохотно тыкала вилкой в тарелку, стремясь поскорее уйти в свою комнату, лечь спать. И день ото дня мать следовала за ней; они усаживались за большой письменный стол, и вечера тянулись безвкусной жвачкой монотонных упражнений.

Лейтенант Топтыгин, обладая тонким обонянием, унюхал назревающие перемены, о чём немедленно доложил майору Крылову. Некогда благоухающая цитрусом детская наполнилась духом отчаяния.

Лейтенант Топтыгин запросил у Центра инструкции, но до обнаружения оных в подвальных архивах, пришлось действовать самим, и как ни старался майор Крылов льститься к хозяйке, как бы смешно ни выговаривал «Пр-р-ривет, мал-лышка Эл-л!», комично ни притоптывал внутреннему ритму, покачивая в такт головой, ни садился на плечо и, изогнув шею, ни вглядывался в измученное лицо – безрезультатно.

…Закончилось учебное полугодие; инструкции не нашлись. Надежды на перерождение в каникулы рухнули: директор вызвал Александра и Елену в школу, отчитал за неуспеваемость дочери, выдал дополнительные задания, пригрозив отчислением и понижением социального статуса. Малышка Эл, не успевшая перевести дух, была вновь заточена за письменным столом. В её комнате постоянно шумела вентиляция – теперь и бездушная автоматика заметила проблему – резкий запах, списываемый родителями на закономерное следствие лени дочери.

Наконец, за неделю до нового учебного полугодия, малышку Эл ночью бросило в жар, и спустя пятнадцать часов её жизнь, вопреки посильному вмешательству врачей, как лишённый воздуха старинный кузнечный горн, угасла.

***

Человечество столетиями грезит звёздами. Первобытные пещеры сменились высочайшими небоскрёбами, деревянное колесо эволюционировало к автомобилю, а тот поднялся в облака и заменил устаревшие лайнеры. Сам человек преобразился – практически победив наукой свою природу, он едва не убил себя высоко-социальным мельтешением, впрочем, быстро найдя решение, превратился в адаптированного совершенно-законопослушного обитателя мегаполиса, и лишь неискоренимое нежелание отпускать из памяти почивших родных выдавало в нём исконно былое. Потому и ползи самоинтернированные километровые сгустки авиатрассы вслед похоронной процессии, не обгоняя, не сигналя, не торопясь на работу. Потому не отказывались от погребения, пусть утратившего первоначальный смысл, но сохранившего в стерильном сосуществовании касание ритуальности. Человечество столетиями грезит звёздами, и столетиями преклоняется земле.

Дорога в некрополь из города одна; путь туда свободен в день смерти, иначе – по предварительной записи – раз в две тысячи дней.

Майор Крылов и лейтенант Топтыгин вынужденно вернулись под купол «клиники святого Луки», доложились Хмурову, направили весточку в Центр, и, оставляя за собой гробовое молчание и острые взгляды упрекающих глаз, они вяло перебрались под западный фронтон, откуда отчётливо виднелся чёрный, удлинённый джет-кар с глухо затонированными окнами, только что двинувшийся от служебного входа, мерно плывущий в пригород, никуда не сворачивая, в единственно-возможное место.

Некрополь представлял собой облачённое в траурные мрамор и гранит сооружение из толстой, пирамидоподобной площадки, скрывающей в себе и под собой десятки подземных этажей, с возвышающимися над этой площадкой бесчисленными разнородными столбами-сотами, испещрёнными разнокалиберными подписными ячейками. Были здесь и блестящие золотой верхушкой, как древнеегипетская архитектурная триада, фамильные столбы, были и неприметные, малые столбики; большая часть ячеек, зачастую не подписанных, скрывалась от посетителей в подземных галереях.

Прибыв сюда буднично, точно следуя за парящим катафалком, майор Крылов и лейтенант Топтыгин, замкнувшиеся и самооградившиеся от бурно кипящей городской жизни, приземлились на крышу пропускного пункта и уткнулись нос к носу в недавних знакомых.

– Я же говорил тебе, Орф… нет нужды преследовать… наши новые друзья сами навестят нас вскоре… и вот – посмотри – они перед нами… и дня не прошло…

– Предсказуемо!

– Что значит хорошая разведка, Орф… Можете быть свободны!..

Из-под козырька вспорхнула двойка голубей и, задорно курлыча, умчалась в город. Майор Крылов и лейтенант Топтыгин, словно загипнотизированные, оставались стоять на месте, не предпринимая никаких действий, а рыжий кот и чёрный спаниель медленно приближались с двух сторон.

– Послушайте, – наконец заговорил майор Крылов, – сейчас не время и не место для выяснения отношений, есть более...

– Важные дела?..

– Ложь!

– …у вас больше нет важных дел, голубчик… потому всё закончится зде…

Кот прыгнул, вцепился стальными клыками в крыло не успевшего взлететь майора, дёрнул, со звонким скрежетом вырвав и обнажив зияющее титановое сочленение, перепутанные, густо покрытые багрово-красной смазкой жгуты проводки, и кольцо тревожных диодов, а затем, не обращая внимания на жалкие потуги сопротивления, мощным ударом тяжёлой рыжей лапы придавил к раскалённому дневным солнцем бетону, в то время как чёрный спаниель метко рубанул промедлившего лейтенанта, разбив вдребезги защитный шлем, ловко подцепил за панцирь, удобней перехватил, и – мгновение – раскусил с оглушительным треском.

– Всё закончиться здесь… – прошипел кот, склонившись над майором Крыловым.

– Ахил!

– …Да-да, Орф… не дело терять выдержку… к тому же… посмотри – с ними покончено…

Лейтенант Топтыгин безвольно рухнул под ноги псу, проломленный панцирь заискрился, выпустив сизое облачко дыма, челюсти застыли в немом крике, шею свело судорогой, лапы бесконтрольно скоблили бетон; майор Крылов, пострадавший, казалось, меньше, ковылял к поверженному товарищу, неловко заваливаясь набок, едва волоча за собой неохватное фантомное крыло.

Рыжий кот и чёрный спаниель удовлетворённо просеменили к углу крыши и, спрыгнув, исчезли.

– Товарищ майор, – просипел Топтыгин, – кажется, я не могу пошевелиться.

– Давай, потихоньку. Я помогу.

Майор Крылов, осмотрев изломанный панцирь, осторожно подтолкнул лейтенанта, беспомощно перевалившегося на другой бок; попробовал уцепиться когтями, но из жутких разломов снова заискрило, повалил кислый дым. Извернувшись, он ухватил лейтенанта за лапу, попытался взлететь, но тщетно – уцелевшее крыло было повреждено и не разгибалось.

«Похоже, что ничего у нас не выйдет, лейтенант» – обессиленно выдохнул майор, кое-как дотащив того до края крыши.

С этого места открывался хороший вид на некрополь. Где-то там, в глубине, Александр и Елена, ведомые угрюмым служителем, нашли нужную ячейку и, поколебавшись, вставили внутрь углепластиковую урну. Траурный светодиодный зайчик скользнул по кромке закрывшейся дверцы и погас. Служитель ушёл, а родители ещё не один час молча просидели на заботливо вынесенной пластмассовой скамейке.

К тому моменту, как полностью стемнело и Александр с Еленой вышли через пропускной пункт, майор Крылов и лейтенант Топтыгин успели многое обсудить. Лейтенант вспоминал предупреждения Семенова – «Гриша, по протоколу, если объект погибнет, а вы к полуночи не вернётесь – вас дистанционно форматируют» – и вспоминал краткое обсуждение на скрипучем подъёмнике, когда майор категорично отринул идею о возвращении – «Я исполню свой долг и буду с девочкой до конца, лейтенант, и, хоть не смогу в случае катастрофы приказывать тебе, надеюсь, что ты останешься со мной» – и вспоминал, как ответил – «Это честь, товарищ майор!»

К тому моменту, как полностью стемнело, некрополь вспыхнул мириадами огоньков – от каждой ячейки, от каждого столба бежали, собираясь к вершине в один тугой пучок, серебристые искорки. Они устремлялись ввысь, в безграничную пучину космоса. Служители говорили, что эти огоньки – души, сбросившие истлевшие тела, ищущие в холодных фонариках звёзд потусторонних собратьев.

К тому моменту, как полностью стемнело и Александр с Еленой появились в очереди, покидающей некрополь, у лейтенанта Топтыгина остался последний нерешённый вопрос.

– А как же родители девочки, товарищ майор?

– Не волнуйся, лейтенант. Они справятся. Человек – изобретение сильное. Нашим бы поучиться…

К тому моменту, как полностью стемнело и Александр с Еленой прошли через пропускной пункт, до полуночи оставалось сорок семь минут.