Человек, которого я вымолил — не зная, что прошу

«Человек, которого я вымолил — не зная, что прошу»

Петербург, ноябрь 1855 года. Сырость, от которой ноют ноги, редкие прохожие кутающиеся в свои шинели, и фонари, бросают расплывчатый свет на мокрую брусчатку. Она стоит перед домом на Кузнечном переулке, тяжело дыша: сердце стучит в ушах, как метроном. В руке — промокший лист: Ф.М. Достоевский.
Стук. Через минуту дверь открывает невысокий человек с усталыми глазами, но с удивительно мягким голосом. На нём простая рубашка, потёртый жилет.
— Вы... ко мне?
Она кивает, сдержанно, почти по-мужски. Он вглядывается внимательнее.
— Вы не похожи на поклонницу. Скорее на свидетеля моей исповеди.

Девушка входит внутрь. Комната бедна, но всё на своих местах: стопка бумаг, потёртая скамья, керосиновая лампа и икона, стоящая в углу на полке, у самого потолка. Он жестом предлагает сесть, и она замечает— рука дрожит. После каторги у него нервная лихорадка, он страдает от припадков. Но глаза.. они остались гореть.
— Зачем вы пришли? — спрашивает он. — Женщины обычно не интересуются теми, кого высылали в Сибирь.
Она улыбается сдержанно.
— Они не интересуются теми, кто знает, какого это быть мёртвым при жизни. Я пришла не из вежливости. Я хотела взглянуть в глаза тому, кто смотрел в лицо смерти.
— Вы.. читали меня?
— je le sentais avec le cœur*
Он замирает. Поворачивается к окну. Потом говорит, почти шёпотом:

— В Сибири было не холодно. Было пусто. Ни слова, ни лица. Только я и Бог. Я думал, что разучусь говорить с людьми.

Он смотрит, молча. Пальцы чуть дрожат.
— Знаете, вера пришла не сразу. На каторге, в том аду, в вонючих нарах, среди убийц и душегубов, я поначалу только и делал, что ненавидел. Людей, себя, Бога. А потом я начал слушать. Эти самые брошенные и осквернённые убийцы — они молились. Их вера была не показной, — она была последним, что у них оставалось. И однажды я понял... если человек в аду может сказать: прости их, — то может и я могу жить. Злоба сжигает не их, а меня самого.
Она откидывается на спинку стула. Голос ровный, но в нём трещина, которую не скрыть:
— Мне кажется, вы умерли. Ваша смерть случилась. Вас вычеркнули из жизни, но вы вернулись. Тогда смерть ваша, всё таки случилась.
Он не сразу отвечает. Только смотрит куда-то за её плечо.
— Именно так, — говорит он наконец. — Там, на площади, когда нам завязывали глаза, а солдат поднял ружье — я умер. И то, что меня помиловали, уже не жизнь, а прощённое существование. Когда меня вернули, я стал жить не за себя, а за тех, кто остался там, на краю. Стоя на эшафоте, я не радовался помилованию, я чувствовал, что смерть уже случилась. В те секунды я...знал. Почти знал что там, там — тишина. Но не это было страшно. Страшнее — ожидание казни. Ты не понимаешь, сколько стоит секунда, пока не узнаешь, что у тебя их осталось пять. Тебе двадцать восемь, ты молод, ты в силах думать, спорить, дышать, и вот, вдруг тебе гвоорят: всё. Осталось три шага. Ты не боишься боли, ты боишься лишь того, что тебя не услышат. Физическая мука — это всё ещё жизнь. Ты дышишь, ты можешь думать, молиться. Даже любить и ненавидеть. А быстрая смерть — стёртая мысль. Это когда тебя затыкают, не дав договорить.
Она молчит. Он улыбается, понял.
— Скажите, там, у вас... люди всё ещё ищут смысл?
Не громкий кивок.

— Вы пишете? — тихо спрашивает он.
— Живу. Живу так, будто пишу. Везде вижу скол.

Он вдруг смотрит на неё и говорит:

— Останьтесь. Не на час. На день. Я давно не говорил с теми, кто не боится говорить вслух.

За окнами хлещет дождь. Где-то вдалеке карета грохочет по щебени. Но здесь, в этой комнате, звучит лишь то, что не может быть сказано вслух.



*je le sentais avec le cœur — понимать сердцем, чувствовать глубину мысли