Человек, который боялся спать

Каждый раз, просыпаясь на своём месте в постели после ночного сна или полуденной дрёмы, мы с опаской смотрим внутрь самих себя, оборачиваемся и видим странные воплощения глубинных фантазий и мыслей, которые когда-то не давали нам покоя, но затем были спрятаны за нагромождением таких же новых переживаний. Когда мы мечтаем о спасении, когда мечемся в попытке найти облегчение, когда, страдая от неполноценности мира и сталкиваясь с реальными воплощениями желаний, испытываем горькое разочарование, мы приходим лишь к осознанию, что наше счастье может лежать только в глубине наших представлений о самой реальности. То, что мы ищем, всегда лежит не вовне, а внутри нас, глубоко-глубоко, под толстыми слоями предрассудков, иллюзий и бесполезных ожиданий.

— Мусор это всё, конечно, грязь и мусор! Вот если бы жили, как подобает живому существу, то и страданий не было. А так... вы меня слушаете? Сейчас я договорю, и пойдём. Где я остановился. — Начальник вытер отвисшие щёки ладонями и продолжил говорить. — А, ну и вот. Если бы жили не по-людски, а по сущности своей, ближе к природе и всему естественному и здравому, то и не знали бы даже о болезнях таких. Что это такое — он приподнял руку и уставился глазами в потолок, потёр ладонью. — Как же оно, неврастения эта ваша. Бред всё это, чушь, гниль и шлак всей цивилизации. Ведь раньше-то не знали про эти болячки.

— Не знали, — подхватил я.

— И хорошо было. А если и случались... случаи, то это ведь всего лишь... случайности. Смотрели на беднягу, жалели, говорили: «Зачем же ты столько думаешь? Зачем суетишься без повода? Сядь, отдохни, выпей воды, съешь булку, посмотри, как жуки по ветке ползают, а потом иди делать дела свои». И ведь я подчёркиваю именно последнее — свои дела, ведь когда ты только ими занят, то не замечаешь всего постороннего.

Смотритель шмыгнул, вытер платком испарину, выступившую на лбу, и посмотрел на часы.

— Уже нам пора идти. Так вот... — и мы вышли из кабинета и пошли по извилистым коридорам. Вышли на солнечный двор и устремились куда-то за дома, где ждал нас примечательный домик с отвесными стенами и гнилой дверью, однако с блестящим, видно было, новым навесным замком.

Мне доставляло некоторое удовольствие наблюдать за противоречивым Смотрителем. Он много говорил, почти всегда с жалобой, неудачно прикрытой недовольством и напыщенным гневом.

На полпути, минуя кабинеты, а затем шумные казематы с заключёнными, мы попали в необычное место. Впервые я не увидел здесь ничего тюремного, типичного и обыденного для столь необычного места. Большое здание из красного кирпича внушало ощущение космической беспомощности. Я чувствовал себя бесконечно малым в сравнении с тем, что ждало меня внутри. Мне представилось зелёное поле, цветущее под жарким солнцем. Я слушал ветер и дрожал под его мягкими дуновениями. Стебли колыхались и падали, чтобы снова подняться и упорно противиться ветру. Пустынный пейзаж отдавался тоской в душе, я лёг на землю и стал прислушиваться. Трава защекотала шею и лицо, я пригляделся между стеблями и увидел сотни муравьёв. Они сражались с жуком, который превосходил их по размеру и скорости. Однако муравьи продолжали нападать в попытке одолеть здоровяка. Я подумал, что в масштабах насекомого эта битва точно бы стала главным достоянием всего муравейника. Много лет оплакивали тех, кто погиб здесь. Героев почитали и уважали. Спустя поколения историю про побеждённого жука рассказывали личинкам. Легенда, миф, забвение. Муравейник пал, последняя королева оплакивала своих детей, прорытые лабиринты засыплет земля. Муравейник по прошествии лет зарос непроходимыми кустарниками.

Придя в себя, я обнаружил, что уже давно иду вместе со всеми по длинному коридору. А он тем временем рассказывал, что раньше в этом здании находилась фабрика, и зэки работали здесь, пошивая ватники и медицинские халаты. Я спросил, почему они больше этим не занимаются.

— Почему же не занимаются, занимаются. Сказать попросту — уже не в таких масштабах. Да здесь же целый завод! Кому такой нужен? А людей не так много.

Признаться, мне не было дела до истории фабрики. Я делал вид, что слушаю Смотрителя, всячески кивал ему и соглашался с тем, что он говорил. В центре моего внимания стояла красная дверь в отдалённом конце коридора, на которую падал солнечный луч из противоположной комнаты. Мы обошли пустующие кабинеты и остановились в конце коридора возле двухстворчатой деревянной двери. Из-за старой двери слышались голоса, а из щелей тянуло запахом табака.

— Сволочи, — просквозил сквозь зубы Смотритель и рывком открыл дверь.

Распахнувшись, двери ударили обратной стороной о стены и задрожали на петлях. Смотритель громогласно накинулся на двух сидящих за металлическим столом учёных юношей. От неожиданности, застигнутые врасплох, они поднялись и вприпрыжку стали оправдываться какими-то невнятными криками.

— Я, кажется, для вас открыл задние двери! Чёрт бы вас побрал, откройте окна! Кх... кх... — закашливаясь от дыма, Смотритель в своей манере оббежал громоздкий аппарат в центре комнаты и принялся открывать высокие окна.

Двое молодых людей смотрели на него и попеременно обменивались взглядами. Один из них бросился на помощь старику в попытке помочь ему дотянуться до ручки окна и открыть его. Второй смотрел на меня сквозь большие линзы. Осознав, что сигарета продолжает тлеть в его пальцах, он судорожно стал тушить её о поверхность стола.

Сквозь серую дымку я разглядел комнату. Старый фабричный кабинет с деревянным полом, возле стен стояли подвинутые швейные станки, в пыльных углах валялись картонные коробки, на потолке из четырёх продолговатых ламп горела только одна. Я сел на железный стул в ожидании, когда Смотритель закончит свои дела, и ещё раз прошёлся по записной книжке, которая всё время лежала в кармане пальто.

Когда дым рассеялся, Смотритель подвинул ко мне стул, сел, достал платок и вытер лицо.

— Ну что же, вы хотели видеть, как проходит эксперимент. Вот вы здесь, я могу рассказать вам то, что знаю. Но не ждите подробностей, их можете узнать у наших специалистов.

Я глянул на продолговатую капсулу в центре. Её вид внушал смутное чувство тревоги и восхищения. Она издавала лёгкий гул, а позади выходили струи пара, которые тут же развеивались под окном. От капсулы в разные стороны тянулись массивные кабели, переплетающиеся с проводами компьютера, стоящего на том же столе, где недавно сидели учёные.

— Эта машина — она и есть результат вашей работы? — Я встал и пошёл осматривать устройство.

После недолгого молчания один из халатов ответил:
— Да, это наша работа.

— Каково же её назначение? — спросил я, вглядываясь в стеклянную панель в центре капсулы.

— Она предназначена для деликатных процессов психологического воздействия на разум подопытных.

— Как она работает?

— Для начала мы выбираем кандидатов на опыты. Раньше это были люди, не отягощённые тюремной жизнью.

— Кто к таким относится?

Учёные переглянулись.

— Подростки-сироты, психи, бездомные. Можно перечислять вечно, в основном это те, о ком некому позаботиться. Ну и, конечно же, любой желающий, кто готов пожертвовать собой ради будущего.

— Да какое будущее. Не неси чепухи, она ещё нестабильна, — вмешался другой.

— Да как нестабильна! Ты сам-то чушь несёшь. Двадцать лет разработки, и нестабильна, представляете?

Учёные продолжали ссориться. Пока я следил за ними и пытался вникнуть в суть их разговора, Смотритель молча смотрел в окно, о чём-то задумавшись. Потом их ссора перешла в какую-то оживлённую дискуссию, и мне перестал быть понятен язык, на котором они активно бранили друг друга.

— Заткнитесь оба! — закричал Смотритель и со всей силы ударил по железному столу.
— Дорогой, уважаемый, — обратился он ко мне. — Сам лично я совсем не понимаю устройство, да и не смог бы при всём желании, коего у меня и нет, разобрать, где бы чёрт мозг сломал, но принцип его до жути простой. Представьте себе, что вам приснился дурной и тревожный сон. Вы просыпаетесь прямо ночью не в постели, а будто на дне морской пучины. Пот с вас льёт рекой, сердце рвётся, а мозг так и пытается забыть страшное видение. Вы идёте к крану и жадно пьёте воду, чтобы хоть немного прийти в себя, а затем обнаруживаете, что не можете или не хотите заснуть, и боитесь даже в окно глянуть, или на стул вон тот с пальто. Вам так и мерещатся тени, демоны и прочие черти, которых, кажется, среди нас и так много. А в голове всё кружится и кружится чернота эта, тревога галимая, и вот рассвет уже, машины за окном, люди ходят, а вы всё не забываете, потом как ударенный мешком ходите. Вот вы и гляньте туда, приглядитесь.

Я снова пригляделся к панели на устройстве, но за ней виднелась лишь плотная дымка. По истечении нескольких минут, пока дым принимал различные формы, он немного осел, и я увидел перед собой чётко очерченные формы лица, без какой-либо бороды и волос.

Я невольно ужаснулся и отошёл от машины, несколько раз переглянулся со всеми присутствующими. Все они застыли с улыбками на лицах и ждали моей реакции.

— То есть он спит, и всего-то? — спросил я.

— Ну а как же, мы ведь не изверги какие.

— И всё же, я не до конца понимаю суть вашего эксперимента.

— Мы управляем сном. Вернее, сном управляет сам испытуемый, мы лишь наводим его на нужный лад. Всё начинается с отбора. Среди заключённых есть люди, которые пристально следят за всем, что происходит внутри колонии, в частности среди заключённых. Это специалисты, профессионалы, так что выявить их практически невозможно. Долгое время они ищут «кролика» — человека, склонного к рефлексии, самоистязанию, или любого, кто способен на объективную оценку своих действий. Агент долго наблюдает за «кроликом», двух месяцев хватает, а затем втирается к нему в доверие для дальнейшей работы.

— Работы.

— Деликатная работа. Считайте, ювелирная, ведь посеять зерно сомнения не каждому под силу.

— Ваши агенты — манипуляторы?

— Какое грубое слово. Что вы! Всего навсего пастухи, ведущие на путь искупления. Разрешите закурить. Спасибо. Так вот, по истечении двух месяцев, когда все страхи «кролика» лежат на наших ладонях, а из семени сомнений пророс росток вины, «кролик» отправляется в печь.

— Хватит метафор, — воскликнул второй халат. — Он имеет в виду, что, ну, как бы так сказать, вся ответственность в дальнейшем лежит только на испытуемом. Мы всего лишь отправляем его в глубокий сон, но что происходит внутри сна, не знает никто. Известно лишь, что человек, терзаемый муками совести, не может наслаждаться отдыхом, а любое видение для него — наказание. И чтобы испытуемому сполна хватило страданий, мы стимулируем работу его мозга различными компонентами.

Я ещё раз глянул в сторону компьютера. Перед ним, на том же месте, всё так же сидел Смотритель и пялился в окно.

— Что делает компьютер?

— Всего навсего анализирует работу мозга. И показывает состояние испытуемого. Взгляните. — Халат, к слову, его звали Питер, он носил большие линзы и имел самодовольное молодое лицо, побежал к компьютеру и стал бить по клавишам. Монитор несколько раз сверкнул, после чего по нему забегали многочисленные цифры и слова на иностранном языке. Под словами появились всевозможные геометрические фигуры и таблицы, показатели горели зелёными и красными огнями. Фигура человека с выделенной нервной системой стояла в правом нижнем углу.

— Вот здесь вся информация. В данный момент мозговая активность понижена из-за недостатка гормона Э. Одна кнопка — и вот теперь он в полном порядке.

За нами послышался гул, одна из пластиковых трубок зашевелилась и кое-как завибрировала.

— Хорошо ему спится-то? — спросил я.

— Кому же сейчас спится хорошо?.. Впрочем, на его месте я бы... — и он замотал головой, и лицо его сделалось таким, будто тараканы по спине защекотали. — Вы когда-нибудь чувствовали себя виноватым?

Меня смутил этот вопрос. Я не сразу ответил на него, слегка помедлил, а затем не без стыда вспомнил, как в детстве воровал яблоки, но рассказывать об этом не стал, отрицательно кивнул и продолжил слушать.

— Врёте вы. Я же вижу, что врёте. К тому же не бывает такого, все чувствуют вину, кто-то больше и заслуженно, а кто-то без всяких на то причин. Жаль таких, но не об этом.

— Бывает. Если человек не смог провиниться в чём-то, то вины за ним и нет. А вот кто решает, что человек виновен, — это другой вопрос. Так можно обвинить и тирана в его жестокости, и миллионы людей будут желать только наказания над ним, но он сам так и не поймёт, в чём же его вина, ведь он не сознавал свои поступки злодейскими.

— Вот в этом и суть нашего эксперимента. Признанная вина — это сердце, и без него мы не можем работать, ведь подсознательно человек, чувствующий вину, будет сам искать способы себя наказать. В таком случае мозг работает нам на пользу и одновременно с тем против нас.

— Как же так?

— При возникновении желания наш разум запускает процессы, которые направлены на поиск достижения желаний. Но что если ваше желание — наказание?

Скрипя по полу, я очутился возле полуоткрытого окна. Слабые дуновения доносили тёплый весенний воздух вместе с запахом цветущих деревьев. Лицо обволакивали лучи солнца, я наслаждался их тёплым касанием. — Наконец-то весна, — сказал я.
— Я могу узнать, из чего состоит конструкция?

— Боюсь, что это секретная информация. — Голос одного из халатов, второго, его звали Морган, звучал иначе, чем все голоса, которые я слышал здесь. Он мягко произнёс эти слова, немного дрожа, стыдился ли он того, что говорил?

— Я могу поговорить с подопытным?

— Сейчас, к сожалению, такой возможности нет.

— А как же те, кто уже прошёл испытания?

— Они в корпусе Б, — грубо, с хрипотцой вмешался Смотритель.

— Как интересно, — сказал я. — Очень интересно.

— Но мне кажется, что у вас не завяжется разговора.

— Почему же?

Питер, продолжая что-то щёлкать в компьютере, сказал:
— Дело такое... их можно назвать негодными. Видите же, что машина ещё не готова. Её не обслуживали и не запускали почти двадцать лет. Опыт не закончен. И есть необратимые последствия, которые покажутся вам негуманными.

— Так могу я поговорить с заключёнными или нет? Ваша работа действительно интересна, но я бы хотел посмотреть на неё с другой стороны.

— Идите за мной.

— До скорого! — непринуждённо помахал мне Питер.

Мы со Смотрителем прошлись по знакомым коридорам и вышли во двор. Тут было шумно. Неподалёку гуляла толпа заключённых. За ними пристально следили дозорные.

— Не жалейте их.

— И не собирался.

— Врёте вы. — Смотритель лукавил и скрытно насмехался. — Как же вы так, вроде журналист, искатель истины, благородный осведомитель, проливающий свет на правду, а лжёте как ребёнок.

— Вы не можете знать, лгу я или нет. Но по поводу правды вы противоречите. Почему вы не против того, чтобы кто-то узнал о ваших экспериментах?

— Это не мой эксперимент. И я по-прежнему сомневаюсь, что пригласить вас было хорошей идеей. Но это необходимость. Вы ведь осознаёте, насколько важна ваша роль во всём этом деле? От вас зависит, как общественность воспримет наши изыскания.

— Вы хотите сказать, что моя оценка решит судьбу эксперимента? Каким образом? Я всего лишь журналист, и наша редакция не слишком-то влиятельна, чтобы направлять умы людей.

— Этого достаточно, чтобы осветить нашу деятельность. Разве не за этим гоняются люди вашей профессии? Настоящая история, без лжи, с фактами и реальными людьми. Вам не придётся цепляться за детали и возвышать их в абсолют, чтобы привлечь внимание. Всё по-настоящему, но и вместе с тем так фантастично, что даже не верится. Человек, казнённый сном! Звучит?

— Нет, — отрицал я.

— Потому что кажется нереальным. А в действительности всё да наоборот.

— Не кажется ли вам, что это идеальная статья? — Смотритель промурчал тихим, заигрывающим голосом. Такая форма речи мне уже была знакома. Ехидная улыбка промелькнула на миг, обнажая жёлтые зубы, а затем пропала. Что-то тёмное звучало в его голосе, надменное, но чертовски притягательное. Услышанное было подобно рыболовному крючку, зацепившемуся за самую примитивную мысль. Образ успеха вспыхнул в голове как головка спички и тут же затух, оставив тонкий, но слишком тяжёлый, чтобы выбросить из головы, слой идеи о признании и богатстве. «Это может стать сенсацией», — подумал я и принялся искать сомнения. Очень хотелось верить в позитивный исход сложившихся дел. И я верил!

— Вы предлагаете мне написать статью о вашей чудо-машине, чтобы общественность поддержала эту странную идею. Как вы называете своё детище?

— Мы пока не придумали название для эксперимента. Это не имеет значения. Главное — красиво описать процесс и привести примеры.

— Что за примеры?

— Мы как раз пришли, и вы сможете пообщаться с теми, кто... смог пережить процесс.

Железная дверь истошно проскрипела и закрылась за спиной. Лестница и тёмный коридор с бетонными стенами, холодный воздух, тяжёлый и едкий, ударил в нос запахом аммиака. Снова дверь, массивная, как и предыдущая, в её центре имелась рамка. Смотритель постучал, и эхо прошлось по всему коридору. С той стороны послышались движения, рамка открылась, и нас встретили сосредоточенные глаза. Посмотрев на меня, затем на Смотрителя, они снова скрылись за рамкой. Резкие звуки открытия замка, и какая-то возня, и вот дверь открыта, нас встретил очередной человек в белом халате, с маской на лице.

За дверью нас ждал перекрёсток из двух коридоров. Справа, слева, тут и там — решётки в стенах. Я прошёлся ещё дальше, внимательно всматриваясь в затемнённые камеры. Всё как обычно, небольшое пространство, большую часть которого занимали койки. Только вот, помимо коек, больше ничего и не было, ни столиков, ни тумб, где бы лежали вещи, — скудный интерьер даже по меркам нынешнего места. Складывалось впечатление, что люди — я видел их босые ступни сквозь решётки — здесь всегда принимали положение лёжа.

Различить что-то в тусклом свете малочисленных лампочек было практически невозможно. Глаз только и улавливал слабые вздрагивания сложившихся калачиком заключённых. Они двигались резко, иногда импульсивно дёргали конечностями. Вверх по обнажённой спине шли ряды обтянутых кожей позвонков. Костлявые, неестественно вывернутые пальцы сжимали ноги. От такого зрелища я почуял неестественный холод, миллионы лапок пробежались по спине. За то время, пока я смотрел за решётку, в её глубины, сотни цивилизаций могли построиться и разрушиться. Вечность — вот что скрыто за этим словом «мгновение», которое длится годы.

Всё время, пока я стоял там, обдумывая и воображая себе мрачную картину предстоящих событий, слева слышались разговоры.

— ...там оставили снаружи? Зачем? А если увидят?

— Такого ещё не было, — подавленно отвечал человек в халате. — Впервые мы столкнулись с такими последствиями, это может подвергнуть нас риску.

Смотритель выдохнул тяжело, устало.
— Значит, для начала избавьтесь от него. Затем обсудим.

Смотритель сказал что-то ещё, не предназначенное моему вниманию. Их скрытность казалась подозрительной, но как я ни пытался, общий шум не давал расслышать всего.

— Уже познакомились? — услышал я и не стал поворачиваться. Ехидное лицо Смотрителя само собой вырисовывалось в сознании.

Мои слова заплетались, не успев покинуть рта. То ли это холод так действовал на мои мысли, то ли вид немощных бедолаг сковывал разум. Тошнота и удивление, я не мог перевести взгляда. Никогда мне не доводилось видеть столько истощённых людей.

Наконец-то я собрался.
— Они в состоянии вести беседу? — как глупо это звучало в голове, и ещё более глупо вслух. Они в силах встать? Пройтись? Когда в последний раз они ели? Из-за решётки, помимо всхлипов и невнятного бурчания, слабыми веяниями ощущались запахи испражнений.

— Эти-то ничего уже не в состоянии сделать. Только лежат так днями напролёт, и иногда пальцы ломают.

— Для чего?

— Чтобы не спать, я думаю.

— Они плачут из-за боли?

— Да кто знает? Вроде бы и раньше они жаловались, что не могут спать, но раньше они и выглядели человечнее. А сейчас мы их не трогаем, только еду оставляем, да и то...

Под нашими ногами, на таком же, как стены, бетонном полу, неподалёку, за прутьями, валялись разбросанные, надгрызенные куски уже давно почерневшего хлеба. Среди крошек была разлита загустевшая жидкость. На стенах большими пятнами была наляпана каша.

— Их последняя радость, а они от неё отказываются.

— Они в это не верят. Даже у таких, как они, есть надежда. Даже в таком состоянии.

Я с горечью выдохнул. Исполинский камень словно спал с моих плеч, но на его место легло нечто более тяжёлое. С каждой проведённой в этом подвале секундой, каждая новая комната и новый человек всё больше и больше стягивали меня в чёрную яму без видимого выхода. На что же я подписался? — спросил я себя и осознал безвыходность ситуации. Я мог бы убраться отсюда до того, как увидел последствия жуткого устройства. Но теперь я был вынужден увидеть всё. И чем быстрее, тем лучше.

Последняя мысль стала как глоток свежего воздуха. Конечно же! Всего-то и надо — поскорее закончить со всем и отправиться домой. Напечатать статью, а затем забыть про всё, что я здесь увидел. В конце концов, моя ответственность не заключается в поддержании эксперимента. Я всего лишь расскажу всем о том, что здесь происходит. Введу экскурс, может быть, получу неплохой гонорар за необычную статью. А что дальше? Как отреагирует общественность? Что будет с экспериментом? Не знаю, а хочу ли знать? Главное — сделать свою работу, а остальное в руках судьбы. Общество само решит, как поступать. Не моё это дело.

— Пойдёмте. Нас заждались.

— Поскорее закончим, — вырвалось у меня.

Смотритель оживился. Мы иначе, быстрее, чем раньше, пошли вперёд, мимо камер, в сопровождении неумолкаемых, доносящихся из-за решёток стонов. Ни одна камера не встречала нас пустотной тишиной. Воодушевление спадало постепенно, приближаясь к переговорной.

Комната эта была как любая другая в подвале, не называемая камерой, и оправдывала своё назначение. Бетон, сплошной, непокрытый бетон, холодный и твёрдый. Я сел и стал ждать. Тишина места сдавливала. Что за гул? Какой-то противный гул слышался вдали. Здесь не летают самолёты. Землетрясение. Бред.

Это в моих ушах отпечаталось эхо нескончаемого плача. Чем отличается плач ребёнка от плача взрослого человека? Какая-то сакральная тайна стояла за этим вопросом. Ведь ребёнок плачет постоянно, это часть его жизни, его неопытность и способ привлечь внимание. Но взрослые будто со временем забывают, как это делать. Они предпочитают молчать, терпеть и проглатывать желчь. Так велят традиции? Древнейшие правила гласят: «Не лей слёз, иначе мы выгоним тебя из нашей общины». Но за что? Слёзы не уносят жизни, не насылают болезни и голод. Слёзы не причиняют боль, они — маленькие капли, которые падают на лезвие, чтобы притупить его. Они — нежное, солёное море, что несёт по волнам далеко-далеко. Они — глотки воды в знойную жару, что всякий раз заставляют пить ещё и ещё. Придавая значение слезам, мы даём себе волю быть теми, кто мы есть, — слабые и обессиленные, по-прежнему по-детски наивные души, заточённые в сморщенных телах.

И я мог бы заплакать, сидя там, под звуки стонов. Но откладывал, терпел и настаивал сам себе, что совсем не хочу этого делать. Прозвучал визг. Нет, это не очередной мученик свёл жизнь с концами, это дверь открылась так, словно сама заскулила от бытия.
Твёрдые шаги, с ними ленивое шарканье. Посадили его два крупных охранника и ушли. Потрёпанный, смуглый, с небольшим пучком растопыренных волосков. На нём висела старая рубашка, карман под сердцем был оторван. Спички вместо мужицких рук, закованные в наручники.

Первые секунды мы молча смотрели друг на друга. Хотя, честно, по большей части мне казалось, что мой собеседник смотрит не на меня, а куда-то дальше, быть может, сквозь меня, куда-то в пустоту.

— Как вас зовут? — спросил я, сглатывая ком в горле.

Он ответил только спустя несколько секунд.

— Пёс, — сказал он таким голосом, что мне захотелось прокашляться.

— Нет. Как ваше настоящее имя?

Снова тишина, прерываемая спустя мгновения.

— Пёс.

Я внимательно разглядывал его с ног до головы. Он казался безобидным, в каком-то смысле высушенным, опустошённым. Тем не менее, он был единственным, кто не лишился рассудка и мог говорить здраво.

— Меня зовут Теодор. Я хочу задать вам пару вопросов, — сказал я и посмотрел на лицо Пса.

— Итак, Пёс. Как вы попали сюда? — начал я.

Он зажмурился. На лбу выступила вена. Кажется, он пытался что-то вспомнить.

— Не знаю. Не помню. Мне всё равно.

Его глаза сделались сосредоточенными. Он смотрел на дверь.

— Ладно. Тогда давайте перейдём сразу к делу.

Он облизал губы и перевёл взгляд на меня.

— К делу? Какому? — спросил он, оживившись.

— Вы были подопытным. На вас ставили эксперименты, так?

— Эксперимент, — тихо прошептал Пёс.

— Да, но сначала вы должны вспомнить, почему попали сюда. Вы совершили преступление и за это были наказаны.

— Преступление. Да, я помню.

Пёс слегка, почти незаметно кивнул головой. Только сейчас, благодаря этим движениям, я увидел под его глазами чёрные, бездонные мешки. «Сколько же он не спал», — подумал я.

— Что вы натворили? — я наклонился к нему.

— Я... Поступил очень плохо, — его голос срывался. Он был готов заплакать. — Я убийца. Но... — сказал он и запнулся. — Я не полезу обратно.

— Кого вы убили? — спросил я.

— Маму.

— Вы убили свою мать? — прозвучал мой вопрос, и я тут же ощутил стыд от его прямолинейности, от этого журналистского крючка, который вонзался в самое больное.

Пёс замер. Его пальцы в наручниках сжались так, что побелели костяшки. По его исцарапанному лицу, мимо бездонных синяков под глазами, потекли беззвучные слёзы. Он не рыдал, его тело не сотрясалось — слёзы просто лились, как вода из переполненного сосуда.
— Я... был пьян. За рулём. Она была на пассажирском сиденье. — Он сглотну, и его голос проскрипел, как ржавая дверь. — Одно мгновение. Всего одно. Я не справился с управлением. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не просто боль, а растерянность ребёнка, который не понимает, за что его так жестоко наказали. — Они использовали это. Но не для того, чтобы я искупил вину. Они... размножили её. Они заставляли меня переживать эту аварию снова и снова, каждый раз в новых, более ужасных подробностях. Я видел, как стекло... Я слышал... А потом они начали подсовывать другие сны. Где я нарочно крутил руль. Где я хотел её смерти. Они сделали из моей реальной боли... аттракцион. И теперь я боюсь не наказания, а самого сна. Боюсь закрыть глаза. Потому что там — не она. Там — они. И там — я, тот, кого они во мне создали.

Его голос сорвался в шёпот. В его словах была такая искренность и такая бездна отчаяния, что во мне что-то переломилось. Весь мой цинизм, вся готовность сделать статью, получить гонорар и забыть, как кошмар, — всё это рухнуло под тяжестью его взгляда. Я посмотрел на этого сломленного человека и увидел в нём не объект для репортажа, а жертву. И понял, что с этого момента я становлюсь соучастником. Если я промолчу, моя вина будет ничуть не меньше вины Смотрителя.

Поездка обратно в город прошла в гнетущем молчании. Смотритель что-то болтал о планах на расширение, о поддержке «наверху», но его слова долетали до меня как сквозь толщу воды. Я смотрел в окно на проплывающие мимо убогие деревеньки, на серое небо, и видел лишь потухшие глаза Пса и его беззвучные слёзы.

Дома я попытался сесть за статью. Я включил компьютер, и мои пальцы сами собой вывели заголовок: «ЧЕЛОВЕК, КАЗНЁННЫЙ СНОМ: РЕВОЛЮЦИЯ В ПЕНИТЕНЦИАРНОЙ СИСТЕМЕ». Я начал писать тот блестящий, циничный текст, который рождался у меня в голове ещё в кабинете с машиной. Но после первого же абзаца меня затрясло. Я вскочил и побежал в ванную, где меня вырвало.

Три дня я не выходил из дома. Я пытался убедить себя, что я всего лишь журналист, перо, а не судья. Что моя задача — осветить факты, а не менять мир. Я вспоминал лицо главного редактора, его жажду сенсации. Я представлял себе славу, деньги, признание. Но всякий раз, стоило мне закрыть глаза, я оказывался в том бетонном подвале, слышал шарканье босых ног и чувствовал тот едкий запах отчаяния.

На четвертый день, глубокой ночью, я сел на кухне с бутылкой виски. И в пьяном озарении, граничащем с безумием, я понял простую вещь: если я напишу эту статью, я перестану быть Теодором. Я стану Псом. Может, и не сразу, но они найдут мои слабые места, мои тайные страхи и вины, и посеют в них свои семена. Система не прощает тех, кто её узнал. Она либо ломает их, либо делает своими слугами.

Я не хотел быть ни тем, ни другим.

Следующие две недели я жил как конспиратор. Я купил дешёвый телефон-«вредитель» для одноразовых звонков. Я оцифровал все свои записи, расшифровал диктофонные плёнки, где Питер с Морганом ссорились о «нестабильности», а Смотритель рассуждал о «казни сном». Я отобрал самые чёткие, самые жуткие фотографии корпуса Б, которые тайком сделал на телефон. Я знал, что одной публикации в моей редакции мало — её задавят.

Я вышел на правозащитницу, о которой когда-то писал позитивный материал. Встретились мы в тихом кафе на окраине. Анна, худая, седая женщина с глазами, видевшими всё, молча просмотрела материалы.
— Вы понимаете, на что подписываетесь? — спросила она на прощание. — Они не простят такого предательства.
— Я не их слуга, чтобы они меня прощали, — ответил я, и впервые за долгое время почувствовал себя чистым.

Материалы ушли в три крупных международных издания и двум независимым юристам. Ждать пришлось почти месяц.

Когда «бомба» взорвалась, это было похоже на тихий, но очень глубокий подземный толчок. Статьи вышли одновременно на нескольких языках. Власти были вынуждены отреагировать. Начались проверки. Эксперимент был официально закрыт. Смотрителя, как сообщали, «ушли по состоянию здоровья». Питер и Морган исчезли.

Формально это была победа. Но в мире теней и полутонов, где всё это происходило, не бывает чистых побед.

Меня вызвали к главному редактору. Он не кричал. Он был холоден, как лёд.
— Ты знаешь, сколько нам пришлось потратить связей, чтобы замять твой «подвиг»? Чтобы нас не обвинили в пособничестве «иностранным агентам»? Ты больше не работаешь здесь. И, уверяю тебя, ни в одном приличном издании тебя тоже не ждут. Ты — прокажённый, Теодор.

Моя репутация была уничтожена. Друзья перестали звонить. Коллеги пересекали улицу, чтобы не здороваться. Я стал тем, кто «подрывает устои». Мне начали приходить анонимные письма с угрозами. Иногда ночью звонил телефон, и в трубке было слышно лишь тяжёлое дыхание.

Сегодня, ровно через полгода после той поездки, я получил ещё одну посылку. Картонная коробка без обратного адреса. Внутри, на слое стружек, лежала единственная фотография.

На ней — Пёс.

Он сидел на той же железной койке, но смотрел не в пустоту, а прямо в камеру. И в его глазах не было прежнего животного ужаса. Не было и надежды. Теперь в них была пустота. Полная, абсолютная, мёртвая пустота, как в высохшем колодце. Он добился своего — он больше не спал. Ценой всего. Цена была его разум, его душа.

К фотографии была приколота маленькая, грязная, засохшая булка хлеба. Последний, немой укор. Или благодарность? Я никогда не узнаю.

Я подошёл к столу, чтобы выбросить этот жуткий сувенир, но рука не поднялась. Вместо этого я аккуратно положил фотографию в старый деревянный ящик, где хранил самые важные вещи. Это не напоминание о моём поражении. И не трофей.

Это — моё искупление. И моя ноша. Пока я помню его лицо, пока эта тяжесть давит на плечи, я знаю, что не стал одним из них. Что я смог, встав над страхом и цинизмом, сделать единственно верный выбор в мире, где стирается грань между сном и явью, между палачом и жертвой.

И я понимаю, что наша битва с жуком только начинается. Но теперь я знаю, на чьей я стороне.