Человеколюбивый подвиг фельдфебеля Алпатова

Деомид Александров поворошил кочергой в печке. Дрова почти догорели. Только красные точки мерцали в угольной черноте. Вот и ладно, вот и можно собираться на боковую. Он попытался закрыть дверцу. Ту снова перекосило. «Эх, кормилица, — подумал Деомид, — да ты такая же древняя, как и я сам. Жаль, некому тебя подлатать...»

Кряхтя и чертыхаясь, старик припал на колено и принялся осторожно, чтобы не разбудить родных, раскачивать непослушную железку в разбитых петлях. Наконец, та жалобно скрипнула и милостиво позволила зацепиться задвижке. Кривовато, конечно. На пол лёг красноватый отсвет. Деомид покачал головой, но сил что-то исправлять уже не было. Он медленно распрямился, задвинул вьюшку, залез на полать. Ворочался недолго, уснул почти сразу.

Никто в доме не заметил, как из-под дверцы выпала маленькая искорка, и тут же закатилась в щель меж половицами…

На улице разволновалась собака. Дверь распахнулась, впустила в горницу громкий лай и холодный ветер. Огонёк на лучине вздрогнул, Акимка тут же бросился к светцу — спасать. А в узкий проём уже протискивался дюжий мужичина.

— Здорова, мать, встречай мужа! — прогудел он, сбрасывая лапти.

— Тише, тише, малых разбудишь, — зашептала усталая женщина, сидевшая с пряжей у стола.

— Полно тебе! Этих чертенят из пушки не поднимешь! — он сел на лавку и с наслаждением вытянул усталые ноги.

— Федот, ты где так припозднился? Почто один, без сына?

— Да ну его, беспутного! Опять наш Петька до Таньки своей побежал, под окном шептаться.

— Энто к Никитиной-то девке?

— Ну! Дело молодое… Помяни моё слово, Параша, скоро будем сватов засылать, поглядки устраивать.

— От и ладно! И давно пора. Парню уж восемь на десять годков, а всё бобылём… Ой, да что это я! — она подскочила, засуетилась. На столе появились крынка молока, горшочек с кашей, заботливо накрытый тряпицей. — Откушай, вот, для вас в тепле держала. Изголодался, поди.

Некоторое время молчали. Федот основательно работал ложкой. Мягко шуршало веретено. Аким щепил косяком лучины в запас. Сопели дети на лавках.

Прасковья не выдержала первой.

— Ты чего такой смурной-то?

— Ох, Параша, и истаскались же мы за сегодня! Сработали тягло: барину дров навозили, и себе с соседями на зиму заготовили. Ещё и пришлый этот…

— Который пришлый-то?

— Да солдатик отставный, что в начале года у барина поселился. Родька-федфебель. Вроде так-то мужик он справный, а как ближе посмотришь — дак, не наш он брат…

Женщина призадумалась. Упомянутого Родьку она видела только пару раз, и то мельком. С дворовыми Прасковья старалась общаться пореже.

— Можа, не свыклись вы просто? Вдруг позжее сладитесь?

— Не знаю. И вроде бы неплохой он человек, токмо как до дела дойдёт — прямо барин. Бает — как солдат своих муштрует, не то и гаркнет ишшо. И взгляд у него скверный, как зыркнет — сразу корёжит…

Лучину задули и улеглись. Осенняя ночь длиннее летней, но и ей конец приходит раньше, чем того хотелось бы.

— Мамка, батя! Просыпайтесь! Ну, подымайтесь же! Беда!

— Петенька, не кричи, — пробормотала Прасковья, приоткрывая глаза. — Харчи на столе, ложку сам найдёшь.

Рассвет заливал избу ярко-красным. И в этом свете Пётр с выпученными глазами смотрелся особенно зловеще.

Федот подскочил к окну и тут же отпрянул.

— Какая ложка, мать? — Он рывком сдёрнул с лавки заспанного Акима, — Пожар!

Мужик перекрестился на висевшую в углу икону и рванул к двери, увлекая за собой старших сыновей.

— Ой, батюшки, что ж это творится? А что же нам-то делать теперича? — запричитала жена. Она уже поняла, что за окнами горело вовсе не рассветное солнышко — там бушевало пламя.

— Смотри за домом, как бы на нас не перекинулось! Мы помогать! — бросил Федот и вылетел наружу.

Во дворе жалобно и протяжно завыла собака.

Прасковья медленно подошла к окну.

Демидовский дом ярко полыхал. От него уже занимались три соседних двора. А вокруг толпился народ. Бежали с кадушками от колодца, пытались переловить перепуганную скотину, тащили из огня скарб… Боролись как могли. То тут, то там уже мелькали и рослый Федот, и плечистый Петя, и шустрый Акимка.

А большинство просто стояли и смотрели. Пожар же!

Огонь не унимался.

Щуплый чахоточный мужичок появился внезапно. Родион, вспомнила она, «федфебель», как назвал его Федот. Да только куда делась обычная кургузость? На одного рявкнул, другому влепил затрещину. Невысокий, он будто прибавил в росте на добрый аршин! Плечи расправились, вернулась военная выправка. И дело пошло. Вот мужики вытянулись в линию до колодца, по рукам пошли вёдра и кадки. Вот растащили тлеющий забор. Вот по указке федфебеля отволокли подальше от пожара копну сена…

Но огонь всё ещё был сильнее людей.

С оглушительным грохотом провалилась крыша ближайшей избы. Во все стороны полетели горящие головни. Что-то противно застучало в стенку.

Собачий вой перешёл на визг и смолк.

Прасковья в ужасе отпрыгнула от окна. Взгляд её упёрся в красный угол. Оттуда укоризненно смотрела Богородица. Что же ты, мол, мать, у тебя сейчас дом сгорит, а ты сидишь, бездействуешь.

Она накинула на плечи мужнин армяк, осторожно сняла со стены икону и вышла во двор.

Обрывок ошейника на цепи. Убежал пёс, сорвался. Вернётся ли?

Соседский петух с обожжённым хвостом чуть не сбил её с ног.

Во дворе уже что-то тлело.

Прасковья подняла повыше икону и пошла вокруг дома.

— Богородица, матушка, заступница, спаси и сохрани… — затвердила она.

Бежавший мимо мужик с пустым ведром глянул на неё, как на полоумную, только сплюнул, не останавливаясь.

«Да что они смогут? Льют свою воду, льют, носятся, а дома токмо больше разгораются! Осталось нам только молиться, глядишь, боженька нас-то выручит», — подумала она, и ещё громче затянула:

— Богородица, дево, радуйся, благодатная Мария, господь с тобой…

Круг… Второй… Десятый…

Она шла и видела, как дым словно обтекает её дом. Как языки пламени тухнут, не дотягиваясь до жилища. Как святые слова заполняют весь мир, разгоняя ночную мглу. Как…

— Парашка! Где дети!

Окрик Федота вернул женщину в грешный мир.

— Ой, дети... А дети… — она потупила глаза. — Спят детки-то…

— Дура блаженная, ети тебя некуда!

Прасковья бросилась к избе. Но где там! Всё крыльцо было в огне. Она сунулась было, и отшатнулась от нестерпимого жара.

Сквозь пелену дыма в окне ей почудились лица Анечки и Володеньки. Мальцы кричали и плакали, звали на помощь, но все звуки глушил рёв пламени. Слёзы потекли на образ. Казалось, две матери, человечья и божья, разрыдались одновременно.

Разбить окно! Она даже замахнулось было иконой. Но и ту стену уже лизал огонь.

И Параша закричала.

— Что орёшь? — коротко и чётко. Она обернулась. Пришлый федфебель. Рукав оборван, на левой скуле ссадина. Рожа страшная, кривая. Но так держится, будто знает, что делать. Только такой и поможет.

— Анечка там… И Володечка… Спали они… А теперь как выйти-то? Ой, что ж теперь с ними будет… Дверь-то, дверь, крыльцо-то всё сгорело совсем…

— Понял, — отрубил федфебель. И тут же тормознул ближайшего мужика с ведром. — Прокоп, лей на меня!

— Чего лить?

— Одежду облей, дурья башка!

— А-а, понял! — расплылся тот в улыбке и окатил отставника с ног до головы. Тот же, не раздумывая, бросился прямо в огонь.

Народ замер.

Обрушилась ещё одна изба. Но никто не отрывал взгляда от Федотова дома. Поползли шепотки…

— Угорел, никак, родимый…

— Отмучался, беспокойный…

Удар! Несчастная дверь слетела с отгоревших петель. В проёме показалась бесформенная дымящаяся фигура. Вытолкнула перед собой две фигурки поменьше и прыгнула следом, покатилась по траве, сбивая пламя с одежды.

Аня рыдала в три ручья. Володька, сам зарёванный, дрожащий, прижимал её к себе. Прасковья опустилась рядом с ними прямо на засыпанную пеплом траву, зашептала им что-то нежное сквозь слёзы. Вдруг почувствовала на щеке что-то тёплое и влажное.

Пёс с подпалённой шкурой сидел рядом, вывалив язык с самым виноватым видом. Из раскрытой пасти валил пар.

Богородица грустно и беспомощно смотрела в небо.

Параша обняла всех, и детей, и собаку. И уже ничего не видела.

Как Федот срывал с Родиона остатки горелой одежды.

Как обливали его водой.

Как тащили подальше от огня.

Как дотушивали пожары…

Как, наконец, появились заспанные баре.

— Господин Гвардии капитан, Ваше Высокоблагородие!.. — человек с обгоревшим лицом, от окладистой бороды остались жалкие клочки, в латаных портках и армяке с чужого плеча в другое время выглядел бы комично или даже жалко. Но сейчас в нём было что-то такое, что напомнило Николаю Ивановичу Аксакову тех бравых ребят, с кем довелось сражаться бок о бок в недоброй памяти 1812-м.

— Ах, оставьте, фельдфебель, вы давно не на службе, — отмахнулся помещик. — Вот скажи, Родя, что тебе спокойно не живётся? Зачем в пламя полез! Чуть не угорел ведь!

— Так не угорел же. Вашвысокобродь, вам ли не знать, меня ещё там ни огонь, ни пуля не брали. Саблей только хранцузишка под Данцигом посёк. Зато вон детки не задохлись.

— Какие ещё детки?

— Да Федошкины, чьи ж ещё. — Родион махнул рукой за спину. И обернулся. Там давно уже никого не было. Лишь одиноко лежала на пожухлой траве забытая икона. Аксаков посерьёзнел.

— Разберёмся. Пока, вроде бы, говорят, что все живые. Ну и слава богу. — Он прищурился. — А ты у нас, получается, герой?

— Рад стараться! Да какой я ерой, скажите тоже, — усмехнулся отставник. — Да любой бы, коли увидел…

— Значит, не любой. Эх, Родион ты Евсигнеев сын… Всё спросить тебя жажду: вот ты весь такой правильный, чего забыл-то в нашем захолустье? Да тебя ж полицейское ведомство с руками оторвёт, такой бы урядник вышел! Не хочешь, поспособствую?

— Господин Гвардии капитан… Я четверть века верой и правдой Государю-анператору служил. И Буонопартия гонял, и в крепости интендантствовал… Хватит ужо. Дело мужика — хлеб растить, а не упырей по подворотням вылавливать.

— Никак тебя, смотрю, не переубедить. А может, сам чего хочешь?

— Покорно благодарю, ваше Высокоблагородие. Да вы ж знаете все мои чаяния. Домик исхлопотать бы, да ещё вот…

— Что?

— Не молодею я, ваше Высокоблагородие. Раны старые покоя не дают. А сынку старшого через пару лет в кантонисты отправлять придётся. Кому хозяйство держать? Год-два, глядишь, а там и сам я слягу.

— Знаешь, Иродион… С домиком помогу. Это можно. Имение большое, не толкаемся. А вот с сыном… Увы, не всё в моей власти. Ты отправляй пока бумагу по инстанции, а там подумаем. Глядишь, не откажут герою. И знаешь, что? Живи, пожалуйста, подольше. Хороший ты человек, фельдфебель. Немного таких…

«Господину Военному Губернатору Города Тулы и Тульскому Гражданскому Губернатору.

Дворянскiй Заседатель Алексинскаго Земскаго Суда Артемьевъ Кареловъ, довелъ до моего сведенiя, что изъ произведѣннаго имъ… изслѣдованiя о сгорѣвшихъ сего Сентября 15го числа въ Сельцѣ Юдинкахъ 16 крестьянскихъ дворахъ по показанiю мнѣ принадлѣжащаго Крестьянина Федота Александрова и жены его Прасковьи Ивановой видно что Отставной изъ Тульскаго Внутренняго Гарнизоннаго Баталiона Федфебель Радiон Евстигнѣев сынъ Алпатовъ во-время того произшедшаго пожара спасъ двухъ малолѣтнихъ ихъ детей, сына Владимера 8ми и дочь Анну 3х лѣтъ… О каковыхъ благонамѣренныхъ поступкахъ отставнаго Федфебеля Алпатова, в обязанности себя поставляю свидѣтельствовать предъ Вашимъ Превосходительствомъ и покорнѣйше просить ходатайства Вашего о достойно заслуженному ему награжденiи…

Алексинскiй предводитель дворянства Аксаковъ. 24 сентября 1835 г.»

«19 ноября 1835 г.

Господину Министру Внутреннихъ дѣл.

… имѣю честь покорнѣйше испрашивать начальническаго ходатайства о награжденіи его, за изъявленный человѣколюбивый подвигъ, серебряною медалью на Владимірской лентѣ, для ношенія въ петлицѣ.»

«21 Генваря 1837го

Господину Военному Губернатору Города Тулы и Тульскому Гражданскому Губернатору.

… всемилостивѣйше пожалованная Жительствующему въ Алексинскомъ уѣздѣ Отставному Фельдфебелю Родїону Алпатову Зачеловеколюбивый Его Подвигъ Серебряная Медаль Навладимерской Лентѣ Съ Надписью Заспасенїе Погибшихъ, Земского Суда Дворянскимъ Заседателемъ Артемьевымъ Кареловымъ выдана съ роспискою…

[Алексинский] Исправникъ Костромирисовъ»

«3 Їюля 1842 г.

Алексинскаго Городничаго Рапортъ.

Въ слѣдствїе предписанїя Вашего Высокородїя отъ 12го числа минувшаго Їюня за №5954мъ, честь имѣю донѣсти, что прописанному. Въ ономъ фельдфебѣлю Родиону Алпатову, овыключенъ сына Его Андрѣя изъ числа Кантонистовъ для причислѣнїя въ Подушный Окладъ по Распоряженiю Депортамѣнта Военныхъ Поселенїй Мною объ явлѣно.»

«1 [декабря 1842 г.]. Живущiй въ Сельцѣ Лыткинѣ Отставный федфебель Иродiон Евсигнеев Алпатовъ [умер] от чахотки. Села Вепреи Успенское Священникъ Iаковъ Архипповъ Кочемовский [исповедовал и приобщал]».

г.Ступино, 2025 г.

Рассказ написан по материалам дел ГУ ГАТО: ф. 3 оп. 15 д. 37 л; ф. 3 оп. 16 д. 8, ф.3 оп. 16 д. 9; ф. 90 оп. 1 т. 23 д. 17058; ф. 90 оп.1 т. 16 д. 12924; ф. 90 оп. 1 т. 22 д. 16439; ф. 90 оп. 1 т. 15 д. 12138. Все события и персонажи имеют реальных прототипов. Орфография в цитатах приводится по источникам.