Чем дальше в лес, тем громче вой

Она бежал, спотыкаясь об узлы кореньев, припорошенные снегом поверх истлевших листьев. Перепрыгивая через пни и ветки, она боялась на лишнее мгновение остановиться, обернуться. Бердыш остался далеко позади, переломленный ровно посередине. Он обнажил щепки, которые походили на сломанную внутри тела кость. Пищаль, да и сабля, должно быть, остались там же. Лишь на поясе подскакивала крохотная сумка с свинцовыми пулями.

Нельзя медлить, нельзя, нельзя-нельзя-нельзя

В голове было лихорадочно пусто, как и в груди. Она пробежала бы еще сотню верст, если бы понадобилось. По крайней мере, так казалось, покуда ноги двигались сами собой. Словно двигалось все пространство, но не она сама.

По небу и воздуху расплескивалось бледное с червонным утро — капли крови, упавшие в лазурь воды.

Покамест кровь еще плещется внутри жил. И покамкст это так, она будет бежать, без оглядки, без устали. Бежать, доколе не упадет замертво.

Пятью лунами ранее

— Мóлодец, давно ты при дворе? — сверкнула глубокая зелень глаз напротив.

Юноша приосанился, щеки его едва заметно зарделись.

— Уж две луны на службе, княгине.

В тереме было совсем тихо, лишь их голоса, далекий гул торговой площади, да ветер волновали воздух.

Властислава испытующе глядела прямо в глаза юного стрельца. Слишком смел был этот взгляд, слишком прямолинеен.

— То-то думаю, как такого красавца сразу не приметила.

Он осторожно улыбнулся, стоя недвижимо.

— Как твое имя? — Княгиня сверкнула кольцами на тонких пальцах.

— Яромир.

Властислава довольно улыбнулась.

— Что же, служи исправно, Яромир. Запомню тебя. Свидимся с тобою еще.

Княгиня одарила стрельца теплым взглядом и степенно удалилась в свои покои.

Яромир появился при княжеском дворе кратно раньше, чем взгляд княгини начал дольше обычного перебирать его вороные кудри и воротник кафтана, сбрызгивать его лицо пятнами яркого румянца. Еще его тятя, Влас, служил отцу Властиславы в свое время. Не был он особо выдающимся человеком, но вот уж чего ему было не занимать, так это звериной выносливости и преданности. Даже в самые темные аль смутные времена он оставался с княжеской семьей. Именно так его и заметил князь Любамир, поставил его в свою личную стражу из таких же неподкупных исполинов, одаренных неимоверной силой. Власовых кулачищ и его бердыша боялись и друзья, и недруги, потому князь, жена его и чада совершенно точно были в безопасности под охраной с этого медведя с человеческим лицом.

Когда тятька уже не мог подняться с полатей, когда глаза его начали меркнуть, он подозвал Яромира к себе. Тот подошел. Влас поманил его ближе к себе. Мальчик наклонился к самым устам отца.

— Теперь семья вся на тебе. Посему слушай мой наказ: ступай к князю на службу. Служи исправно, коль будет жизнь батюшки Любамира в опасности, костьми ляг, да не дай недругам до него добраться. Ни клык звериный, ни клинок вражеский не должны и подошв сапог княжеских коснуться. Мать да сестер береги, теперь ты должен жалеть, да кормить их. В стрельцах все еще крестный отец твой, Мечислав. Слушай, да не пренебрегай наставлениями его.

Яромир внимал тятиным словам, молча кивал, чуть потряхивая смоляными кудрями.

На следующий день Власа не стало. Матушка не плакала, не кручинилась, но это было куда страшнее, чем соленые бороздки от слез на ланитах, чем едва сдерживаемые рукой у рта рыдания. Яромир возился с младшими сестрами, загонял их в баню, бил вениками по спине в душной парилке, пропитавшейся запахом дубовых веток, ополаскивал в чане с ключевой водой. Потом одевал в чистые рубахи, которые затем подпоясывал и звал трапезничать. Он знал, покуда матери тяжело, покуда не наполнились вновь ее глаза жизнью, он должен все силы положить на то, чтобы сестрицы были умыты, одеты и сыты. Перед отходом ко сну он помогал сестрицам устроиться на полатях, накрывал теплее, да начинал сказки сказывать. Тятя научил его и сестриц читать и писать, поэтому мало-помалу у него собиралась целая уйма сказок, побасенок и колыбельных, что его птицоньки, как он их называл, слушали, когда глаза их наливались сном, когда он затекал в уши и нос. После очередной песни-сказки в избе раздавалось только мерное сопение трех детских носов.

Тризна по Власу прошла богатая на яства, пития, да не на драки. Яромир пас сестрениц у реки, покуда матушка Истома и тетки сгатавливали жарену утку, пироги с мясом и капустой, сбитень, да доставали из погреба соленья различные. Он сидел на берегу, вычерчивая найденной палочкой человеческие фигуры с круглой головой-шаром, телом-пеньком и тонкими руками с вениками вместо перстов. Лада, Мила и Злата резвились у берега, заходя в воду по щиколотки, затем топая что есть мочи по дну. Летели к солнцу брызги, вода мутилась от песка. Тройня взвизгивала и гонялась друг за дружкой, златым ветром мелькали волосы их в воздухе.

Яромир взглянул на сестриц и вдруг почувствовал тянущую боль где-то внизу живота. Сперва внимания он не обратил, но боль вцепилась в тело, запульсировала горячо. Леденящая душу волна прокатилась по спине.

«Сегодня разве?»

Яромир вскочил с насиженной-примятой травы, судорожно обернувшись.

Ничего. На траве ничего не было.

Чтобы догадками себя не мучать, он быстро провел рукой под рубахой, покуда никого не было рядом.

Чисто.

Яромир хмыкнул, огляделся, да и сел снова на прежнее место. Воздух грел задорный смех детворы и солнце. Яромир чуть прикрыл глаза и подставил лицо греющему землю своим взглядом Яриле. Егда тот смотрел на него своими палящими очами, Яромир чувствовал себя до сонного спокойно. Интересно, на вечном житье тяте нравится больше, чем в Яви? Или он зараз смотрит на своих ребят, на матушку, да горюет по ним? Яромир хотел бы знать. Но на немой вопрос следует точно такой же немой ответ.

***

На службу взяли его с охотой, сам он принялся за нее со старанием и радением. Поначалу стрельцы, с коими он был в одних и тех же летах, гордо задирали головы свои, не желали знаться с ним. Но со временем, во время совместных дозоров промозглыми туманными утрами и густо-синими ночами, сблизились они, почти породнились, называли друг друга не иначе как братьями.

Со старшими все было проще: порядок был стар, как само мироздание. К нему относились строго, но по-отечески, не как господа строги к слугам своим. Один из старших стрельцов, Мечислав, и вовсе стал для него кем-то вроде ушедшего в Навь отца. Яромир помнил Мечислава по воспоминаниям-обрывкам из детства: как тот брал его на свои мозолистые от бердыша и тяжелого труда руки и подкидывал к небесной лазури, к ясному солнцу.

— Тятьку твоего совсем молодым помню. У меня самого тогда еще молоко на губах не обсохло, да ланиты щетина не тронула. Сдружились мы быстро, побратались, как и ты с робятами. Много повидали вместе, многое пережили. Расскажу тебе коль будет времечко.

Мечислав брал Яромира на охоту, вместе с ним приходил навещал матушку и сестрениц его. Ладе, Миле, Злате он всегда припасал сахарных петушков и бусы али новую рубашку или ленты в косы. Истома всегда смотрела на грызущих леденцы, примеряющих бусы или ленты дочерей с умильной нежностью во взгляде, но в уголках глаз ее, в самых морщинках, пряталась тоска. Однажды Яромир увидел, как она украдкой стирала соленые росинки с ресниц и век. Горько стало ему, но не знал он, как утолить матушкину печаль, не в его силах это было.

Миновали луны и вот однажды Яромира заметила княгиня. Стоял он у длинного перехода терема, ведущего в трапезную.

Властислава выходила из нее, после указаний, данных дворовым. На перстах ее блестели кольца, на деснице висели четки (ходила молва о набожности княгини). Платье ее было богато расшито замысловатыми узорами, на голове возлежал золотой венец. Взгляд ее, прямой, неукоснительный и твердый, остановился на Яромире. Она по-лисьи улыбнулась своими зелеными глазами и ласково спросила:

— Мóлодец, давно ты при дворе?