Чердак

Мне 13. Я Ваня, и я ненавижу чердаки.

Там пыльно, там пахнет старыми газетами. Мне кажется, что там есть мыши. Туда нельзя заходить без спроса, а со спросом — тем более нельзя, потому что мама начнёт долго и нудно объяснять, что там нет ничего интересного, что там всё развалится, а если я туда полезу — то сразу расшибусь. Яна говорит, что я просто слишком замкнутый, а мама переживает. Яне 30, это моя сестра, и она живёт в другом городе и считает, что знает всё про всех.

Вань, залезь на чердак, — говорит мама из кухни. — Там вроде коробка с твоими этими дисками стояла. Найди тот, с гонками, который ты в детстве любил.

А я люблю до сих пор. Эту игру, этот диск, эти дурацкие машинки.

Но если я скажу «до сих пор» - мама снова начнёт. Своим хитрым, обидчивым таким тоном: «Тебе тринадцать, ты всё в игрушки играешь. Пошёл бы погулял, вон Настя во дворе каждый день гуляет».

Настя.Это отдельная история.

Мы дружим с детства. Настя красивая, у Насти куча подруг, Настя боевая и упрямая, но при этом она переживает за макияж, за туфли, за всё такое. Мы выросли и стали разными. Очень разными. Но она всё равно со мной здоровается, всё равно может подойти и спросить: «Чего грустный?» И это почему-то не бесит. Когда мама спрашивает «чего грустный» - бесит сразу, до скрежета зубов. А когда Настя - нормально. Наверное, потому что она не жалеет. Она просто… спрашивает.

Я вздохнул, отложил телефон и поплёлся к лестнице на чердак.

Там темно, лампочка не работает, свет идёт только из маленького окошка под крышей. В углу стоит старый диван с пружинами наружу. Дальше — горы коробок, чемоданов, каких-то тряпок, пауков и жуков.

Я ищу коробку с дисками, но вместо неё нахожу рюкзак.

Он старый, советский, из какой-то коричневой дерматиновой кожи, которая облезла на сгибах. Рюкзак лежит в самом углу, за балкой, прикрытый рваным одеялом. Если бы я не споткнулся об этот угол, я бы его никогда не заметил.

Я открываю рюкзак. Немного с интересом.

Внутри — тетради. Много тетрадей, толстых, в клетку, пожелтевших от времени. И плёнки. Несколько чёрных конвертиков с плёнкой, перетянутых резинкой, которая вот-вот лопнет.

Я достаю одну тетрадь. Открываю наугад.

Почерк корявый, но разборчивый. Шариковая ручка, местами чернила выцвели.

«23 июня 1973 года.

Сегодня опять были на речке. Хорошо так, по-летнему. Лиля в новом купальнике — вся такая яркая, смеётся громче всех. Сергей с Андреем боролись на траве, кто кого переборет. Вера сидела в сторонке, в книжку уткнулась, а сама краем глаза на Серёжу смотрит. Думает, никто не замечает. А я замечаю. Я вообще всё замечаю. Для того у меня и фотоаппарат.

Лиля позвала меня купаться, я отмахнулся, сказал, что сниму их лучше. Она махнула рукой: «Вечно ты со своим фотоаппаратом!» Но без злости, с улыбкой. Она вообще добрая, Лиля. Просто иногда кажется, что она живёт быстрее всех. Ей всё время надо куда-то бежать, что-то делать. А Вера тихая, как мышка. Андрей на Веру смотрит так, будто она звезда с неба упала. А Серёжа смотрит на Лилю. И только я смотрю на всех сразу.

Я их люблю. Честно. Каждого. Лиля — как фейерверк, Серёжа — как скала, Андрей — как пёс верный, Вера — как тайна. А я — как память. Буду снимать, чтоб никто не забыл, как нам было хорошо».

Я перечитываю запись ещё раз. Потом ещё.

Кто такой этот Коля? Кто такая Лиля? И почему этот рюкзак с дневниками спрятан на нашем чердаке?

Я забываю про диск с гонками. Засовываю тетрадь обратно в рюкзак, затягиваю шнурок и тащу находку вниз.

— Мам, а чей это рюкзак на чердаке?

Мама не сразу понимает, о чём я. А когда понимает — у неё меняется лицо. Совсем чуть-чуть. Если не смотреть, не заметишь. Но я смотрю. Я всегда смотрю.

— Какой рюкзак? — голос ровный, но в нём появилась какая-то осторожность.

— Старый. Коричневый. Там тетради и плёнки.

Папа перестаёт жевать.

—Тетради? — переспрашивает он. Тоже слишком ровно.

— Ну да. Дневники какие-то. 1973 года.

Тишина. Слышно, как тикают часы на стене.

— Наверное, барахло старое. Выкинь. говорит мама

— Там написано про каких-то людей. Про Лилю, про Серёжу…

— Я сказала, выкинь.

Мама никогда не повышает голос. А тут повысила.

Я смотрю на папу. Папа смотрит в тарелку.

Я смотрю на бабушку. Бабушка Галина сидит белая, как стена. Она молчит, но у неё дрожат руки. Я вижу.

— Ба, ты чего?

— Ничего, Ваня, — шепчет она. — Ничего. Кушай.

Я не дурак. Я вижу, что это «ничего» значит «что-то». И это «что-то» связано с тем рюкзаком.

После ужина я ухожу в свою комнату, закрываю дверь и достаю тетрадь, которую незаметно сунул в карман куртки.

Я буду читать.