Череда и полынь

— Не женись на ней, дурень. Ведьма она.

Бажен даже не помнил, откуда эта небылица пошла. Еще пару седмиц назад каждая вторая заглядывала к Смеяне, чтобы получить мазь от прострела или сбор от кашля. Смеяна знала о травах от матери, а та от своей матери — все они жили на этой земле долгие годы, выходили замуж за местных и слыли достойными добропорядочными женщинами, ни в чем таком не замеченными. А что травы, так каждый муж рад иметь знахарку в семье; здоровые дети и старики — большое богатство, которое не всегда можно купить за серебряные монеты.

Людская любовь оказалась недолговечной. Сначала умерла Смеянина мать, а недавно сгинул и её отец — на болотах нынче стало неспокойно. Осталась девица одна в доме на краю деревни, и молва о её ведьминской сути медленно наполнила сердца односельчан. Тем более девица не торопилась замуж, хоть принято одинокой безотцовщине скорее искать себе мужа-защитника.

— Так у меня пес огромный и злой, — громко смеялась она, а пышные ресницы взлетали в воздух вороновыми крыльями. — Он меня и защищает!

Всего пару седьмиц прошло, а бабки-соседушки уже с подозрением щурились и незаметно плевали через плечо. Одна, довольная, красивая, так еще и травы ведает – ну ведьма, как иначе?

Бажен с раздражением сплюнул. Он-то не первый год за ней ходил, и так, и эдак, но добиться никак не мог: Смеяна то грела, то морозила. Улыбалась так нежно, глядела с лаской, а звал пойти вместе с ним на ночь Ивана Купала — отказалась.

Бажен, вцепившись в шапку до побелевших костяшек, стоял перед старшими, но головы не гнул. В избе набилось народу — не продохнуть, но младше Бажена — никого, вокруг лишь взрослые, знающие жизнь лица.

— Нужно провести ей проверку, — нахмурился староста, Баженов отец. — Ежели обычная девка, то хватит этих слухов, пусть женятся и живут счастливо. А вы языки свои осту́дите, да делом займётесь наконец.

— А ежели ведьма? — прошамкала бабка-соседушка, древняя как сами боги.

Староста вместо ответа сдвинул брови. И так понятно, нечего лясы точить.

Тогда позвали белобожьего волхва. Тот жил глубоко в лесу, в землянке, чтобы льнуть к природному естеству и не отвлекаться от служения богам. Без дела его не беспокоили, а он и сам не стремился понапрасну выходить в люди. Но ведьма — это дело серьезное, так что, кряхтя, белобородый старик явился как раз к закату.

Вся деревня собралась у капища: и на самого волхва поглазеть, и на то, как будут проверять ведьму. Смеяна пришла сама, Бажен не дал ее за руки волочить. Гордая и красивая, она стояла прямо, не сутулясь под волховьим суровым взглядом, глядела смело.

Люди вокруг неё расступились кольцом, перешептываясь. Бажен слышал в голосах спесивых девиц и бабок-соседушек обычную женскую зависть. Никого краше Смеяны не было во всей деревне, да и в соседних тоже: коса толщиной с руку цвета спелой ржи, бездонные глаза зелены, как первые весенние листочки, лицо нежное, а как улыбнется — будто солнце из-за туч выглянуло. Да и где это видано, вокруг безродной безотцовщины ходит сам старостин сын, а она ещё и нос воротит? Немудрено позавидовать. Как пить дать, невесты на выданье и пустили слухи, что дескать, молоко у Смеяниной соседки киснет, а свиньи худеют. Будто дело тут в ведьмовстве, а не в том, что соседскин муж охоч до самогона куда сильнее, что до праведной работы в поле и в дому.

«Непонятно еще, кто тут ведьмы», — Бажен со злостью сжимал зубы. — «Эти может и колдовством не маются, но по склотничеству любую ведьму обойдут».

— Ну что же, — пробормотал волхв себе под нос, теряя звуки в седой бороде. — Главные над нами — боги, а они всю ложь и правду ведают. Иди, девка, сквозь капище. Ежели боги тебя пропустят, то простой люд не посмеет возводить на тебя напраслину.

— Хах, — усмехнулась Смеяна дерзко. — Так я не первый раз туда хожу и ещё не сгорела на месте.

И шагнула без сомнений. Люд невольно охнул, ожидая божественного знамения, но Смеяна легко проскочила сквозь ворота капища и неспешным шагом прошла его насквозь. Ветер гладил деревянные идолы, развевал привязанные к ним цветастые ленты, пахло чередой и полынью.

— Боги доказали, что девица чиста, — провозгласил волхв неожиданно громко, и толпа заметно вздрогнула. Бабки-соседушки недовольно заворчали, но Бажен уже не слушал: сердце радостно, оглушительно забилось. Не ведьма!

— Проводи меня до дому, Баженушка, — Смеяна сама подошла к нему, победно улыбаясь. — Не хочу тут боле быть.

Бажен понимающе кивнул, взял её за руку. Девица ладони не вырвала. Они прошли сквозь толпу, провожаемые горячими взглядами — стало так неуютно, что Бажен передернул плечами, но Смеяна чеканила торжественный шаг. Во всем победительница: и проверку прошла, и сына старосты в женихи получила.

Раз они вместе так идут, значит согласная?

У калитки она обернулась

— Ты меня защищал от всех, с тобою ничего не страшно… — прошетала она, блеснув глазами. — Пойду за тебя, если еще зовешь.

— Конечно, зову! — ответил он, а в груди сжалось сладко-медово.

Смеянин пес-защитник заливался дурным лаем, но Бажен уже не переживал: раз её сердце потеплело, то между ними не встать ни псу, ни волхву.

* * *

Свадьбу сыграли этой же осенью, шумную, всю деревню пригласили. Пели и пили до самого утра, не замечая редких, но красноречивых взглядов. Предъявить Смеяне было нечего, но простить её красоту и удачливость местные девицы так просто не могли.

Бажен, не успевший сколотить собственную избу, хотел увести жену в родительский дом, но зачем? Изба Смеяны грустила пустая, сложенная искусно и добротно: с наличников глядели петушиные головы, а толстые бревна еще простояли бы не один десяток лет. Он собрал свои вещи и зашел за порог новым хозяином. Бабки-соседушки посудачили и об этом, как только его не обзывая: и лодырем, и приживальцем, и черной овцой в старостином колене, но Бажену это было не интересно. Он-то уже понял: пустые слова ветер уносит, нужно решать только за себя, делать так, чтобы своя семья жила в счастье и спокойствии. А бабки поболтают, да забудут. Разве стоит бабкино слово одной Смеяниной теплой улыбки?

Коровий мор начался с первыми морозами. Казалось бы, вся нежить спряталась на зимовку по темным щелям и буреломам, но нет — одна за одной падали коровы, охваченные неведомой хворью. Лишь в Баженовом дворе все ладилось: обе кормилицы приносили жирное молоко кринками, свиньи жирели не по дням, а по часам. Земля у леса была плодородная, родила в этот год, не поскупившись, так что зима в новой семье выдалась приятная.

И погасшие злые взгляды разгорелись с новой силой.

— Однажды ведьмой признанная никогда уже не отмоется, — тихонько похрипывали бабки-соседушки им в спину. Бажен порывался вернуться и наподдать сапогом по лживым согбенным спинам, но Смеяна лишь пожимала плечами.

— Один раз проверку прошла и еще раз пройду, пусть подавятся.

На капище она более не ходила, обиженная на односельчан и — страшно сказать — на самих богов, что позволяли наводить на неё поклеп. Бажен недовольно качал головой, но не перечил: понятно, почему Смеяна вознегодовала. Сам он, было успокоившийся, щерился на чужие взгляды и слова, запоминая клеветников поименно.

К счастью, несмотря на коровий мор и подозрения, приходить к факелами к ним не решались: Смеяну хранило слово белобожьего волхва и запрет старосты. Да и огромный пес тоже не вызывал желания заглядывать к Смеяне без нужды: не важно, со злыми намерениями или с добрыми приходили люди, свирепый пушистый зверь надрывался до хрипа, норовил укусить желтыми клыками, бесновался и завывал. Бажена он так и не принял, да и на саму Смеяну скалился волком.

— Зачем он тебе такой злобный? — бурчал Бажен. — Он всех вокруг задрать пытается, пошто ты его держишь?

— Что ж теперь, выгнать его? — пожимала плечами Смеяна. — Он же живой все-таки, а скоро холода. Думаешь, такого пса кто-то пожалеет да домой пустит?

И Бажен разулыбался: повезло ему с женой. Где еще такую добрую душу сыщешь?

* * *

Весной лучше не стало, заприметив Смеяну на улице, бабки-соседушки откровенно отворачивались и шли другой дорогой. Бажен понимал, почему, но сделать ничего не мог. Болота, окружавшие село, пытались отвоевать все больше плодородной земли, и с каждым годом все меньше людей отваживалось ходить вглубь: плавучие очаги незаметно подкрадывались к незадачливому путнику, и тропа, еще вчера такая надежная, сегодня могла принести погибель. То ли это болотницы с лешим лукавили, то ли природа-мать из-за чего-то разозлилась на селян.

Лишь Смеяна не боялась болот, могла уйти ранним утром и вернуться лишь с закатом.

— Там же важные травки, — разводила она руками. — Кто будет людей лечить, если не я? Такую череду и полынь, что мне нужна, только на болоте можно найти.

— А если сгинешь?

Смеяна не отвечала, только гордо вскидывала голову и становилась еще краше. Хоть мужи любили покладистых девиц, но Бажен любовался ею такой: знающей себе цену, смелой, ничего и никого не боящейся. Какие же красивые у них будут сыновья! Вот только не шли детишки. Весна сменилась летом и новой зимой, незаметно перекатилось солнце в новый год, а Смеяна так и не отяжелела. Сам Бажен и не думал, что стоит переживать, пока матушка не явилась к ним на порог в праздничном сарафане, подпоясанном красным расшитым кушаком.

— Я принесла дар невестушке, — сказала она нарочито радостно, но в глазах плескалось беспокойство. Бажен впустил мать в избу, Смеяна же, шуршавшая у печи, удивленно обернулась, замерла и, чуть погодя сообразив, поклонилась. Мать благосклонно кивнула и выставила на стол подарки — три, как велено богами.

— Сыночка, можешь выйти, не для твоих ушей разговор, — медово попросила мать. Смеяна, не отрывая взгляда от подарков, ухватила Бажена за руку.

— Не уходи, — пошептала одними губами. Бажен тут жа расправил плечи: никто не будет выгонять его за порог, как какого-то пса.

— Если дело важное, то я останусь. А по неважному ты бы не пришла, — он скрестился с ней взглядом, и мать, поджав губы, уступила.

— Вижу, что сами вы не справляетесь, — произнесла она, отдельно выделив слово «вы», но не отрывая глаз от Смеяны. — Посему освятила на капище дары в помощь.

На столе стоял свежий хлеб, обернутый в вышитый родовыми знаками рушник. Справа — кукла-зернушка, обряженная в свадебный платок, а слева — глиняных кувшин, расписанный схожими знаками.

— Пусть чрево твое будет плодородным, как земля, что родит пшено, а молоко для будущего сына будет сытным, как у лучшей коровы во всей деревне, — громко возвестила мать и, не дождавшись ответа от невестки, добавила. — Ждем дитяток в наш род, да поскорее.

Смеяна побледнела лицом, сглотнула. Бажен решил уж, что она ничего не скажет, но жена вдруг вздернула подбородком и ответила звонко, не страшась.

— То боги решают, а не я. Когда их благословение снизойдет на меня, тогда и разрешусь. Нет смысла мне в этом пенять, я здесь ничего не решаю.

Тут даже Бажен опешил: где это видано, чтобы невеста дерзила свекрови, к тому же в подобных вопросах? Свекровь-то в деторождении явно больше знает.

— Ты язык свой прикуси, — ответила мать с несвойственной ей яростью. — Мы тебя, сироту, в род приняли, обогрели. Мы не последняя семья в деревне, уважаемая и сытая. Радуйся, глупая, да не ропщи, а слушай и принимай всё, что мудрая женщина тебе говорит.

— Не ты меня выбрала, а Бажен, — Смеяна так зло сверкнула глазами, что муж чуть не отшатнулся. — Думаешь, я не знаю, что не люба тебе? Что ты громче всех про мою ведьмину суть кричала?

— Так может, поэтому детей у тебя и не водится? — материн спокойный тихий голос превратился в крик. — Говорят, ведьмы после родов силы лишаются, вот ты и не хочешь. Все в деревне знают, что нежеланное дитя можно полынной настойкой вытравить. А ты тут зелья свои варишь, чтобы дитя в чреве не зародилось!

— Может, это тебе, свекровушка, язык прикусить, — Смеяна сделала несколько тяжелых шагов вперед, да так, что мать невольно отшатнулась. — Уходи, родненькая, а то я тебя метлой вымету! Позора не оберешься.

— Сыночка, ты что же, позволишь ей это?

Бажен молчал. Мать, не дождавшись поддержки, метнула в его сторону разочарованный взгляд и вышла вон.

* * *

Коровы у матери сначала перестали доиться, а потом полегли одна за одной — мор, что царствовал в деревне прошлой зимой, снова собрал жатву. Мать ходила мрачной тенью, косилась на невестку, и, вторя ей, бабки-соседушки шептались и плевали через плечо. Но в божий день Смеяна гордо шла через капище, доказывая свою чистоту. Стойкий запах полыни и череды, которые Смеяна насушила для настоек, всюду преследовал её, будто ограждая от людской молвы и злобы.

И хотелось бы Бажену не обращать на все это внимание, но покой его покинул. Он злился на мать и на бабок-соседушек, а главное — на себя злился.

«Коровы эти, болота, травы… Ну глупости! Если я ей не верю, то какой же я муж?»

Вот только сомнение уже дало росток в сердце — как не дави, все равно лезет.

Едва Смеяна, улыбчивая и легкая, ушла с лукошком в болота, ноги сами понесли его к сараю с травами. Не то чтобы он раньше туда не заглядывал, было дело мимоходом. Смеяна никогда его не останавливала, даже пару раз просила что-то принести. Разве люди, что скрывают правду и живут зараз две жизни, будут так поступать?

Он зашел внутрь будто в первый раз. Ждал, что будет тревожно, неуютно, зябко. Но нет, внутри пахло вкусно и спокойно, как в материнской утробе.

«Глупости!» — повторил нежный утешающий голос в голове, и Бажен почти вышел прочь, как глаза зацепились за глиняные кувшины на полке. Он приоткрыл крышку и вдохнул: запах череды и полыни заполнил сарай. Мазь внутри была вязкой и ароматной; он бездумно зачерпнул и оставил след на запястье. Кожу закололо будто прошлогодними еловыми иголками, и блестящие искринки рассыпались по руке, не обжигая, но освещая все вокруг.

Он чуть не задохнулся от красоты, не в силах оторвать взгляд. И поэтому когда блеск кончился, Бажен невольно потянулся к мази снова.

— Что ты здесь делаешь?

Он испуганно обернулся. Смеяна стояла в дверях, в руках покачивалась пустая корзина. Её лицо, светлое, счастливое, неуловимо изменились, и Бажену стало не по себе, будто за шиворот насыпали снега.

— А ты? — он постарался спрятать блестящую руку за спину, но искры разлетались в разные стороны, освещая сарай.

— Что ты здесь делаешь? — повторила она тихо, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. — Суешь нос не в свои дела?

— Неужели ты правда… — прошептал он. — Но капище…

Она дернула ртом, оголяя зубы: скорее оскал, а не улыбка.

— А ты намажь поболее этой блестящей мази. Чуешь череду и полынь? Вместе они скрывают суть, даже богам не разглядеть.

Бажен невольно попятился; глиняные баночки звякнули, когда он уперся спиной в полку, на которой они стояли. Он бездумно качал головой: как можно было не замечать? Как можно было отказываться видеть?

— Зачем ты полез сюда? — сказала Смеяна устало. — Мы же хорошо жили. Ну подумаешь, нет детей.

— Но ты же ведьма, — он не сдержал удивленного вздоха. — Ты делаешь людям зло.

— Только плохим людям. Сплетникам. Лгунам. Подстрекателям.

— Но моя мать, пошто ты коров погубила!

— А чем она хороша? — Смеяна сдвинула брови. — Клеветать на приличную замужнюю девушку?

— Но… получается, что это не клевета, а истина…

Бажен смотрел на неё и не узнавал. Лицо было то же, но глаза будто сменились: черные, как ночная тьма, жестокие, как кусучий мороз.

— Ты скажешь кому-то?

— Н-нет, — ответил он и сразу понял: она знала, что это ложь.

«Я сильнее, нужно просто оттолкнуть её и выбежать вон. Главное вырваться и отправить весточку Ловчим. Уж они-то знают, что делать с ведьмой, уж они-то победят её».

Бажен едва успел сделать шаг, как в воздух взметнулась травяная пыль, окутывая его с ног до головы. Он зашатался, чихнул, а после все тело скрутило, а в глаза залилась ночная тьма.

Последнее, что он помнил, это запах полыни.

* * *

Пес встретил его у будки по-человечески умным взглядом, вставать не стал, лишь поднял голову.

«И как я раньше не замечал», — по кругу повторял Бажен, пытаясь идти на четырех лапах. Это только казалось легко, на деле он почему-то заваливался вперед, постоянно бороздя землю чувствительным холодным носом.

Первой ночи в собачьем теле не было конца. Звуки, сочные, будто осязаемые, грызли его с всех сторон: было слышно, как переговаривались люди в соседних дворах, как в лесу бродил бесстрашный кабан, как в избе возилась Смеяна. Бажен бы завыл, но тело не слушалось, чужое, жуткое само по себе. Ошейник натирал шею, тяжесть цепи тянула к земле.

— Познакомился с моим отцом? — спросила Смеяна поутру, принеся куриные кости на завтрак. В её вопросе не слышалось издевки, только спокойные факты. — Он так и не принял своей судьбы, вечно бросается на меня, норовит лицо откусить. Не понимает, глупый, что если я его выгоню, то в другом дворе он не приживется. Так что будь умнее. Хорошие псы живут дольше и счастливее.

Бажен ощерился, это получилось у него естественно. Смеяна же ухмыльнулась и ушла, больше ничего не добавив.

А дальше кутерьма дней стерла для него время.

Вот Смеяна, растрепанная и босая, бежит по улице, захлебываясь слезами. И соседи шепчут: «Утоп в болотах, утоп. Несчастная вдовушка, ой несчастная». Вот они вдвоем с матерью кричат друг на друга, а потом обнимаются, рыдая. Бажен рычит, надрываясь, но изо рта вырывается лишь хриплый лай, и опухшая от слёз мать кидает в него лапоть, чтоб затих.

Вот ложится первый снег, и Бажен, дрожа от холода и стыда, просится в дом, к теплу. Смеяна пускает, треплет пушистый загривок, и он чуть не стонет от этой редкого ласкового прикосновения. Перед тем, как закрылась дверь, он видит, как пушистые снежинки ложатся на загривок старого пса, оставшегося во дворе и повернувшегося к избе спиной.

Вот молодой мужчина с мечом и острым взглядом переступает через порог.

— Доброго вечера, — говорит. — Нам сказали, что у вас есть лечебные травы? Моего побратима ранило в бою с ведьмой, надо бы смазать чем-то, чтоб заживало лучше.

— Конечно, — Смеяна расплывается в доброжелательной улыбке. — Для Ловчих всё, что угодно. Кто же защитит нас от всякого зла, если не вы…

Бажен исходится лаем, но Смеяна лишь выкидывает его на мороз.

Звезды над мохнатой головой блестят насмешливо. А Ловчий, поклонившись хозяйке за помощь, уходит в ночь, не оборачиваясь.