Через

Дождь над городом был не водой, а жидкой тоской. Он не падал, а полз по стеклам небоскребов, как слепо́е, упрямое существо, смывая границу между днем и вечной, мерцающей ночью. В этой тоске, на сорок восьмом этаже корпорации «LineFind», возвышавшейся как алтарь холодного разума, стояла Сюзи Цуенс.

Она не была просто красива. Она была архитектурой. Линии тела — острые, дерзкие, вычерченные под линейку ярости и потерь. Очки в тонкой золотой оправе не скрывали, а подчеркивали взгляд — взгляд скальпеля, готового вскрыть ложь до кости. Ее платье, облегающее, цвета запекшейся крови, и леопардовая сумочка от «мадмуазель Аньес» — не роскошь, а доспехи. Последний шип в броне перед прыжком в бездну.

Против нее, за тонной полированного черного дерева, сидел Мэнч. Он был не человеком, а концепцией. Серый костюм, сливавшийся с серыми стенами, серым светом, струящимся из скрытых панелей. Лицо — тщательно выбритый ландшафт нейтральности. В его присутствии даже воздух казался отфильтрованным, стерильным, лишенным запаха жизни. Он был воплощением «безопасности», которая не защищает, а консервирует.

— Восемь лет, — голос Сюзи не дрожал. Он звенел, как туго натянутая струна, готовая разрезать тишину. — Восемь лет ваш алгоритм «Предельной Досягаемости» ищет моего сына. И находит ровно ничего. Но я нашла кое-что, господин Мэнч. Я нашла дыры. Чёрные, зияющие дыры в ваших отчётах. В тот день, 14 октября, не только Варвак исчез. Их было семеро. По всему городу. И те, кто… вернулся.

Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его броню равнодушия.

— Они вернулись не собой. Их глаза… это были не их глаза. Стеклянные. Пустые, как объективы камер. Они говорили языком ваших рекламных проспектов, спотыкались о собственные воспоминания, как о чужие вещи. Их походка была слишком правильной. Механической. Вы не вернули людей, Мэнч. Вы вернули… манекены. Сбойные модели. Где мой сын? Что вы с ним сделали?

Мэнч наклонил голову на едва заметный градус. Жест не живого человека, а сервопривода.

— Мисс Цуенс. «LineFind» выражает глубочайшие соболезнования в связи с вашей продолжающейся утратой. Однако, по не установленным до сих пор и, признаться, метафизически сложным причинам, возврат вашего сына в исходном, ожидаемом вами состоянии… невозможен.

Он сказал это так, будто констатировал сбой в погоде. Холод проник под кожу Сюзи, сменив огонь ярости на ледяной, абсолютный нуль.

— Невозможен, — повторила она, и в этом слове что-то сломалось. Сдержанность. Последний предохранитель. — Ты… оно… ты смеешь…

Она не кричала. Она зарычала. Звериный, первобытный звук, вырвавшийся из самой глубины материнского чрева. Ее стул с грохотом отлетел назад. Она рванулась через стол, когти пальцев целясь в это бесстрастное, серое лицо.

Мэнч не дрогнул. Он даже не моргнул. Из потолка, со щелчком скрытых механизмов, выскользнули тонкие щупальца полимерных ограничителей. Они мягко, но неумолимо обвили ее запястья, грудь, оттянули назад, как марионетку. В его глазах не было ни злорадства, ни страха. Только пустота протокола.

Сюзи вырвалась не силой, а животным извивом отчаяния. Она выбежала в лифтовой холл, потом на улицу, в объятия грязного, живого дождя. Дыхание рвалось из легких клубами пара. Руки тряслись, но не от страха. От адреналина чистой ненависти. Она рывком открыла свою люксовую сумочку, отодвинула помаду, ключи, духи с разбитым сердцем аромата. На дне, завернутая в черный шелк, лежала её собственная маленькая «невозможность».

Бомба. Не груда тротила, а элегантный диск размером с часы, с панелью из черного сапфира. «Гарантия ответа», как она ее называла. Она прилепила магнитное основание к стальной раме главного входа «LineFind». На сенсорной панели её палец вывел: 00:59… 00:58…

И тогда она услышала.

Сначала это был шёпот, вплетенный в шум дождя и далекого трафика. Потом четче. Голос. Мальчишеский, с той самой, невозможной сейчас, смешинкой в конце фразы.

— Мама…

Сердце Сюзи остановилось. Не метафорически. Оно замерло в груди ледяным комом, а потом ударило с такой силой, что потемнело в глазах.

— Варвак? — её собственный голос показался ей чужим, тонким, потерянным. — Сыночек? Это ты? Где ты? Иди к маме… это я, Сюзи… я…

Она забыла про бомбу. Про таймер, тикающий на 00:42. Голос вел её. Он лился не из здания, а из самого города, из щелей между плитами, из водосточных труб. Он звал её на «Люцшпиц». Тихая улочка-щель между двумя ветхими доходными домами, где когда-то процветал, а теперь умер магазин «Флэш-Память» — царство устаревших USB-накопителей.

Она бежала, спотыкаясь, не чувствуя под ногами земли. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. «Люцшпиц» была темной, как горло. Вывеска магазина болталась на одной цепи, поскрипывая. Голос был здесь. Прямо здесь. Он звучал уже не извне, а внутри её черепа, теплый и родной.

— Мама, я тут… я…

И тут голос оборвался. Не затих, а был перебит. Резким, сухим, не оставляющим сомнений звуком. Выстрелом с глушителем. Пффт.

Сюзи замерла. Мозг отказывался понимать. И в эту микроскопическую вечность непонимания сзади, из тени, где не должно было быть никого, шагнула Фигура.

Высокая, поджарая, закутанная в длинный плащ, от которого пахло старыми книгами, порохом и лондонским туманом. На голове — винтажная шляпа детектива, низко надвинутая. На глазу — монокль-лупа, искривлённое стекло которого отражало искаженное, полное ужаса лицо Сюзи. Из-под плаща мелькнула рука в перчатке.

Движение было молниеносным. На голову Сюзи накинули чёрный холщовый мешок. Мир погрузился в темноту и запах пыли. Её руки скрутили за спину чем-то холодным и тугим. Затем её собственный бомба-диск с магнитным щелчком прикрепили к её груди, поверх мешка. Она почувствовала легкую вибрацию — таймер перезапущен.

Незнакомец наклонился к её уху. Его голос был шелестом страниц, склеенных кровью.

— Расследование… началось.

Он отступил на шаг. Сюзи, связанная, ослеплённая, услышала лишь тихий, вежливый щелчок каблуков по брусчатке, удаляющийся.

И потом мир стал белым, оглушительным и окончательным.

Конец первой главы. Расследование, действительно, началось.