Черная лисица

Фермеру Пустышкину исполнилось сорок. Круглая дата, не круглая, а всё же — полжизни в наше время, если повезёт. И мужчина решил: пора.

Пора научиться водить машину.

Не то чтобы у него не было прав — были, полученные ещё в армии, скорее нарисованные даже — и за руль он садился редко. Обычно возили другие: родственники, наёмные работники, иногда соседи. А сам Василий всё больше в кабине трактора, да и то по полю, где не до правил. Однако внедорожник, огромный, чёрный, доставшийся от родителей, стоял в гараже и ждал хозяина.

— Боюсь, — честно сказал Пустышкин сестре Светлане по видеосвязи. — Сяду, а он… меня не послушается. Или я кого-то собью.

— Опять ты со свои «не послушается». Драконов еще вспомни…

Светлана жила в Германии, приезжала раз в год, но голос у неё был такой, что Василий сразу успокаивался. Сестра подумала, вздохнула и сказала:

— Не грусти. Я приеду. На две недели. Помогу.

Женщина приехала. С собой привезла немецкое спокойствие, твёрдость в голосе и упаковок коробок с вкусностями. Пустышкин встретил её на вокзале, обнял, и сразу стало легче.

— Начнём завтра, — сказала Светлана. — Пока Женьку проверю. Как они там со своими коровами и волкопсом.

Учились брат с сестрой каждый вечер. Светлана садилась рядом, командовала спокойно, чётко. Пустышкин потел, фыркал как морж, но слушался. Внедорожник, огромный как туча, послушно катил по пустым деревенским дорогам. К концу первой недели Василий перестал бояться. Ну, почти.

В тот вечер родственники ехали по тракту, возвращаясь с очередного урока. Смеркалось, солнце уже село, но ещё было светло. Пустышкин вёл медленно, осторожно, и вдруг — удар. Не сильный, скорее легкий толчок, но машина вздрогнула.

— Что там? — спросила Светлана.

— Не знаю, — Пустышкин остановился, вышел. Обогнул капот, заглянул под колёса. И увидел.

На обочине, на серой, апрельской земле, лежала лисица. Она не двигалась, шерсть свалялась, была грязной, почти чёрной. Василий подумал — сбил. Опустил голову, вздохнул.

— Надо убрать, — просто сказал фермер сестре, когда та вышла. — А то кто-нибудь поедет ночью, испачкает машину, мало ли.

— Она мёртвая? — Неожиданно спросила Светлана.

— Похоже.

Пустышкин надел перчатки, взял лису за хвост. И вдруг — она дёрнулась. Слабо, но явственно. Жива. Мужчина замер, потом осторожно, двумя руками, поднял её. Лисица висела, как тряпичная, но дышала. Глаза были закрыты.

— Жива, — проговорил Василий. — Давай в багажник ее, поехали домой. Там сожгу, пока едем — дойдет.

— К ветеринару надо! — неожиданно воскликнула сестра.

— Какому ветеринару? — огрызнулся Пустышкин, укладывая лису на мягкую подстилку, которая нашлась в багажнике. — У нас в селе ветеринар только для коров и коз. Да и лисиц никто не лечит. А если и полечит, то деньги надо платить. А я не буду за дикое животное…

Он сказал это с вызовом, хотя в душе уже понимал: будет. И деньги заплатит, и полечит, если надо. Просто страшно было признаться.

Светлана молчала. Родственники ехали медленно, и вдруг Светлана зависла в телефоне. Что-то искала, листала, переписывалась.

— Есть, — сказала женщина через несколько минут. — В тридцати километрах отсюда, в посёлке Берёзовка, живёт ветеринар. Пенсионер. Клаусс Блум.

Пустышкин фыркнул. Имя услышанное в час ночи его рассмешило.

— Ты ж не в Германии, Света. Нет тут никаких Клауссов. Есть… Таня Блум с такой фамилией, у неё пекарня. Я ей молоко продаю. А Клаусс — это папа, что ли? Санта клаус… Он уже давно умер, наверное.

— Не умер, — твёрдо сказала Светлана. — Я нашла его страницу в интернете. Он жив, работает, принимает животных. Поехали.

Пустышкин вздохнул, развернулся и поехал в Берёзовку.

Пекарня Тани Блум стояла на окраине, у самого леса. Обычный деревенский дом, только с большой вывеской «Bäckerei Blum». Василий и знать не знал как это читается. Думал Танька просто так повесила, в сериале видела или где. А так Пустышкин бывал здесь, заезжал за пирожками, когда возил молоко. Но в дом он никогда не заходил.

Сейчас они подъехали, заглушили мотор. На крыльцо вышла Таня — молодая женщина с светлыми косами и улыбкой во всё лицо.

— Василий Палыч! — удивилась она. — А вы чего так поздно?

— Тань, — сказал Пустышкин, вылезая из машины. — У нас тут… лисица. Сбил, кажется. Жива, но не шевелится. Света, сестра, говорит, отец у тебя ветеринар. Поможет? Я прошу прощения, если это…

Таня посмотрела на машину, на Светлану, которая уже открывала багажник, и кивнула:

— Поможет. Папа здесь. Проходите.

Пустышкин удивился. Он жил здесь шестнадцать лет. И не знал никакого Клаусса Блума.

В доме пахло хлебом и корицей. Василий навострил нос — пахнуло чем-то ещё — лекарственным, ветеринарным. Из кухни вышел старик. Высокий, седой, с умными, спокойными глазами. Он говорил по-русски с лёгким акцентом, но вполне понятно.

— Что у вас? — спросил он, подходя к багажнику.

— Лиса. Сбил. Кажется — Василий был обескуражен.

Старик осмотрел зверя, ощупал, посветил фонариком в глаза.

— Шок. Возможно, лёгкое сотрясение. Переломов нет, кровотечений нет. Думаю, воздушная подушка сработала — лисица отскочила от бампера. Не вы виноваты Василий, а она сама неудачно прыгнула.

— Вот тебе и Санта Клаус, — усмехнулся Пустышкин, глядя, как старик уносит лису в дом. — А я думал, выдумала ты все.

— Не выдумала, — улыбнулась Светлана. — Я научена, что тебя всегда что-то окружает.

Пока Клаусс осматривал лисицу, Таня накрыла на стол. Прибежали её дети — двое, мальчишки, шумные и любопытные. Увидев Пустышкина, заорали:

— Дядя Вася приехал! А молоко привёз? А пирожков хотите? А мы завтра в школу не пойдём, можно?

— Нельзя, — строго сказала Таня. — Но сегодня можно посидеть подольше.

Дети уцепились за Пустышкина, потащили его в комнату, показывать игрушки. Василий, вздохнув, пошёл. Он любил детей, хотя своих не было. Сам в душе был ребенком.

А Светлана осталась с Клауссом. Они говорили тихо, по-немецки. Пустышкин, возившийся с мальчишками, слышал обрывки — «Gehirnerschütterung», «vielleicht», «beobachten». Потом Клаусс вышел, кивнул:

— Всё будет хорошо. Нужно тепло, покой, вода. К утру оклемается.

Лисицу устроили в отдельной комнате, в ящике с мягкой подстилкой. Пустышкин заглянул — она лежала, свернувшись калачиком, и тяжело дышала. Шерсть была грязная, тёмная.

«Вправду чёрная, что ли?» — подумал Василий.

Под утро, когда дети уснули, а Таня и Светлана допивали чай, Пустышкин сидел на кухне и смотрел в окно. Таня подошла, положила руку на плечо, приложив палец к губам.

— Василий Палыч, — сказала девушка тихо. — Мы сегодня, наверное, наблюдали иные грани. Нас и наших родственников. Вы не думали?

— Какие грани? — не понял Пустышкин. — Его клонило в сон и даже драконы показались бы реальными.

— Ну, вы — фермер, животных любите, а боитесь водить. А тут — сбили лису, и поехали к нам. А мои мальчишки вас обожают, вот озвучили, что в школу не хотят. А папа мой — ветеринар, о котором вы и не знали. И сестра ваша, которая из Германии, нашла его через интернет. И всё сошлось. И лисица, может, не просто так.

— Не просто так, — почесал затылок Пустышкин. — Наверное.

Мужчина помолчал, потом добавил:

— А ведь лисица-то вправду чёрная. Я думал, грязная, а она вон какая. Редкая, наверное.

— Редкая, — кивнула Таня. — Мы её Черной и назовём.

Утром лисица очнулась. Она поела, попила воды и, пошатываясь, прошлась по комнате. Клаусс сказал, что через неделю будет как новенькая.

Пустышкин уехал, но на следующий день вернулся. Привёз материалы: сетку, доски, шифер. Вместе со старшим сыном Тани, Сашкой, они сколотили вольер. Небольшой, но просторный, с будкой, с ветками для лазанья. Черную выпустили туда. Лисица походила, понюхала, потом забралась в будку и уснула.

— Теперь она у нас жить будет? — спросил Сашка. — Мам?

— Если захочет, — сказала Таня. — Но вы её не трогайте. Кормите, поите, но дикая она. Может, уйдёт в лес.

Кто же уйдет от еды? Черная не ушла. Лисица осталась в вольере у пекарни. Привыкла к Тане, к детям, к Клауссу. Позволяла себя гладить, брала из рук кусочки мяса. И вольер не покидала — видимо, решила, что здесь безопасно.

Пустышкин приезжал иногда, привозил молоко, творог, смотрел на лису. Она уже не была грязной, шерсть отмылась, засияла глубоким, чёрно-серебристым блеском. Красивая. Необычная. Была в его жизни сперва странная белая лиса, а теперь черная.

— Редкая, — говорил Клаусс. — Чернобурка, но с сильной мутацией. Почти чёрная. Таких в наших лесах нет. Видно, сбежала откуда-то или родилась такой.

— Или родилась, — кивнул Пустышкин. — Много лис последнее время.

Василий научился водить. Права подтвердил, внедорожник слушался. Но сам Василий не слушался. Иногда бывало страшно.

— Привыкнешь, — успокаивала Светлана перед отъездом. — Водишь хорошо. А лисицы — они умные, они сами тебя видят.

— Видят, — вздыхал Пустышкин. — А я их — тем более. Но… Выскочит, и опять гуттен морген клаус…

Света только смеялась.

— Надо сильно постараться, чтобы нарваться на вторую такую.