Черная любовь

Предисловие:

«Женщины»— собственность семьи, они являются обменным товаром либо подарками и не имеют права выбора жениха»

Даже так я...влюбилась в мужчину, в которого не следовало.

Тогда моему счастью не было предела…

1879 год. Эпоха Мейдзи.

В те времена, когда шелка были тоньше, а слова — весомее, девушкам жилось непросто. Особенно таким, как я, дочери влиятельного аристократа Саигири Митухара, чьи владения простирались от изумрудных островов до шумных торговых путей. Моя судьба, как и судьбы многих девушек моего круга, была предрешена еще до моего рождения — выгодный брак, призванный укрепить семейное богатство и влияние.

Отец, с его вечно гладкой, как полированный камень, улыбкой, говорил о любви. Он говорил, что всё, что он делает, делается для моего блага, для моего будущего. Я кивала, улыбалась в ответ, но внутри меня зияла пустота. Его слова были лишь красивой ширмой, скрывающей холодный расчет. Я чувствовала это каждой клеточкой своего юного тела, шестнадцатилетней души, которая еще не успела очерстветь от жестокости мира.

Наша резиденция была рукотворным раем. Густая зелень, пруд с карпами кои, дорожки среди огненно-рыжих цветов и высокие деревья создавали оазис тишины. Воздух был напоен ароматами. Пение птиц нарушало эту идиллию, позволяя забыть о предстоящем браке и незнакомом женихе.

Но даже в этом раю время неумолимо текло вперед. Каждая прогулка по извилистым дорожкам, каждый взгляд на отражение в пруду был поводом для размышлений. Я мечтала. Мечтала о том, что, возможно, где-то там, за стенами этого сада, есть человек, который увидит во мне не просто приданое, не просто инструмент для обогащения семьи. Может быть, он будет готов играть эту роль — играть любовь на людях, но втайне, в те моменты, когда никто не видит, он будет ценить мою душу, мой смех, мои мысли. Может быть, он не будет пытаться заключить меня в золотую клетку, а даст мне крылья.

Шестнадцать лет – это возраст надежды. Возраст, когда даже самые мрачные предсказания кажутся не такими уж и окончательными. Я смотрела на карпов кои, на их свободное плавание в чистой воде, и думала: «Может быть, и я смогу найти свой путь. Может быть, я смогу найти свою свободу, даже если она будет лишь иллюзией, сотканной из слов и взглядов.»

— Сестрица! — донеслось издалека. Подхватив меня за руку, чтобы я не упала, она поинтересовалась:

— Что делаешь?

— Собиралась полюбоваться цветами, — ответила я, указывая на пышный сад.

— Что?! А разве не должна готовиться к смотринам? — удивилась она. В ее голосе звучала смесь удивления и… разочарования?

— В каком смысле? О чем ты? — спросила я, не понимая.

— Речь о предложении Хироси-самы. Он выбрал тебя, что, признаться, немного огорчает, — с грустью произнесла сестра, отпуская мою руку. Ее взгляд был опущен, и я заметила, как дрожат ее губы.

— Мико-чан, не вешай нос! — подбодрила одна из служанок, погладив ее по плечу. — С твоей красотой, известной всей округе, ты еще найдешь своего суженого!

— Я отклонила его предложение, — отрезала я, глядя прямо в глаза Мико.

— Что?! Как же так! Он ведь влиятельный человек в этих краях! Что ему не понравилось? — воскликнула сестра. — Хотя о тебе и говорят как о самой прекрасной девушке, правда ли, что отец намерен звать принца из-за границы? Ужасно от всей этой ответственности!

— Мне приятно осознавать, что на меня возлагают такие надежды. Я выйду замуж за того, кого выберет отец, — ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее. Я знала, что мой долг перед семьей превыше всего.

— Как жаль. Знаешь, для знатных семей политические браки — обычное дело, а вот простые люди женятся по любви. Даже завидно… Вот бы и мне выпал шанс связать жизнь с господином Хироси, — мечтательно произнесла Мико, глядя куда-то вдаль.

— Прекращай лицемерить и говори прямо, — предупредила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я знала, что за ее показной грустью скрывается нечто большее.

— Эти цветы… Столько внимания… Ты украла внимание отца, возлюбленного, предначертанного судьбой, всё забрала… Вырастила ко дню рождения отца, да? Садовник проболтался, — сестра приуныла, а служанки принялись ее утешать, шепча что-то на ухо.

— Краем уха слышала твою интересную беседу с гостем, удостоившим нас визитом, где ты говорила, что не взглянула бы на него, не будь у него статуса, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все кипело.

Мико вздрогнула, ее глаза расширились от удивления.

— Даже если я что-то не так поняла из вашего разговора, не вини меня в краже. Просто выбор пал не на тебя. — продолжила я.

Она подошла ко мне, ее лицо исказилось от злобы, и зашептала, чтобы служанки не услышали:

— Совсем не в курсе о мужчине, желавшем стать твоим мужем? Интересно, как долго ты выдержишь столько переживаний, ведь у тебя слабое здоровье. Надеюсь, ты помнишь служанку, убирающую твою комнату? Она поделилась с нами, что нашла там твою последнюю волю. Кажется, там было что-то вроде… — она не договорила, но ее взгляд говорил красноречивее всяких слов. Она намекала на мою слабость, на мою возможную скорую кончину, и наслаждалась этим.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было слишком. Я схватила ее за щеки, отчего она застыла, испуганно глядя на меня.

— Позволь прояснить кое-что, — мой голос стал жестче. — Предложение было желанием господина Хироси, мадам тоже поддержала этот брак, и выбирали не за красивые глазки. Неужели думаешь, что только мужчины смотрят на меня? Благородные дамы обращают внимание не меньше: поза, походка, манеры и голос… Я прекрасно знаю, как себя подать, и мои усилия окупаются.

— Не очень-то элегантно, — прошипела Мико, пытаясь вырваться из моих рук.

— Ах, у тебя на щеке был комар, пришлось прихлопнуть! — ответила я, и с этими словами я резко шлепнула ее по щеке.

— Что?! — опешила она, приложив руку к покрасневшей коже. В ее глазах мелькнуло не только удивление, но и страх. Она, кажется, впервые поняла, что я могу дать отпор.

— Слушай внимательно: пока ты прогуливала уроки и дурачилась, я усердно училась и оставалась красивой и культурной, думала о том, что могу сделать для семьи, и старалась быть ценной, – произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Записка, которую видела горничная… Мне показалось, это отличный способ внести свой вклад.

Ее губы скривились в кривой усмешке.

— Ха-ха, как грубо, – сказала сестра, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Я пожала плечами.

— Плевать, если хочешь задеть меня, но лучше позаботься о себе, – предупредила я.

Ее брови взлетели вверх.

— Что ты имеешь в виду? – спросила она, ее голос стал настороженным.

— Господин Хироси, возможно, и питал к тебе чувства, но мадам не одобрила бы этот союз. Да и к тому же, она не хотела… Ну знаешь… Если отбросить внешность, всё остальное в тебе готово пробить дно, – серьезно сказала я, глядя ей прямо в глаза. Я видела, как ее глаза расширяются от шока, как бледнеют ее губы.

— Что ты сейчас сказала?! – воскликнула она, ее голос сорвался на крик.

— Будь я на ее месте, не смогла бы предложить подобного человека для брака. Не представляю, как можно прожить всю жизнь с такой отвратительной личностью. Постарайся изо всех сил, – пояснила я, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается от тяжести сказанных слов, но я знала, что это необходимо.

Ее лицо исказилось.

— Как бесстыдно врать, чтобы пристыдить сестру! Я расскажу маме! – крикнула она со слезами и, развернувшись, бросилась прочь.

Я знала, что мой удар был сильным, возможно, слишком сильным. Но я также знала, что моя сестра жила в мире иллюзий, построенных на моей жертвенности и ее легкомыслии. Я не могла позволить ей разрушить то, что я так долго и упорно строила. Я сделала свой выбор, и теперь ей предстояло сделать свой. И я надеялась, что она найдет в себе силы, чтобы увидеть правду, какой бы горькой она ни была.

Мико, прекрасная и дикая, как цветок в тени, притягивала взгляды. Ее темное кимоно с высоким воротом и тугой пояс подчеркивали стройность, но строгость была лишь внешней. Аккуратно собранные темные волосы с белыми цветами обрамляли фарфоровое лицо с румянцем и глубокими, таинственными глазами. Очарование ее тонких губ было обманчивым.

За идеальной внешностью скрывалась натура, далекая от совершенства. Мико очаровывала, но часто против себя. Дисциплина ей чужда: она могла проспать, забыть поручение, увлеченная капризом. Ее дни были хаотичным танцем.

Утонченность, намекаемая внешностью, ускользала. Грациозная лишь по необходимости, в быту она была резкой и прямолинейной, не умея намекать и говоря, что думает, даже обидно. Манеры выдавали человека вне строгих правил.

Главный недостаток – отсутствие ответственности. Мико жила моментом, не думая о последствиях. Легкомысленно обещала, бросала дела ради нового. Ее обещания рассеивались, как утренний туман.

Что касается меня… То я страдаю от недуга, который стал моей тенью, моим проклятием. Мой левый глаз, некогда зеркало души, теперь стал источником невыносимой боли. При виде моего будущего мужа, этого человека, которого мне предначертано назвать своим супругом, он начинает болеть, пульсировать, а затем и кровоточить. Лекарь, с лицом, омраченным тревогой, предупреждает о возможной слепоте, о том, что мой мир может погрузиться во мрак.

Я всегда была гордостью нашей семьи, воплощением аристократической красоты. Моя кожа, бледная, как лепесток розы, всегда была предметом восхищения. Мои серые глаза, глубокие и выразительные, я умело подчеркивала красными тенями, придавая им загадочность и страсть. Ярко-красные губы, словно спелые ягоды, манили и притягивали. Темные волосы, уложенные в сложную прическу, украшенную алыми цветами и серебряными подвесками с красными деталями, подчеркивали мою уникальность. В одежде я предпочитала светлые тона, словно сотканные из лунного света, с изящной красной отделкой, которая, как мне казалось, символизировала мою невинность и одновременно скрытую силу.

Но теперь… Теперь эта красота обречена. Я чувствовала, как она ускользает, как песок сквозь пальцы. Любая болезнь, как говорят, превращает красоту в уродство. И, возможно, это к лучшему. Возможно, простые люди, те, кто не обременен титулами и богатством, счастливее нас, аристократов. Они женятся по любви, по зову сердца, невзирая на недуги, на несовершенства. Их любовь, закаленная испытаниями, становится крепче, истиннее. Я завидовала им. Завидовала их свободе выбора, их возможности любить и быть любимыми без оглядки на политические интриги и родословные.

Мой отец, человек добрый, но сломленный потерей, женился повторно вскоре после смерти моей матери при родах. Так в нашем доме появились новые лица, новые тени. Теперь нас четверо: я, Мико, дочь отца от второго брака, моя мачеха и несколько дальних родственников, чьи взгляды часто скользили по мне с нескрываемым любопытством или жалостью. Мое здоровье не всегда было таким хрупким. Болезнь пришла внезапно, в тринадцать лет, и врачи, с мрачной уверенностью, предрекли скорую слепоту. С тех пор каждый день стал борьбой за сохранение того, что еще оставалось.

Свадьба – залог женского счастья. Эта старая истина, казалось, пронизывала воздух в нашем доме, как невидимый яд. Поэтому зрелые дамы, чьи дочери еще не нашли своего места под солнцем, отчаянно боролись за сохранение браков в знатных семьях. Школа, куда отправляли юных девиц, была одним из таких мест, где эти невидимые битвы разворачивались за закрытыми дверями. Теперь я понимала поведение Мико, ее нервозность, ее попытки угодить всем. Ей предстояла такая же участь. Мне же, по иронии судьбы, выпала возможность выйти замуж без поступления туда, что, как оказалось, не было таким уж и благословением.

Однако моя мачеха ненавидела меня сильнее, чем Мико. Ее взгляд, всегда холодный и оценивающий, был направлен на меня с особой злобой. Она считала меня причиной одиночества своей дочери, тенью, омрачающей ее будущее. В ее глазах я была препятствием, которое нужно было устранить. И в этом жестоком мире, где каждый искал свою выгоду, единственным, кто не испытывал ко мне неприязни, был отец.

— Неужели девочки снова не поделили что-то? — раздался низкий мужской голос, когда я поднималась на веранду. Отец сидел в кресле, неторопливо курил трубку и рассеянно наблюдал за садом.

— Кто тебе сказал? — поинтересовалась я, опускаясь на колени рядом с ним.

— Садовник, — ответил отец, бросив на меня тёплый взгляд.

— Никто не ссорился, она просто начала проявлять непочтительность, и я сделала ей замечание, — пояснила я.

— Ха-ха, Мико стала очень капризной, — усмехнулся отец.

— Вечно испытывает моё терпение, — с иронией добавила я. Ей прощалось многое, что мне бы не сошло с рук.

— Аса, появился еще один кандидат… Сын одного моего хорошего друга. Молодой человек вроде достойный и воспитанный. Попытаешься встретиться с ним? — спросил отец.

— Он в курсе о моём состоянии? — спросила я, опуская взгляд. Мое состояние. Эвфемизмом мы называли болезнь. Я знала, что отец это слово презирал.

— Нет, — сухо ответил он.

— Ты не стал раскрывать мою тайну, потому что его семья не одобрила бы знакомство. Боюсь, я не оправдаю их надежд… — прошептала я, глядя на цветущий сад. Камелии, азалии, глицинии – все буйство красок, тщательно спланированное и поддерживаемое садовником, чтобы радовать глаз. Как и моя жизнь, тщательно спланированная и поддерживаемая отцом.

Отец посмотрел на меня, глубоко вдохнул табачный дым и продолжил:

— Без финансовой стабильности и высокого положения в обществе не получится обеспечить достойное лечение и беззаботную жизнь. К сожалению, моё время не бесконечно, чтобы всегда быть рядом и оберегать тебя. Ты, наверное, устала от моего давления по поводу замужества… Прошу, не сердись, ведь я желаю тебе только добра, — произнёс отец, но его слова звучали неискренне. В них чувствовалась холодная расчетливость, как в шахматной партии, где я была лишь пешкой. Этому лицемерию я научилась у него. Мне приходилось приспосабливаться к обстоятельствам и говорить то, что от меня ждут. У этого дома всегда есть свидетели. Садовник, слуги, даже стены, казалось, имели уши. — Благодаря репутации семьи Митухара и твоей божественной красоте мы получаем множество предложений. Рано или поздно найдётся мужчина, готовый стать для тебя опорой и полюбить всем сердцем, — закончил он, его голос был полон надежды.

Я почувствовала, как щеки заливает краска.

— Перестань, смущаешь… — прошептала я, отводя взгляд. Его слова были утешением, но в то же время они напоминали о том, чего я, возможно, никогда не смогу достичь.

— Аса, не верь врачам, болезнь обойдёт тебя стороной, я уверен, — убеждённо произнёс отец. Его вера была сильной, но я знала правду. Болезнь, эта невидимая тень, уже давно поселилась во мне, медленно, но верно отнимая силы.

В детстве он был моим щитом, моей защитой от всего мира. Он переживал за меня больше всех, и сейчас, когда я видела его заботу, мне было ещё больнее. Он хотел для меня благополучия, хотел, чтобы я нашла своё счастье, но как? Как найти человека, который полюбит меня, зная, что моя жизнь висит на волоске? Что он сможет взять на себя такое бремя?

— Мне нужно немного времени на размышления, — тихо сказала я, сжимая край своего кимоно. Ткань казалась холодной и чужой под моими пальцами.

— Прости, что совсем не учитываю твои чувства… — начал отец, и я почувствовала укол жалости к нему. Глупец. Он старался, как мог, но как объяснить ему, что его забота, его надежды лишь усиливают мою боль?

— Нет, всё в порядке! — поспешно ответила я, пытаясь скрыть своё смятение. — Кстати, можно мне ненадолго отлучиться в город?

Отец удивлённо поднял брови.

— Зачем?

— По одному важному делу! — воскликнула я, стараясь придать голосу как можно больше убедительности.

— Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — его глаза снова наполнились тревогой.

— Сегодня всё в порядке! Гого меня сопроводит! — попросила я, зная, что он не сможет отказать. Гого, мой верный телохранитель, всегда был рядом.

Отец усмехнулся, в его глазах мелькнул лукавый огонёк.

— Ха-ха, хитрая… Возвращайся сразу, как закончишь с делами, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней тревоги.

— Обещаю! — ответила я и, не дожидаясь дальнейших вопросов, поспешила собираться.

Моя жизнь, словно тщательно выверенный узор, требовала постоянного контроля. Каждый шаг, каждое слово, даже каждый вздох — всё было на виду, под пристальным взглядом тех, кто жаждал найти изъян в безупречной ткани моего существования. Но внутри меня жила другая потребность, тихая и неумолимая — потребность в уединении, в изоляции от этого шумного, суетливого мира. Мой глаз, мой единственный, всегда был скрыт повязкой.

Сегодняшний день был исключением. Я решила рискнуть, вырваться из золотой клетки, пусть и на короткое время. Одежда моя была скромнее обычного — простое кимоно с нежными цветами, без излишних украшений. Причёска — собранные в тугой узел волосы, ни единой выбившейся пряди. Незачем привлекать лишнее внимание, когда мой глаз и так требует изоляции.

Рядом со мной, как всегда, шагал Гого. Его массивное тело, его внимательный взгляд, его молчаливое присутствие — всё это было частью моей тщательно спланированной безопасности. Выезд в город для меня всегда был целой операцией, требующей подготовки, расчёта и абсолютной уверенности в том, что никто не сможет проскользнуть сквозь мою оборону.

Но вот мы здесь, на оживлённых улочках. Воздух был наполнен ароматами специй, свежей выпечки и чего-то неуловимо сладкого. Торговцы зазывали покупателей, демонстрируя свои товары — яркие ткани, блестящие безделушки, диковинные фрукты. Толпа бурлила, смеялась, разговаривала. И среди этого хаоса я чувствовала не страх, а удивительное, пьянящее чувство свободы.

— Я и не мечтала о возможности выйти в город! Как же это прекрасно! – воскликнула я, обращаясь к телохранителю, чье лицо, как всегда, оставалось непроницаемым.

— Да, это так, – отозвался он ровным голосом.

Его присутствие, хоть и призванное защищать, всегда напоминало мне о моей слабости. Но сегодня я была слишком взволнована, чтобы думать об этом.

— Тогда, может, я пока осмотрюсь здесь? – спросила я, указывая на ларек с вазами, чьи яркие краски манили меня издалека.

— Хорошо, я скоро вернусь, как только закончу с делами. Прошу, не уходите далеко, – попросил он.

— Ладно, – ответила я, стараясь скрыть свое нетерпение.

Он сделал шаг, потом еще один, и начал говорить, его голос звучал как наставление:

— Постарайтесь избегать солнца и не переутомляться. Если повязка ослабнет и вам станет плохо, скажите, я отнесу вас обратно в резиденцию на спине.

Его забота, хоть и искренняя, казалась мне излишней. Я не хотела быть обузой.

— Иди уже, куда тебе там велено, – поторопила я его, лишь бы не надоедал.

Он молча кивнул и ушел. Неужели он так сильно обо мне беспокоится? Я вздохнула и вернулась к вазам. Что же выбрать? Пионы такие яркие, значит, вазу лучше подобрать в персиковых тонах, и чтобы удобно было держать… Мысли о замужестве не покидают меня: найдется ли тот, кто примет мой недуг? Получит ли он благословение отца? Будем ли мы любить друг друга вечно? Ох, опять мои мечты разыгрались. Пора унять воображение. Кому я нужна с таким недугом?

Двадцать пятое июля, пять часов вечера. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в теплые, медовые тона. Я стояла у лавки на уже знакомой улице, наслаждаясь последними лучами дня и предвкушая прохладу вечера. Вдруг из переулка, словно тени, вышли трое крупных мужчин. Их появление было внезапным, бесшумным, и от этого еще более тревожным. Они быстро, слаженно окружили меня, отрезав пути к отступлению. Все, что я помню – это ледяное ощущение страха, сковавшее тело, и всепоглощающая беспомощность. Я попыталась закричать, позвать на помощь, но один из них тут же, с пугающей силой, закрыл мне рот рукой. Я почувствовала, как меня крепко схватили за руки и за ноги, словно мешок с картошкой, и через мгновение я оказалась в каком-то темном и тесном пространстве.

Меня куда-то несли, я слышала тяжелые шаги и приглушенные голоса, но не могла разобрать слов. Звуки были искажены, словно доносились сквозь толщу воды. Затем меня бросили на что-то твердое, и я почувствовала, как на мою голову надели мешок. Полная, непроглядная темнота окутала меня, лишив всякого ориентира. Я была в абсолютной изоляции, не зная, что происходит, где я и что со мной будет. Я пыталась кричать и звать на помощь, но грубая ткань мешка заглушала все звуки, превращая мои отчаянные попытки в беззвучные конвульсии. Я чувствовала, как мое сердце бьется все быстрее и быстрее, словно птица, запертая в клетке, а в голове крутились самые мрачные мысли о том, что же будет дальше.

Сколько времени прошло, я не знаю. Казалось, что прошла вечность. Часы, минуты, секунды – все слилось в одно тягучее, мучительное ожидание. Я не понимала, где я и что со мной будет. Я чувствовала себя такой одинокой и беспомощной, словно песчинка, затерянная в бескрайней пустыне.

Внезапно сырой, затхлый воздух ударил в ноздри, когда с моей головы сорвали грубую ткань. Мир вокруг был размыт, цвета и формы плыли перед глазами, но я сразу почувствовала холодный, пронизывающий взгляд. Страх, липкий и всепоглощающий, сковал меня, парализовав тело. Я была в каком-то сарае, это было ясно по запаху прелой соломы и земли, пропитавшему воздух.

Сквозь грубые, ржавые прутья решетки я увидела их. Мужчины. Их лица были скрыты в полумраке, но я чувствовала, как они разглядывают меня, словно диковинку, редкое животное, пойманное в ловушку. Их взгляды были тяжелыми, оценивающими, и от этого становилось еще хуже. Мой рот был завязан тугим узлом, слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик. Руки, связанные за спиной, ныли от напряжения, а волосы, растрепанные и спутанные, закрывали лицо, добавляя к моему беспомощному состоянию.

Но самым ужасным было не это. Без повязки, которая раньше прикрывала мой глаз, я чувствовала жжение. Оно начиналось где-то глубоко внутри, разливаясь по векам, усиливаясь с каждой секундой.

— Ох-хо-хо, настоящая леди! До чего изящна! — воскликнул один из бандитов, поднялся и обратился к другому: — Где Араи?

— Вон, вернулся, — указал тот в сторону.

Я обернулась на звук шагов. Скрип старых половиц всегда вызывал дрожь, но этот звук был другим – тяжелым, влажным, будто кто-то волочил что-то по полу. При тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно, было видно, что он весь в крови с ног до головы.

Его взгляд, лишенный всякого выражения, был направлен прямо на меня. Казалось, его глаза не замечали ничего вокруг, погруженные в какую-то внутреннюю бездну, полную лишь тьмы. В них не читалось ни гнева, ни боязни, даже намека на узнавание. Только всепоглощающая, леденящая пустота. Мое сердце замерло в груди. Оно перестало биться, словно парализованное внезапным ужасом.

Я ощутила нехватку воздуха. Комната словно наполнилась густой, удушливой атмосферой, пропитанной металлическим запахом и оттенком гнили, вызывающим отвращение. Я старалась не думать о его личности, не желая представлять, какие события могли привести к тому, что он стал таким обескровленным и безжизненным. Мой рассудок отказывался воспринимать увиденное, погружаясь в оцепенение.

Я не могла оторвать взгляда. Его облик навсегда запечатлелся в моем сознании, словно выжженный каленым железом. Существо, когда-то бывшее человеком, теперь представляло собой олицетворение кошмара. И в этом пустом взгляде я увидела отражение собственного ужаса, страха перед неизведанным, перед жестокостью и перед тем, что может скрываться за пределами привычного. Я не хотела знать, кем он был. Я просто хотела, чтобы он исчез.

— Эй, пойди умойся снаружи, весь чумазый! Закончил с делом? – спросил он, глядя на парня.

— Да, – коротко ответил он. Голос был юным, неожиданно спокойным.

— Ха-ха! Мы его целыми сутками пытались убить, а мальцу хватило одного дня! Не зря тебя называют легендой, теперь верю! Ладно, не собирался давать работу так скоро, но… Можешь прикончить девку? — сказал мужик, ткнув в мою сторону. — Клиент просил повременить с расправой, так что пока посторожи ее, а через девять часов убей, — сказал главарь банды и добавил: – Конечно, жаль, что от нее нужно избавиться. Мы бы могли хорошо заработать, продав такую красотку. Но в этот раз заказчик очень щедрый. Постарайся как следует, и получишь огромное вознаграждение.

— Ладно, — отозвался юноша.

— Эй, даже если у вас нет средств на куртизанок, это не повод насиловать девчонку! Этот парень вам костей не соберет, если только попробуете! — проорал главарь, и его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Все согласно закивали и пошли за ним, оставив меня наедине с моим палачом.

Я не видела его лица, но уже чувствовала его присутствие. Смерть, казалось, витала в воздухе, просачиваясь сквозь щели в стенах.

Он ополоснул лицо из ведра, стоявшего у стены, и стал выглядеть прилично. Он одарил меня легкой, почти робкой улыбкой, развернул конверт с онигири и, оказавшись за пределами клетки, присел на корточки.

Я, все еще не понимая, что происходит, вдруг осознала, что, глядя на него, больше не испытываю прежнего жжения, того животного страха, который парализовал меня. В его глазах не было ни похоти, ни жестокости, только… что-то похожее на сочувствие?

— Угостишься? – предложил он, протягивая мне еду. Его голос был тихим, почти шепотом. — Неужели ты чем-то провинилась, раз тебя собирались убрать?

Я отрицательно покачала головой. Слова застревали в горле, словно колючие ветки, не давая вырваться наружу. Страх сковал меня, превратив в безмолвную статую. Я не могла понять, почему он предлагает мне еду, почему улыбается, почему не убивает меня сразу.

Внезапно он поднялся. Его движения были плавными, как у хищника, но в них чувствовалась какая-то усталость, словно он нес на плечах тяжесть мира. Он наклонился ко мне, отворил скрипучую дверь. Его лицо оказалось совсем близко, и я впервые смогла разглядеть его черты. Они были резкими, словно высеченными из камня, но при этом обладали странной притягательностью. А потом я увидела его глаза. Один был лазурный, как чистое летнее небо, пронизанное солнечным светом. Другой – карий, глубокий и темный, словно бездонная пропасть, в которой можно было утонуть. Эти два цвета, такие разные, создавали завораживающий контраст, отражая, казалось, всю сложность его натуры.

Черные волосы, густые и непослушные, обрамляли его лицо. Одна прядь, непокорная, падала на лоб, скрывая часть его взгляда. На нем была мужская юката, когда-то, наверное, яркая, но теперь испачканная темными, засохшими пятнами крови. Они растекались по ткани, словно зловещие узоры. На поясе покоилась катана, ее рукоять была обмотана темной кожей, а лезвие, даже в полумраке, казалось острым, как бритва.

Я попыталась что-то сказать, но губы не слушались. Тогда он, словно прочитав мои мысли, осторожно, но решительно убрал повязку, которая закрывала мой рот. Грубая ткань, пропитанная чем-то липким, отступила, освобождая мои губы. Я могла говорить. Но что я могла сказать? Что я видела? Что я чувствовала? Слова все еще не находились, но теперь у меня была возможность их найти.

— Какая обворожительная девушка, бледная, словно тень… Ну что скажешь? — спросил он. Голос его был низким, бархатным, но с отчетливой стальной ноткой, которая заставила меня вздрогнуть.

— Я… Я ничего не делала! Уверена, я здесь по ошибке… Или… — запнулась я, пытаясь подобрать слова, которые могли бы его убедить. Но я знала, что это бесполезно. Моя бледность, моя дрожь — всё выдавало меня.

— Или что? — спросил он, его глаза, казалось, пронзали меня насквозь. В них не было ни капли сочувствия, только холодный расчет.

— Какое досадное стечение обстоятельств… Подозреваю, кто это мог устроить, но какая разница, если ты меня убьешь? Ты ведь не выпустишь меня просто так… — произнесла я, осознав всю серьезность положения. Слова вылетали из меня, как обрывки бумаги, уносимые ветром. Я была в ловушке, и это было не просто физическое заключение. Это была ловушка судьбы.

— Нет, конечно, моя задача — наказывать, а не спасать. Если предложишь больше денег, чем заплатили они, тогда отпущу, — заявил он и вышел из клетки. Его шаги эхом отдавались в тишине, оставляя меня наедине с моими мыслями и страхом.

Это явно мой шанс вырваться из жизни, которая мне ненавистна. Жизнь, где каждый день был борьбой, где я чувствовала себя пленницей собственных обстоятельств. С таким убийцей в союзниках не помешало бы попытаться сбежать. Если он был готов убить за деньги, возможно, он был готов и продать свою услугу тому, кто заплатит больше.

— Заключим сделку! Освободи меня, и я отдам тебе всё, что пожелаешь! — крикнула я, мой голос дрожал, но в нем звучала решимость. Я должна была рискнуть.

— Не верю, — отрезал он. — Твоё кимоно вряд ли сравнится с их гонораром, так что вынужден отказаться. Не работаю бесплатно.

В этот момент у проема стояли три огромных, грубых мужчины, его лица были искажены похотью. Один из них вырвал ключ из рук моего тюремщика с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Эй, придурок, дай ключ! — завопил громила, его голос был подобен рычанию дикого зверя.

Внезапно ворвавшись, они втроем с ноги открыли дверь. Холод пробежал по телу, глаз вспыхнул болью, почувствовала слезы, но это была кровь… Кровь потекла по щекам…

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Три силуэта, словно вырвавшиеся из ночного кошмара, заполнили проем. Их голоса, грубые и незнакомые, эхом отдавались в маленькой комнате.

— Не шуми, ладно? — произнес лысый амбал, не обратив внимания на кровь из моего глаза. Он схватил меня за плечо и стал грубо срывать кимоно, развязывать пояс.

— УМОЛЯЮ! НЕ НАДО! — закричала я.

— Всё точно будет нормально? Нам же велено было не своевольничать? — пробормотал мужлан в бандане.

— Идиот! Босс просто намекнул, чтобы юнец не зазнавался. Даже если у него все богатства мира, ему бы никогда не досталась аристократка. Да и она скоро отправится на тот свет! Плевать! — ответил второй лысый, схватив меня за руки так резко, что веревки порвались.

Унижение обжигало кожу, заставляя дрожать всем телом. В этот момент что-то внутри меня сломалось, и на смену отчаянию пришел гнев. Неистовый, всепоглощающий, он разлился по венам, наполняя силой, о которой я и не подозревала.

Я не помнила, как это началось. Только ощущение грубых рук, рвущих мою одежду, и злобные, насмешливые голоса, звучащие как приговор. Они были сильны, их было много, и я чувствовала себя загнанной в угол, беззащитной. Но гнев не дал мне сдаться.

В отчаянии я схватила зубами руку одного из них, вцепившись в пальцы с такой силой, что почувствовала хруст кости. Он взвыл, отшатнувшись, и в этот миг я почувствовала, как мои пальцы нащупали что-то твердое и острое в моих волосах. Кандзаши. Мое единственное украшение, которое теперь стало моим спасением.

Я выдернула его с завязанными руками, ощущая, как острый конец царапает кожу головы. Не раздумывая, я метнулась к другому, тому, кто стоял ближе всех, с издевательской ухмылкой на лице. Я вонзила кандзаши в его шею, чувствуя, как оно входит глубоко, встречая сопротивление.

Хлынула кровь. Горячая, густая, она забрызгала мою одежду, мои руки. Он зашатался, схватившись за рану, его глаза наполнились ужасом и непониманием. А я… Я стояла, тяжело дыша, с кандзаши в руках, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Гнев еще не утих, но к нему примешивалось что-то новое – осознание того, что я смогла. Смогла дать отпор.

— Ах ты, чертова сука, скрутите ее! Закончим дело! — крикнул лысый.

Я уже не слышала их криков. Только приглушенный гул, как от далекого роя пчел. Чувствовала, насколько мир несправедлив. Как легко сломать человека, как быстро растоптать его достоинство. Пусть уж лучше этот парень меня изрубит. Пусть это будет быстро и безболезненно. Пусть это станет концом моего позора, концом моей боли. Жаль только, что моя жизнь никому не принесла пользы, уйду, не оставшись ни в чьем сердце…

— Послушайте, мне было сказано изрубить всех, кто прикоснется к девушке, — произнес парень.

— Че? Заткнись! — взревел лысый бандит.

— Пора начинать? — спросил убийца сам у себя.

— Заткнешься уже наконец! Не зазнавайся благодаря полученному прозвищу, такой храбрый, рискни здоровьем! — кричал лысый.

Резкий звук рассекаемого воздуха пронзил тишину, заставив меня вздрогнуть. Секундой позже что-то тяжелое с глухим стуком упало на пол. Я инстинктивно отшатнулась, и в тот же миг хлынула кровь.

Когда я смогла проморгаться, мое сердце замерло. Лысый, тот самый, что стоял напротив меня с угрожающим блеском в глазах, теперь смотрел на меня с ужасом. Его правая рука, еще недавно сжимавшая мое тело, теперь, пульсируя, лежала возле меня, словно отвратительный окровавленный трофей.

Не успела я осознать произошедшее, как раздался второй звук лезвия, еще более резкий и свистящий. Снова кровь, на этот раз более обильная, фонтаном вырвалась из тела. Бандит в бандане, тот, что пытался держать меня, теперь корчился на полу, его левая нога, отсеченная почти у бедра, беспомощно дергалась, оставляя кровавый след на деревянном полу.

— Я буду отрезать по конечности каждому, кто прикоснется к девушке, — объявил парень.

— Но мы еще ничего не сделали… — прохрипел лысый бандит.

Голова пульсировала, отдаваясь тупой болью в висках. Я чувствовала, как дрожат колени. Вокруг царил полумрак, лишь тусклый свет пробивался сквозь прутья клетки, освещая кровавые брызги на стенах. Не думая, я рванулась вперед. Заколка, острое лезвие, вонзилась в его шею. Он захрипел, его глаза расширились от удивления, а затем закатились. Кровь хлынула, окрашивая стены клетки в багровый цвет. Мужчина в бандане упал, его тело безвольно обмякло.

Лысый, тот, что стоял рядом, испуганно отшатнулся. Его лицо, до этого злое и самодовольное, теперь исказилось страхом. Он бросился бежать, его шаги затихли в темноте.

Мое белое кимоно с нежными цветами теперь было залито кровью, превратившись в кровавое пятно. Боль пронзила мое тело, но я не обращала на нее внимания. Мое лицо, наверное, было искажено от боли и ярости, но я не видела своего отражения.

— Твой глаз изменил цвет… — заметил парень. Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем чувствовалась какая-то странная, необъяснимая сила.

— Что насчет сделки? Убей меня сейчас или обручись со мной, и ты получишь все, что захочешь! — закричала я, мой голос сорвался на хрип.