Черная нить

Старший лейтенант Денис Кравцов полагал, что видел всё. Чеченские засады на горных дорогах, ночные бои в Грозном, мины-растяжки, спрятанные в телах убитых — война успела научить его одному: никогда не расслабляйся. Но когда он перешагнул бетонный блокпост с табличкой «Стоп! Зона ограниченного доступа» и ступил на асфальт шоссе, ведущего в Северск-23, он понял, что прежний опыт ничего не стоит.

Тишина здесь была особой. Не той, что бывает в горах перед рассветом, когда даже ветер замирает в уважении к смерти. Здесь тишина давила на уши, словно вата, и пахла сладковатой химией, от которой першило в горле.

— Товарищ старший лейтенант, а чего это трава такая зелёная? — спросил рядовой Егорцев, самый молодой в группе, паренёк с Курска, только закончивший срочку и перешедший на контракт в группу Кравцова.

Кравцов посмотрел на обочину. Действительно, трава — яркая, сочная, будто майским утром, хотя на календаре значилось двадцатое октября. Рядом с ней, в кювете, лежал остов «жигуля», проржавевший насквозь, с обгоревшим салоном. Жизнь и смерть переплелись здесь в немыслимом танце.

— Аномалия, — коротко ответил Кравцов, хотя сам не до конца понимал, что это слово значит. — Не отставай.

Их было семеро. Лучшие из разведвзвода: старшина Воронцов — ветеран, прошедший Афган, молчаливый и надёжный, как скала; сержант Бойко — снайпер, литовец по паспорту, но русский душой; радист Петренко, по прозвищу Писарь, потому что до службы в армии учился на филолога; два брата-близнеца Ковалёвы, которых,наверно, даже мать не могла различить — и Егорцев, зелёный,но уже опытный боец.

Семь человек против города, который сошёл с ума.

— Красиво тут, — заметил Бойко, когда они вышли к окраинам. — В смысле, жутко, но красиво.

Солнце клонилось к закату, и его лучи играли в стёклах многоэтажек, превращая мёртвый город в гигантский витраж. Где-то в центре, над заводскими трубами, небо пульсировало слабым фиолетовым светом — та самая трещина, о которой шептались на Кордоне. Говорили, что она видна даже днём.

— Любуйся, пока цел, — буркнул Воронцов. — Моя бабка ворожила. Говорила: если место тихое — значит, затаилось.

— А если громкое? — спросил Егорцев.

— Если громкое — беги.

Они вошли в жилой квартал, когда начало смеркаться. Хрущёвки стояли ровными рядами, словно солдаты на параде, только вместо знамён из окон свисали клочья обоев да сохранённая ветром тюль. Кравцов подал знак — привал вон в том дворе, с двумя подъездами и детской площадкой.

Площадка встретила их скрипом.

Качели, обычные советские качели. Они раскачивались сами по себе, мерно, словно под чьей-то невидимой рукой. Кравцов подошёл ближе. На сиденье, аккуратно посаженная, сидела кукла — пупс в полинявшем розовом платье, с выгоревшими на солнце волосами.

— Игрушки, — тихо сказал один из Ковалёвых. — У меня сестра дома с такой играла. Только эта выглядит новее.

— Не трогай, — остановил его Кравцов, хотя рука уже тянулась. — Всё, что здесь лежит, лежит не просто так.

Они заняли первый этаж в подъезде напротив. Воронцов с Бойко выставили наблюдение, Ковалёвы проверили подвал — чисто, только старые лыжи и банки с соленьями, оставленные кем-то в спешке. Егорцев развёл сухой спирт, вскипятил воду в котелке.

Ночь опустилась на Зону внезапно, как занавес в театре.

Кравцов не спал. Сидел у окна, заклеенного газетами, и смотрел на улицу. Где-то далеко завыли, звук был низкий, гортанный, словно у зверя болело горло. В ответ ему заскрипели качели. Кукла всё так же сидела на сиденье.

— Товарищ старший лейтенант, — раздался шёпот Егорцева. — А может, они не злые?

— Кто?

— Ну, эти... которые тут водятся. Может, они просто не понимают, что мы люди? Или понимают, но бояться?

Кравцов усмехнулся в темноте. Молодость — прекрасная вещь. Она ещё верит, что все можно решить миром и любовью.

— Спи, Егорцев. Завтра тяжелый день.

Он сам не знал, как близок был к истине.

Часовым встал Воронцов. Опыт Афгана научил его: не кури на посту, не смотри на луну, слушай. Слушай ночь. Ночь скажет всё, что нужно.

И ночь сказала.

Сначала ему показалось, что ветер погнал по асфальту пустую консервную банку. Потом он понял: ветра нет. А звук есть. Кто-то или что-то двигалось со стороны грузовика, брошенного посреди двора.

Воронцов вскинул автомат.

— Стоять, — тихо, но твёрдо сказал он. — Кто идёт?

Тишина. И вдруг — рывок.

Из-под грузовика вылетело нечто, чему не место в этом мире. Собака, но без кожи. Розовые мышцы, белые сухожилия, глазницы без глаз, рот, полный острых зубов, которыми не положено быть у простого пса. Оно двигалось на четвереньках, быстро, как ящерица.

Воронцов успел выстрелить.

Пуля прошила тварь, отбросила назад, но та вскочила снова и бросилась на него. Подоспевший Кравцов начал стрелять длинными очередями — раз, другой. Оба стреляли почти в упор, пока автоматы не щёлкнули пустыми магазинами.

Тварь упала и затихла.

— Жив? Не ранен? — Кравцов наклонился над Воронцовым.

Старшина дышал. На рукаве куртки темнела кровь — тварь всё-таки достала его когтями, но рана была лёгкой, царапиной.

— Я ж говорил, бабка ворожила, — выдохнул Воронцов, морщась от боли. — Тишина — значит, затаилось.

Егорцев стоял, вцепившись в автомат побелевшими пальцами. Он смотрел на труп чудовища, и губы его шевелились беззвучно.

— Это... это была собака?

— Была, — ответил Кравцов, меняя магазин в автомате. — Когда-то. Теперь нет. Запомните все: здесь стрелять на поражение без предупреждения. Не думайте, кто перед вами. Думайте о том, чтобы остаться в живых.

Они не спали до рассвета. Сидели в кругу, прислушиваясь к каждому шороху. А качели во дворе скрипели всю ночь, и кукла в розовом платье всё так же сидела на сиденье, словно ждала хозяйку, которая никогда не вернётся.

Когда солнце поднялось над хрущёвками, Кравцов посмотрел на карту. До городской больницы, где ждали учёные, оставалось километра три. Три километра по мёртвому городу, где за каждым углом могло таиться что-то, чему нет имени.

— Взвод, подъём, — скомандовал он. — Нас ждут великие дела.

Егорцев удивлённо поднял брови.

— Великие, товарищ старший лейтенант?

— А ты как думал? — Кравцов подмигнул, затягивая ремень автомата. — Мы сейчас в таком месте, куда и разведка боем не совалась. Вернёмся — хоть книжки пиши. Главное — вернуться.

Они вышли из подъезда. Солнце золотило верхушки деревьев, и птицы — откуда-то здесь взялись птицы — заливались на все голоса.

Городская больница встречала их запахом карболки и ещё чего-то сладкого, приторного, отчего у Егорцева сразу заслезились глаза. Трёхэтажное здание из красного кирпича с высокой аркой главного входа напоминало скорее дворянскую усадьбу, чем лечебное заведение — видно, в прежние времена архитекторы старались не только для пользы, но и для красоты.

— «Городская больница №2», — прочитал Бойко вывеску над входом. — «Имени Семашко». Интересно, сам товарищ Семашко знал, куда его имя попадет?

— Знал бы — перекрестился, — буркнул Воронцов, потирая перевязанную руку. Рана ныла, но старшина держался молодцом.

Кравцов подал знак — рассредоточиться. Ковалёвы ушли влево, Бойко с Петренко — вправо. Сам он с Воронцовым и Егорцевым двинулся прямо, к распахнутым дверям приёмного покоя.

Внутри было сумрачно и сыро. Кафельный пол местами вздыбился, словно его подрыли снизу, сквозь трещины пробивались бледные ростки — без листьев, одни стебли, тянущиеся к свету. Регистратура с разбитым стеклом, каталки, сдвинутые в угол, на одной из них — брошенный халат, аккуратно сложенный. Словно врач вышел на минуту и забыл вернуться.

— Красиво жить не запретишь, — раздался голос сверху.

Кравцов вскинул голову. На галерее второго этажа, перегнувшись через перила, стоял человек в грязном халате поверх камуфляжной формы. Лицо скрывал противогаз с затемнёнными стёклами, но голос звучал молодо и даже весело.

— Бросай оружие, пришелец, — продолжал человек. — Шучу. Не бросай. А то у нас тут завелись твари, которые не любят вежливых. Вы кто?

— Старший лейтенант Кравцов, внутренние войска. Приказ — найти группу «Легаты-7».

— Опоздали, лейтенант, — человек на галерее развёл руками. — «Легаты» уже не легаты. Поднимайтесь, не бойтесь. Мы не кусаемся. Пока.

Из боковых дверей вышли ещё двое — тоже в камуфляже и противогазах. Оружие держали стволами вниз, но пальцы лежали на спусковых крючках. «Наследие», вспомнил Кравцов инструктаж в штабе. Бывшие учёные, не пожелавшие эвакуироваться. Или не сумевшие.

— Проводите нас к старшему, — приказал Кравцов, не опуская автомата.

— А старший сам придёт, — ответил весёлый. — Вера Владимировна уже знает о гостях. У нас тут, знаете ли, глаза и уши повсюду.

Он постучал пальцем по противогазу. Из-за стёкол донёсся приглушённый смех.

Вера Владимировна оказалась женщиной лет сорока с лишним, с острыми чертами лица и глазами такого светлого оттенка серого, что казались почти белыми. Противогаза она не носила — только тонкую марлевую повязку, сползшую на подбородок. Сидела в бывшем ординаторском кабинете, за столом, заваленным бумагами, и пила чай из химической мензурки.

— Чай, — перехватила она взгляд Кравцова. — Настоящий, индийский, со слоном. Трофейный. Угощайтесь.

Кравцов отказался. Воронцов за его спиной едва заметно повёл стволом, осматривая углы.

— Группа «Легаты-7», — без предисловий начал Кравцов. — Пятеро гражданских. Вошли в город три дня назад. Последний сеанс связи — из этой больницы.

— Были, — кивнула Вера Владимировна. — Все пятеро. Хорошие ребята, жалко. Особенно аспирант Володя — стихи писал. Про наш город. Представляете?

Она вздохнула и поставила мензурку на стол.

— Они пошли в подвал. В морг, если быть точной. Там, по нашим данным, должен был лежать интересный экземпляр. Не мутант, а, скажем так, продукт взаимодействия биологической ткани с аномальным полем. Володя хотел его описать. Он всё хотел описывать, бедный мальчик.

— И что случилось?

— То, что обычно случается с теми, кто недооценивает Зону, лейтенант. Они спустились вниз, и оттуда донеслись звуки. Нет не крики, нет. Кричать они не успели. Просто звуки — чавкающие, мокрые. А потом тишина.

Вера Владимировна подалась вперёд, и в её глазах блеснуло что-то странное — не боль, не печаль, а скорее азарт охотника.

— Но диски с записями остались. Они вели съёмку. Всё, что видели, снимали на камеру. Если вы спуститесь вниз, принесёте мне эти диски — я скажу, где искать остальное. У них было задание не только наблюдать, но и собирать образцы. Образцы они тоже несли с собой. Должны были нести.

— А что внизу? — спросил Кравцов.

— А внизу теперь живёт наш новый знакомый. Мы зовём его «Топливовоз». Представляете, был человек — стал приложение к кислородному баллону. Сварщик, кажется, с местного завода. Теперь он не любит гостей. И плохо горит, кстати. Мы пробовали.

Она сказала это таким тоном, словно речь шла о неудачном эксперименте на кухне.

— Зачем вам диски? — вмешался Воронцов. — Сами спуститься боитесь, а чужих посылаете?

— Милый мой, — Вера Владимировна улыбнулась старшине почти ласково. — Мы здесь занимаемся наукой. А наука требует жертв не только от учёных, но и от военных. Так уж исторически сложилось. К тому же я вам даю охрану. Мои мальчики пойдут с вами. Покажут дорогу.

— Ваши мальчики, — хмыкнул Воронцов. — Те, что в противогазах?

— А вы не носите, если не хотите, — пожала плечами профессор. — Только учтите: внизу плесень гуще. Она через кожу въедается. Ваш боец уже поцарапан, я вижу. Ему бы вообще здесь остаться, чайку попить.

Воронцов непроизвольно дёрнул рукой.

— Я в порядке.

— Посмотрим, — загадочно ответила Вера Владимировна. — Ну так что, лейтенант? По рукам? Вы мне диски — я вам направление к лагерю группы. И, кстати, «Топливовоза» заодно уберёте. Он нам мешает. В подвале раньше склад реактивов был ,теперь не подобраться .

Кравцов посмотрел на своих. Бойко чуть заметно кивнул — мол, выбора нет. Петренко развёл руками — связь с Кордоном всё равно не работала. Ковалёвы синхронно пожали плечами.

— Идём, — сказал Кравцов. — Но если это ловушка...

— Если бы мы хотели вас убить, — перебила Вера Владимировна, — вы бы уже лежали в вестибюле, и Егорцев, кстати, очень вкусно пахнущий. Не обижайтесь, молодой человек, это комплимент. Плесень любит молодых. Они сочные.

Егорцев побледнел, но промолчал.

В подвал вела широкая лестница с металлическими перилами, крашенными белой эмалью. Теперь эмаль облупилась, перила покрылись ржавчиной, а ступени — чем-то скользким, похожим на слизь. Свет фонарей выхватывал из темноты кафельные стены, закрытые двери с табличками «Рентген-кабинет», «Физиотерапия», «Морг — посторонним вход воспрещён». Последняя табличка висела криво, и кто-то пририсовал к ней углём весёлую рожицу.

— Чувство юмора у местных, — заметил Бойко.

— Это Володя рисовал, — сказал один из провожатых, тот самый весёлый. — Перед тем как спуститься. Мы ему говорили: не надо, Володя, плохая примета. А он: «Ребята, мы же учёные! Учёные не верят в приметы».

— И где теперь ваш Володя? — спросил Егорцев шёпотом.

— Там, — провожатый мотнул головой в сторону двери морга. — Частично.

Дверь морга была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и тем самым сладковатым запахом, только в сотню раз сильнее. Кравцов жестом приказал готовиться. Ковалёвы встали по бокам от двери, Бойко замер в десяти шагах, вскинув снайперскую винтовку. Петренко держал фонарь, направляя луч в щель.

— Толкаем на раз-два, — скомандовал Кравцов. — Раз.

Два.

Дверь распахнулась, и свет фонарей залил помещение морга. Столы с эмалированными покрытиями, пустые. Вдоль стен — ячейки для тел, большинство открыты, из некоторых свисают тряпки, похожие на одежду. В центре, на полу — лужа чего-то чёрного, въевшегося в кафель.

— Чисто, — выдохнул Ковалёв-старший.

— Не чисто, — поправил Воронцов. — Слышите?

Звук шёл из дальнего угла, где тёмный проём вёл ещё глубже, в подсобные помещения. Тяжёлое, ритмичное дыхание — или не дыхание, а сипение, с присвистом.

— Выходи, выходи, — запел весёлый провожатый дрожащим голосом. — Мы к тебе с добром, с миром...

— Заткнись, — рявкнул Кравцов. — Освещайте проход.

Они двинулись вперёд. За проёмом оказался коридор, заваленный ящиками и какими-то железными бочками. И в конце этого коридора — Оно.

«Топливовоз» не был похож на Слепыша, с которым они дрались прошлой ночью. Тот хотя бы пытался быть человеком. Этот... этот был человеком только наполовину. Верхняя часть — туловище, руки, голова — ещё сохраняла человеческие очертания, хотя кожа на лице оплыла, как воск, и глаза смотрели в разные стороны. А вот ниже пояса начиналось нечто иное. Вместо ног — вросший в плоть промышленный баллон, ржавый, с вентилем, из которого сочилась жидкость. От баллона тянулись трубки, впивающиеся в бёдра твари, словно щупальца.

— Ох ты ж, — выдохнул Егорцев.

Тварь повернула голову. Глаза — один смотрел на Кравцова, второй уставился в потолок — заморгали. Изо рта вырвался звук, похожий на сиплый смех.

— Идите сюда, — просипело оно. Человеческим голосом. Почти. — Идите... Я вас... обниму...

— Огонь! — заорал Кравцов.

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве ударил по ушам. Тварь дёрнулась, из неё брызнула чёрная жижа, но баллон — баллон только зазвенел, как колокол. Пули рикошетили от металла, визжали, уходя в стены.

— Не по баллону! — закричал Воронцов. — Не стреляйте баллон!

Тварь двинулась на них. Медленно, переваливаясь с боку на бок, но неумолимо. Из вентиля с шипением повалил пар. Запахло газом.

— Отходим! — скомандовал Кравцов. — Все назад, в коридор!

Он понял, что сейчас произойдёт. Если баллон рванёт здесь, в тесноте подвала, их просто размажет по стенам. Нужно выманить тварь туда, где есть пространство для манёвра.

— Петренко, свети! Ковалёвы, прикрывайте!

Они побежали назад, к лестнице. Тварь — за ними. Медленная, но, когда она наклонялась вперёд, то скорость возрастала. Егорцев споткнулся о ящик, упал. Тварь нависла над ним, разевая рот, полный обломанных зубов.

— В сторону! — рявкнул Кравцов, вскидывая автомат.

Он выпустил длинную очередь в лицо твари. Та зашаталась, отступила на шаг, давая Егорцеву возможность вскочить и рвануть к лестнице. Но взгляд её — один глаз всё так же смотрел на Кравцова — стал осмысленным. Почти человеческим.

— Ты... — просипела она. — Ты тоже... сваришься...

— Посмотрим, — ответил Кравцов, пятясь к лестнице.

На ступенях их ждали провожатые. Весёлый махал рукой:

— Быстрее! Быстрее! Мы тут гранату приготовили!

— Дурак! — заорал Воронцов. — От гранаты баллон рванёт — весь подвал сложится!

— А от чего не рванёт?

— От пули в башку! Лейтенант, давай заводи её на лестницу, а я сверху...

План родился за секунду. Воронцов с двумя бойцами поднялся на площадку первого этажа, готовясь встретить тварь сверху. Кравцов с Егорцевым остались внизу, дразня её, как тореадоры быка.

— Эй, друг! — крикнул Егорцев, размахивая фонарём. — Иди сюда, иди! Тут вкусно!

Тварь заревела и рванула вперёд. Баллон загремел по ступеням, высекая искры. Кравцов затаил дыхание — если подожжет газ….

Но тварь уже была на лестнице. И тогда сверху ударил Воронцов. Длинная, прицельная очередь вошла точно в затылок. Тварь дёрнулась, запрокинула голову и начала заваливаться назад, увлекая за собой баллон.

— Берегись! — заорал Кравцов, хватая Егорцева за шиворот и швыряя в боковой проём.

Тварь рухнула, баллон ударился о ступени и — не взорвался. Только жалобно зашипел, выпуская остатки газа в пустоту.

Наступила тишина, оглушительная после стрельбы.

— Живы? — спросил Воронцов сверху.

— Вроде, — откашлялся Кравцов, поднимаясь. — Егорцев?

— Я тут, товарищ старший лейтенант... — донёсся дрожащий голос из темноты. — Кажется, я штаны теперь стирать буду долго.

Весёлый провожатый заливисто рассмеялся. Эхо заметалось по подвалу, и даже Воронцов не сдержал усмешки.

— Ищите диски, — приказал Кравцов, отряхиваясь. — И побыстрее, пока тут ещё кто-нибудь не проснулся.

Диски нашли в морге, в одном из ящиков для тел, бережно упакованные в герметичные пакеты. Рядом валялись остатки снаряжения группы «Легаты-7» — разбитая видеокамера, обгоревший блокнот, чья-то полевая сумка с надписью «Володя».

— Забираем, — Кравцов сунул диски в рюкзак. — Уходим.

На выходе из подвала их ждала Вера Владимировна. Она стояла на крыльце, заложив руки за спину, и смотрела на небо, где медленно гасли фиолетовые сполохи.

— Слышала стрельбу, — сказала она. — Много шума. Но вы справились. Я не сомневалась.

— Диски здесь, — Кравцов похлопал себя по куртке. — Где группа?

— А группа ждёт вас на стадионе. «Оборона» их приютила, представляете? Местные жители. Добрые души. Идите прямо по главной улице, потом налево, мимо ДК. Там и стадион. Только осторожнее — на площади сейчас чужие. Какие-то люди с западным оружием. Мы за ними наблюдаем, но не вмешиваемся.

— Наёмники? — насторожился Кравцов.

— Кто их разберёт, — пожала плечами профессор. — Может, наёмники, может, журналисты. Сейчас все лезут. Наш город, знаете ли, стала модным.

Она протянула руку, и Кравцов машинально пожал её. Ладонь у Веры Владимировны была холодной и сухой, как бумага.

— Удачи, лейтенант. И запомните: вы теперь отмечены. Плесень вас понюхала. Она вас запомнит.

Кравцов отдёрнул руку, но женщина уже отвернулась и пошла к больнице, не прощаясь. Белый халат мелькнул в темноте арки и исчез.

— Странная она, — сказал Егорцев.

— Учёные, — философски заметил Воронцов. — Все с приветом. Пошли, ребята. До стадиона ещё топать и топать.

Они двинулись по пустынной улице. Город молчал, только где-то далеко скрипели качели — те самые, с куклой. Или другие. В Зоне всё повторялось, как в дурном сне.

Кравцов поймал себя на том, что трёт запястье. Там, чуть выше кисти, чесалось — то ли от грязи, то ли от царапины, которой он не замечал раньше.

Он решил не смотреть.

Площадь перед ДК имени Ленинского комсомола напоминала сцену из пьесы, которую никто не дописал. В центре, на постаменте, всё ещё стоял Ильич — бронзовый, с протянутой рукой, указывающей в светлое будущее. Будущее, судя по всему, наступило, но Ильич этого не заметил. Пуля пробила ему грудь, оставив аккуратную дырочку в районе сердца, и теперь казалось, что даже вождь мирового пролетариата здесь не жилец.

— Красиво сидят, — сказал Бойко, опуская бинокль. — Второй этаж, окна справа и слева от входа. На крыше, кажись, никого. Но во дворе — часовой, за грузовиком.

«Серые Лисы» устроились основательно. Трое, а то и четверо в самом ДК, один снаружи. Западное снаряжение Кравцов разглядел и без оптики — камуфляж непривычного зелёного оттенка, шлемы с креплениями, оружие с планками Пикатинни, о которых в его родном взводе только читали в журналах.

— Что делать будем? — спросил Воронцов, потирая руку. Рана под бинтом чесалась нестерпимо, но старшина держался молодцом.

— Обходить, — решил Кравцов. — Петренко, карту.

Петренко развернул потрёпанную карту города. Стадион «Труд» находился за площадью, в двух кварталах. Если идти напрямик — через площадь — можно нарваться на пулю. Если обходить по параллельным улицам — терять час, а то и два.

— Товарищ старший лейтенант, — подал голос Егорцев. — А может, мы их того... по-тихому? Часового снимем, а там...

— А там нас встретят пулемётом из окон, — закончил Кравцов. — Нет. Ищем другой путь.

— Я знаю другой путь.

Голос донёсся из подвала полуразрушенного дома, за которым они укрывались. Кравцов мгновенно вскинул автомат, Ковалёвы развернулись синхронно, как в танце.

— Тихо, тихо, свои! — Из подвального оконца высунулась рука, за ней — голова в ушанке, несмотря на осень, и лицо, густо заросшее щетиной. — Свои, говорю. Не стреляйте, люди добрые.

Человек выбрался наружу, отряхивая колени. Был он в ватнике поверх милицейского кителя, подпоясан солдатским ремнём, и при всём этом выглядел на удивление бодро, словно только что с утренней пробежки вернулся.

— Капитан милиции,участковый Сергей Михайлович, — представился он, протягивая руку. — Бывший участковый, если уж совсем по правде. Теперь я тут вроде как староста. Местное население представляю.

— Какое местное население? — удивился Егорцев.

— А ты думал, тут одни монстры,ученые да вы - вояки? — усмехнулся капитан. — Вон, за домом наши сидят. Десять человек, двое детей и бабка Нюра, которая без своей печки жить не согласная. Мы тут с первого дня. Пережидаем.

Он махнул рукой, приглашая следовать за ним. Обогнув дом, Кравцов увидел аккуратно замаскированный вход в тот же подвал — только с другой стороны. Внутри горела коптилка, пахло щами и табаком

— Проходите, не стесняйтесь, — капитан распахнул дверь. — Бабка Нюра, у нас гости! Наливай чаю, если заварка осталась.

В подвале действительно было обжито. Топчаны, сложенные из досок, печка-буржуйка, самодельный стол. У стола сидели двое мужиков с охотничьими ружьями, женщина в платке качала ребёнка, а на топчане, укрытая тулупом, дремала древняя старуха.

— Бабка Нюра — наше всё, — пояснил капитан. — Она тут любую хворь заговорами лечит. И от пули заговор знает. Проверено.

— Как вы тут живёте? — спросил Кравцов, принимая кружку с мутным чаем.

— А никак, — вздохнул Сергей Михайлович. — Живём. Тварей этих, которые по ночам шляются, научились отстреливать. Аномалии обходить — бабка Нюра чует их за версту. Хуже всего люди. Сначала мародёры лезли, теперь вот эти, в зелёном.

— Наёмники?

— Они самые. Третьего дня пришли, заняли ДК. Стреляют во всё, что шевелится. Наши двое к колодцу ходили — еле ноги унесли. Одного зацепило.

Капитан кивнул в угол, где на топчане лежал парень лет двадцати с перевязанным плечом. Повязка была чистой, но сквозь неё проступала кровь.

— Мы бы ушли отсюда, да куда? На Кордон нас не пустят — говорят, карантин. А в городе сами видите что творится.

Кравцов молчал, прикидывая варианты. Воронцов, сидевший рядом, кашлянул — деликатно, но выразительно.

— Мы ищем группу учёных, — сказал Кравцов. — Гражданские, пятеро. Должны быть на стадионе.

— На стадионе? — капитан удивлённо поднял брови. — Так они у нас были! Вчера вечером. Четверо мужиков и одна дама, учёная, очкастая. Просились на стадион, там у них какая-то точка сбора. Мы им показали дорогу. Только они через площадь не пошли, а в обход, по подземным коммуникациям.

— Подземным?

— Ага. Тут, под городом, такие ходы — закачаешься. Ещё с советских времён, для гражданской обороны. Мы сами там прячемся, когда совсем прижимает. Можно от нашего дома до самого стадиона добраться и носа не высунуть.

Кравцов почувствовал, как внутри загорается огонёк надежды.

— Проведёте?

— Провести — можно, — капитан замялся. — Только есть одна проблема. Вход в тоннель как раз со стороны площади. Чтобы в него попасть, надо мимо ДК проскочить. А эти, в зелёном, видят всё.

— А ночью?

— Ночью у них прожектор на крыше. Как днём видно. Мы пробовали — пришлось назад ползти.

Кравцов задумался. Выходил замкнутый круг. Чтобы пройти к стадиону, нужно миновать наёмников. Чтобы миновать наёмников, нужно или прорываться с боем, или искать другой путь. Другого пути капитан не знал.

— Есть вариант, — вдруг подал голос Бойко. — Если мы их отвлечём.

— Как? — спросил Кравцов.

— Шумом. Стрельбой. Пусть думают, что основная группа с другой стороны подходит. Они переключат внимание, а мы в это время — нырк в подземелье.

— Самоубийство, — буркнул Воронцов. — Кто отвлекать будет, тот и останется.

— А мы вместе с вами пойдём, — неожиданно сказал капитан.

Все обернулись к нему. Сергей Михайлович стоял, расправив плечи, и смотрел твёрдо.

— Нам тут всё равно не выжить, — пояснил он. — Патроны кончаются, бабка Нюра ослабела. Если вы уйдёте, а эти в зелёном останутся, они рано или поздно нас найдут. А если мы вам поможем и вы выведете нас к Кордону...

— Я не могу обещать, что вас пропустят, — честно сказал Кравцов.

— А я и не прошу обещать. Прошу попытаться. Мы люди военные — риск — наша профессия. Была.

Кравцов посмотрел на Воронцова. Старшина чуть заметно кивнул. На Егорцева — тот аж подпрыгивал от возбуждения. На Ковалёвых — те синхронно пожали плечами: мол, как прикажете.

— Хорошо, — сказал Кравцов. — Капитан, собирайте своих. План такой...

Ночь опустилась на Зону внезапно, как всегда. Только что солнце золотило верхушки деревьев, и вдруг — тьма, густая, как кисель, в которой фонари выхватывали лишь клочки реальности.

Группа разделилась. Кравцов с Воронцовым, Егорцевым и тремя бойцами капитана (двое мужиков с ружьями и молодой парень, несмотря на рану, напросившийся идти) залегли у входа в подземелье — полуразрушенной бетонной будке трансформаторной подстанции. Бойко с Ковалёвыми и остальными «оборонцами» ушли влево, к старому гастроному, откуда планировали открыть огонь.

— Как только начнётся, у вас три минуты, — напомнил Кравцов. — Потом они сообразят, что к чему, и перекроют подходы. Успеете?

— Должны, — ответил капитан. — Тоннель прямой, как стрела. Бегом — минута. Ещё минута на люк. Третья — запасная.

— Тогда с Богом.

Выстрелы грохнули неожиданно громко. Ночная тишина, привыкшая к шорохам и далёкому вою, взорвалась очередями. Бойко бил с двух точек, заставляя наёмников в ДК заметаться. Прожектор на крыше заметался, выхватывая пустые улицы.

— Пошёл! — скомандовал Кравцов.

Они рванули к будке. Воронцов первым нырнул в люк, за ним — Егорцев, потом капитан со своими. Кравцов замыкал, считая секунды.

Сорок. Шестьдесят.

На крыше ДК застрочил пулемёт. Пули взбили пыль в десяти метрах слева. Кравцов пригнулся, влетел в люк и захлопнул крышку за собой.

Тьма в тоннеле была абсолютной. Фонари зажгли, когда отбежали достаточно далеко, чтобы свет не заметили снаружи.

— Все целы? — спросил Кравцов, переводя дух.

— Вроде, — отозвался капитан. — Петрович, ты?

— Тут я, — крякнул один из мужиков.

— Гаврилов?

Молодой парень с перевязанным плечом молчал. Он сидел, прислонившись к стене, и рука его безвольно лежала на колене.

— Гаврилов! — капитан рванул к нему.

— Живой, — выдохнул парень. — Кажись, зацепило опять. Но идти могу.

— Чёрт бы побрал этих наёмников, — выругался капитан. — Ладно, потом перевяжем. Сейчас надо уходить.

Они пошли дальше. Тоннель тянулся бесконечно, стены покрывала плесень — обычная, не та, страшная, но пахло здесь тоже сладковато, хоть и слабее, чем наверху. Где-то капала вода, где-то шуршали крысы — живые, обычные крысы, чему Кравцов обрадовался, как родным.

— Интересно, — вдруг сказал Егорцев. — А эти, в ДК, они вообще кто? Чего им тут надо?

— А чёрт их знает, — отозвался капитан. — Говорят, западные. Может, ЦРУ, может, частники. Им наша Плесень нужна. Говорят, она дорого стоит на чёрном рынке.

— Артефакты, — кивнул Воронцов. — Слыхал я. На Кордоне барыги отираются, скупают у сталкеров всякие штуки. Камешки светящиеся, жидкость в банках... За доллары берут.

— За доллары? — переспросил Егорцев.

— А ты думал. Время сейчас такое, парень. Рубль — бумага, доллар — деньги.

Кравцов слушал вполуха. Мысли его были далеко — там, наверху, где Бойко с Ковалёвыми отвлекали наёмников. Три минуты давно прошли. Успели ли они уйти?

— Стойте, — вдруг сказал капитан. — Пришли.

Впереди забрезжил слабый свет. Люк, ведущий на поверхность, был приоткрыт, и в щель сочилось что-то похожее на лунное сияние.

— Осторожно, — предупредил Кравцов. — Выходим по одному.

Он поднялся первым. Люк вёл в какой-то подвал, заваленный спортивным инвентарём — старые маты, гантели, сломанные лыжи. Пахло потом и резиной.

— Стадион, — прошептал капитан, вылезая следом. — Раздевалка. Отсюда налево — поле, направо — администрация. Ваши учёные, скорее всего, там.

Они двинулись к двери. Кравцов уже открывал рот, чтобы скомандовать, как дверь распахнулась сама, и в проёме показалась фигура с автоматом наперевес.

— Стоять! — рявкнул кто-то. — Руки вверх!

Кравцов узнал голос. Бойко.

— Свои, свои! — заорал он, выходя на свет.

Снайпер стоял, опустив винтовку, и улыбался во весь рот.

— Товарищ старший лейтенант, а мы уж думали — всё. Еле ноги унесли. Эти гады как запалили нас, как начали лупить из пулемёта! Ковалёв-младший царапину поймал, но ерунда.

— Где остальные?

— Здесь все. И ваши учёные тоже. Вон они, греются.

В углу раздевалки, закутанные в какие-то тряпки, сидели четверо мужчин и одна женщина. Женщина — в очках с толстыми линзами, с лицом, измождённым до прозрачности — поднялась навстречу Кравцову.

— Лейтенант? Вы за нами? Слава Богу, слава Богу... Мы уж думали, нас бросили.

— Где жёсткие диски? — спросил Кравцов без предисловий.

— Здесь, здесь, — засуетился один из учёных, лысоватый мужчина в свитере. — Все записи целы. Мы их в герметичный контейнер спрятали, как учили...

— Отлично. Капитан, собирайте своих. Выходим через час. Вертолёт должен быть на рассвете.

Он вышел на улицу, вдохнуть свежего воздуха. Стадион «Труд» лежал перед ним, пустой и тёмный, только в центре поля тускло светилась какая-то аномалия — не опасная, судя по тому, что птицы сидели на трибунах.

— Руку покажи, — раздался голос за спиной.

Кравцов обернулся. Бабка Нюра, которую капитан каким-то чудом протащил через подземелье, стояла перед ним, опираясь на клюку, и смотрела прямо в глаза.

— Что?

— Руку, говорю, дай. Левую.

Она взяла его запястье, повертела, поцокала языком.

— Плесень, — сказала она буднично. — Тоненькая, но есть. Не болит ещё?

— Ничего не понимаю. Где?

— А вот, — бабка ткнула пальцем в точку чуть выше кисти. Кравцов посмотрел. Тонкая чёрная прожилка, похожая на лопнувший сосуд, вилась по коже. Он не заметил, когда она появилась. Днём, кажется, не было.

— И что это значит?

— А ничего хорошего, милок. Но не сразу. Месяц, может, два. Потом начнёт расти. Будешь видеть то, чего нет. Слышать, чего не слышали другие. А потом... — она махнула рукой в сторону города. — Туда, ко всем.

— Можно вылечить?

— Кто ж его знает, — вздохнула бабка. — Надо ту женщину искать, учёную, что в больнице сидит. Она с этой плесенью играется, может, и знает что. А я так... заговоры да травы. Против такой хвори мои травы бессильны.

Она развернулась и ушла в раздевалку, оставив Кравцова одного.

Он смотрел на свою руку, на чёрную ниточку, вьющуюся под кожей, и думал о том, что где-то там, в больнице, осталась Вера Владимировна. Женщина, которая уже не совсем человек. Которая сказала: «Плесень вас запомнит».

— Чёрт, — выдохнул Кравцов.

В небе над стадионом занимался рассвет. Скоро должен был прийти вертолёт. Скоро они улетят отсюда, в безопасность, на Кордон, где нет аномалий и мутантов, где можно забыть этот кошмар как страшный сон.

Но чёрная ниточка на руке не исчезала.

Рассвет в Зоне наступал неохотно, словно сама природа сомневалась, стоит ли будить этот край к новой жизни. Небо на востоке посерело, потом порозовело, и сквозь туман проступили очертания трибун стадиона «Труд» — бетонные громады с облупившейся краской, пустые скамейки, покосившиеся флагштоки без флагов.

Кравцов сидел на ступеньках западной трибуны и смотрел на поле. Аномалия в центре погасла с первыми лучами солнца, оставив после себя лишь чуть примятую траву — идеальный круг, словно кто-то невидимый прилёг отдохнуть.

— Товарищ старший лейтенант, чай будете? — Егорцев протянул кружку, исходившую паром. — Бабка Нюра заварки дала. Настоящей, не той, что у нас.

— Спасибо.

Чай обжёг губы, но Кравцов не почувствовал. Мысли его были далеко — там, в больнице, где осталась Вера Владимировна со своими безумными глазами. И здесь, под рукавом куртки, где вилась тонкая чёрная ниточка.

— Вертолёт в семь, — сказал подошедший Воронцов. — Петренко связался с Кордоном. Высылают борт. Будут ровно.

— Успеют ли? — сомневался Кравцов.

— Должны. Лётчики тут уже неделю летают, обвыклись. Говорят, главное — выше труб держаться, аномалии не любят высоты.

Кравцов кивнул. Вчерашний бой с «Топливовозом», ночной переход через подземелье, встреча с «Обороной» — всё это смешалось в калейдоскоп усталости. Он не спал почти двое суток.

— Ложись, командир, — посоветовал Воронцов. — Мы покараулим. Час-другой есть.

— Не могу.

— Можешь. Ты нам живой нужен, а не ходячий труп.

Старшина сказал это буднично, но в голосе звучала та особенная забота, какая бывает только у старых солдат, прошедших не одну мясорубку. Кравцов послушался. Прислонился спиной к бетонной плите, прикрыл глаза.

И сразу провалился в сон — чёрный, без сновидений.

Разбудил его гул.

Сначала Кравцов подумал, что это вертолёт. Но звук был не тот — не стрекот лопастей, а низкое, вибрирующее гудение, от которого закладывало уши. Он вскочил, хватаясь за автомат.

— Тихо, — Воронцов стоял рядом, вглядываясь в сторону города. — Это не техника. Это Зона гудит.

Гул нарастал. Из-за крыш дальних домов, оттуда, где висела фиолетовая трещина, потянулись в небо тонкие струйки тумана. Они росли, ширились, закручивались в спирали.

— Выброс будет, — сказал капитан, появляясь из раздевалки. — Бабка Нюра говорит — скоро. Прятаться надо.

— Куда?

— В подвал. Там глубоко, должно выдержать.

Кравцов колебался только секунду.

— Все вниз! Живо!

Люди сыпались в люк, как мыши в нору. Учёные, «оборонцы», бойцы — все толкались, спешили, тащили мешки и оружие. Последним нырнул Кравцов, захлопнув крышку над головой.

И вовремя.

Земля дрогнула. Гул превратился в рёв, такой силы, что, казалось, стены подвала сейчас сложатся, как карточный домик. С потолка посыпалась труха, где-то зазвенело разбитое стекло.

— Держитесь! — крикнул кто-то.

А потом наступила тишина. Абсолютная, ватная, оглушающая.

— Живы? — спросил Кравцов, откашливаясь от пыли.

Живы были все. Перепуганные, чумазые, но целые.

— Это был выброс, — сказала женщина-учёная, поправляя очки. — Мы читали о таком. Энергетический всплеск из эпицентра. Говорят, после него аномалии меняются.

— Говорят, после него и люди меняются, — добавил капитан мрачно. — Бабка Нюра, ты как?

Старуха сидела в углу, перебирая чётки, и что-то шептала. На вопрос капитана она открыла глаза и посмотрела прямо на Кравцова.

— Жив, — сказала она. — И она тоже жива.

— Кто?

— Та, учёная, из больницы. Она теперь не одна. Много их. Идут сюда.

— Откуда вы знаете?

— Вижу, — просто ответила бабка. — Плесень видит, и я вижу. Много их. Скоро будут.

Кравцов выругался про себя. Вертолёт должен был прийти с минуты на минуту. Если культисты — а это, без сомнения, были они — перекроют стадион до прилёта...

— Наверх! — скомандовал он. — Занять оборону. Учёных и гражданских в дальний угол, не высовываться. Воронцов, со мной.

Они вылезли из подвала. Стадион изменился. Трава на поле почернела, будто её сожгли, а над восточной трибуной висело слабое фиолетовое марево. Аномалии просыпались после выброса.

— Вон они, — сказал Бойко, вскидывая винтовку.

Из-за домов, со стороны площади, выходили люди. Вернее, то, что когда-то было людьми. Культ Плоти двигался медленно, торжественно, с факелами в руках. В центре процессии несли нечто, напоминающее носилки, но живые — пульсирующая масса, из которой торчали руки и ноги, головы, открывающие рты в беззвучном крике.

— Сколько их? — спросил Ковалёв-старший.

— Человек тридцать, может пятьдесят, — прикинул Воронцов. — Может, больше.

У Кравцова сжалось сердце. Против почти сотни фанатиков у них было двенадцать стволов, считая охотничьи ружья капитана и пистолеты учёных. Двенадцать против сотни — шансов мало.

— Держать оборону, — сказал он твёрдо. — Стрелять только прицельно. Экономим патроны.

Культисты подходили. Теперь их можно было разглядеть — женщины и мужчины, старики и даже дети, все в лохмотьях, с лицами, скрытыми бинтами или масками. Некоторые несли оружие — арматуру, монтировки, топоры. Другие шли с пустыми руками, воздев их к небу, и пели.

Песня была низкой, горловой, без слов. Она проникала в грудь, сжимала сердце ледяными пальцами.

— Не слушайте их, — крикнул капитан. — Это гипноз!

— Огонь! — скомандовал Кравцов, когда первые ряды подошли на сотню метров.

Грохот выстрелов разорвал утро. Первые ряды культистов попадали, будто подкошенные. Но следующие перешагнули через тела и двинулись дальше.

— Они не останавливаются! — закричал Егорцев.

— Стреляй в голову! — Воронцов бил короткими очередями, целясь точно в лица.

Культисты падали, но ряды их не редели. Из-за домов выходили всё новые и новые. Откуда они брались в мёртвом городе?

— Товарищ старший лейтенант! — Петренко трясущейся рукой указывал в небо. — Вертолёт!

Ми-8 вынырнул из-за туч, сверкнув стеклом кабины. Он шёл низко, огибая трубы, и Кравцов на секунду поверил, что они спасены.

— Сигналь!

Петренко замахал руками, включил фонарь. Вертолёт качнулся, пошёл на снижение.

И в этот момент культисты побежали.

Они ринулись к стадиону со всех сторон, забыв про медлительную торжественность. Теперь это была орда — визжащая, воющая, жаждущая крови.

— Держать строй! Держать!

Кравцов стрелял, не целясь, в самую гущу. Рядом захлёбывался очередью пулемёт Ковалёва. Бойко бил одиночными, снимая самых быстрых.

Вертолёт завис над полем, из открытого люка ударил пулемёт. Крупнокалиберные пули взрыли землю в десяти метрах от культистов, заставив их на миг замешкаться.

— Гражданских к борту! — заорал Кравцов, перекрывая гул. — Воронцов, прикрывай!

Учёные бежали к вертолёту, пригибаясь, прикрывая головы руками. За ними — бабка Нюра, которую тащили под руки капитан и Егорцев. Пули свистели над головами, одна ударила в бетон рядом, выбив крошку.

— Диски! — вспомнил Кравцов. — Где диски?

— У меня! — лысый учёный поднял над головой герметичный контейнер.

— В борт! Живо!

Учёный взлетел по трапу, контейнер исчез в чреве вертолёта. За ним — остальные. Бабка Нюра, оказавшись у люка, обернулась и посмотрела на Кравцова.

— Ты тоже иди, — сказала она. — Тебе здесь нельзя оставаться.

— Я сейчас!

Культисты прорвались к трибунам. Теперь они карабкались по бетону, цепляясь за выступы, лезли наверх, где засели бойцы. Огромный культист в маске из тряпок схватил за ногу Ковалёва-младшего и рванул вниз.

— Брат! — заорал Ковалёв-старший, выпуская длинную очередь в толпу.

Кравцов подбежал, рубанул культиста прикладом по голове, помог Ковалёву подняться. Младший был бледен, штанина разодрана, но кость, кажется, цела.

— К вертолёту! Бегом!

Они побежали, стреляя на ходу, не глядя, попадают ли. Вертолёт стоял на поле, лопасти вращались, пулемётчик косил культистов, но тех было слишком много.

— Отходим! Все отходим!

Кравцов вскочил на борт, протянул руку Воронцову. Старшина запрыгнул, за ним — Ковалёв-младший, которого брат буквально зашвырнул внутрь. Егорцев цеплялся за поручень, отстреливаясь от наседающих.

— Взлетаем! — заорал лётчик. — Все на борту?

Кравцов оглянулся. Бойко, Петренко, капитан, его люди... Все.

— Взлетай!

Машина дёрнулась, оторвалась от земли. Внизу, под брюхом, мелькнули тянущиеся руки, чьи-то лица, перекошенные яростью. Вертолёт набирал высоту.

— Ушли, — выдохнул Егорцев и вдруг истерически рассмеялся. — Ушли, товарищ старший лейтенант!

Кравцов смотрел вниз. Стадион уменьшался, превращаясь в игрушечный. Культисты на поле казались муравьями, суетящимися вокруг разорённого гнезда. И вдруг среди них он увидел Её.

Вера Владимировна стояла в центре поля, там, где час назад была аномалия. Противогаза на ней не было, и лицо было открыто. Оно изменилось — кожа светилась бледно-фиолетовым, глаза горели ровным холодным светом. Она подняла руку и помахала вертолёту.

Совсем как на прощание.

Или как приветствие.

— Ты видел? — спросил Кравцов у Воронцова.

— Что?

— Её. Внизу.

Воронцов посмотрел, пожал плечами.

— Никого там нет, командир. Одни мутанты.

Кравцов промолчал. Он ещё раз взглянул на запястье. Чёрная ниточка стала чуть длиннее. И чуть ярче.

Вертолёт летел над Зоной. Внизу проплывали руины, пустые улицы, ржавые заводы. И везде, куда ни глянь, — фиолетовое марево, дышащее, живое, ждущее.

Эпилог

Неделю спустя. Кордон. Штабной модуль.

— Садитесь, старший лейтенант.

Полковник Громов, начальник карантинной зоны, был человеком старым, битым, с глазами навыкате и седыми усами, которые он постоянно крутил. Перед ним на столе лежали диски — те самые, из больницы.

— Хорошая работа, — сказал полковник. — Группа «Легаты-7», конечно, пострадала, но данные, которые вы принесли... Академия плачет от счастья. Будут диссертации писать.

— Рад стараться, — ответил Кравцов без выражения.

— Что с рукой?

Кравцов дёрнулся, спрятал запястье под столом.

— Царапина, товарищ полковник. В подвале зацепило.

— Медикам показывали?

— Так точно. Сказали — заживёт.

Враньё. Медики на Кордоне смотрели на чёрную ниточку с подозрением, брали анализы, качали головами. «Понаблюдаем», — сказали. И отправили в штаб.

— Ну-ну, — Громов недоверчиво прищурился. — Ладно. Отдыхайте пока. Через месяц новая командировка.

— Куда?

— Туда же. Зона-46. Надо будет проводить новую группу учёных. Они хотят найти ту женщину, профессора. Как её...

— Вера Владимировна, — подсказал Кравцов.

— Да. Она, оказывается, в списках погибших ещё с августа. А вы её, говорите, живой видели?

— Видел.

— Странно. Очень странно. Но вы не удивляйтесь, в Зоне много странного. Готовьтесь, лейтенант. Через месяц вылетаем.

Кравцов вышел из штаба. Солнце светило ярко, по-осеннему, и листва на берёзах горела золотом. Обычный мир, обычная жизнь. Солдаты курили у КПП, кто-то играл в домино, кто-то читал газету трёхдневной давности.

Он закатал рукав. Чёрная ниточка пульсировала в такт сердцу.

— Ну что, — сказал он тихо, обращаясь к кому-то невидимому. — Увидимся, Вера Владимировна?

Тишина не ответила.

Но где-то далеко, за горизонтом, над закрытым городом Северск-23, полыхнуло фиолетовым светом.

Послесловие для читателя

Так закончилась первая вылазка старшего лейтенанта Кравцова в Зону-46. Он вернулся живым, привёз ценные данные, спас людей. Но что-то внутри него изменилось. Чёрная ниточка на руке — не просто метка. Это связь. Связь с тем миром, который он, возможно, ещё не раз увидит.

А где-то в разрушенной больнице, среди безумных учёных и живых мертвецов, женщина с фиолетовыми глазами улыбается, глядя на север.

— Ты вернёшься, лейтенант, — шепчет она. — Они всегда возвращаются.

В Зоне-46 только один закон: тот, кто вошёл, уже никогда не уйдёт до конца.

От автора

Это цикл произведений ,которые я пишу для своего мира. Помимо рассказов у себя в группе ВК( ) буду выкладывать различные доп.материалы,что бы расширить мир вселенной.