Черная правда

К вечеру уральская заправка выглядела так, будто день задержался назло ночи. Солнце уже почти провалилось за чёрную линию леса, но свет ещё держался — в лужах на асфальте, в блёклой полоске на ребре колонки, в вывеске, которая мигала так, будто сомневалась, есть ли смысл вообще светить.

Он подъехал на «ИЖ-Планете-Спорт», заглушил мотор и пару секунд не двигался. Гул дороги не выключался вместе с зажиганием: звенел в ушах как натянутая струна. Пахло бензином, пылью и горячим металлом. Всё как всегда — и именно поэтому внутри медленно поднималось ощущение, что сегодня это «всегда» где-то треснуло.

Заправил бак, закрутил крышку, вытер ладони о тряпку. Повернул ключ — и приборка не подала признаков жизни.

Пустота.

Будто мотоцикл вдруг перестал быть вещью и стал молчанием.

Он повернул ключ ещё раз, уже резче. Потом прислушался — к себе, к воздуху, к этой тишине между лесом и дорогой. Ничего не щёлкнуло, не вздохнуло, не ожило. Он перекатил мотоцикл на свободное место, снял сиденье.

Аккумуляторная банка под прозрачным пластиком была серая, почти “живая” — одна ячейка темнела, будто её закоптили изнутри. На дне лежала осыпавшаяся пыль свинцового электрода.

«Вот и всё», — подумал он.

И это было не про аккумулятор.

Про тысячу километров впереди. Про то, что поломка здесь — не просто поломка, а остановка, которую ты не просил. Про вечер, который быстро становится ночью, а ночь здесь умеет быть долгой.

Злость вспыхнула, но сразу же провалилась в усталость. Он стоял и смотрел на тёмную банку, чувствуя себя не “мотоспортсменом на тысячу километров”, а просто двадцатилетним парнем, который вдруг понял: дорога не всегда спрашивает, готов ли ты.

С дороги донёсся глухой моторный кашель — подкатывал пыльный старенький ГАЗ-51 с будкой. Машина остановилась без суеты, будто знала: всё равно окажется вовремя.

За рулём была девушка лет двадцати: волосы в хвост, лицо загорелое, взгляд прямой и спокойный. В этом взгляде жила лёгкая насмешка — не злорадная, а живая: у человека, который умеет смеяться над неприятностями, потому что иначе никак.

Она хлопнула дверью и подошла.

— Сломался? — спросила так, будто уточнила: «Замёрз?»

— Аккумулятор, — он кивнул на банку. — Одна банка умерла.

Она глянула быстро, уверенно — как человек, который видел это не первый раз.

— Поняла. Тут не сделаешь, — сказала она, и это «тут» прозвучало как приговор месту, а не ему. — Поехали в наш гараж. Там мужики… ну, они умеют.

Он уже набрал в грудь привычное «да я сам», но вечер давил на плечи, а в груди сидело странное, смешное чувство: если он сейчас откажется, то откажется не от помощи. От чего-то, что почему-то важнее.

— Ладно, — сказал он. Голос вышел тише, чем хотелось. — Спасибо.

В гараже пахло железом и машинным маслом, и ещё — холодной сыростью, которая забирается под воротник. Мужики не задавали лишних вопросов. Один в кепке коротко глянул на аккумулятор так, как врач смотрит на снимок: уже знает диагноз.

— У тебя банка мёртвая, — сказал он. — Обойдём.

Разрезали пластик, ловко соединили контакты, исключив мёртвую ячейку, запаяли разрез битумом. Движения быстрые, спокойные — такими руками делают всё нужное без философии, потому что философия не заводит двигатель.

— Десять вольт будет, — сказал другой. — Не фонтан, но жить можно.

Она стояла рядом, чуть опершись плечом о косяк, и иногда бросала на него взгляды — короткие, как касание. Он ловил их краем зрения и каждый раз чувствовал одно и то же: не хочется выглядеть ни жалким, ни героем. Хочется быть нормальным. Уверенным.

Когда вернулись на заправку, он поставил аккумулятор на место, затянул ремешок. Щёлкнул ключом — лампочки загорелись, слабее обычного, но всё-таки загорелись.

— Заводить будешь? — спросила она.

Он кивнул. На «ИЖ-Планете-Спорт» стартера не было — только кик. Он упёрся ногой, открыл газ и резко нажал. Мотор кашлянул и заглох. Второй удар — снова кашель, как будто двигатель спорил с ним. На третий раз мотор ожил: грубо, неохотно, но живо.

— Ну вот, — сказала она. — Значит, доедешь.

Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Доеду, — ответил он. — Должен.

Она помолчала секунду, словно решала, стоит ли делать ещё шаг — и если да, то какой.

— Поужинаешь? — спросила наконец. — У нас картошка. И хлеб сегодня свежий… сестра пекла.

Слово «у нас» прозвучало так, будто ему протянули пропуск в чужую жизнь — хотя бы на час.

— Не хочу… напрягать, — начал он.

— Не напрягаешь, — отрезала она, но мягко. — Идём.

В квартире пахло жареной картошкой и свежим хлебом так, что от запаха хотелось не “ехать”, не “добираться” и не “решать проблемы”, а просто жить — хотя бы десять минут.

Старшая сестра встретила их у двери. Удивление мелькнуло быстро, но заметно: сначала она посмотрела на него, потом на девушку — и задержала взгляд именно на девушке, будто спрашивая без слов: ты серьёзно?

— Здравствуйте, — сказал он, снимая куртку.

— Здравствуйте, — ответила сестра. Голос ровный, хозяйский. — Проходите. Я — Лида. А вы…?

Он назвал имя. Девушка, словно спохватившись, тоже сказала своё — коротко, почти сердито, будто не любила произносить себя вслух.

За столом разговор сперва шёл осторожно. Картошка ещё держала жар, хлеб был тёплый, корка хрустела сухо и по-домашнему. Девушка почти не ела: трогала вилкой картошку, крошила хлеб, будто занята была чем-то другим — вниманием. Ожиданием.

Лида ела нормально и говорила так, чтобы ему не стало неловко. И при этом наблюдала — не за ним даже. За сестрой.

— Далеко едете? — спросила Лида, наливая чай. — Не по делу, так… интересно.

— Тысяча километров, — ответил он. — Домой.

— Домой — это к кому? — уточнила она.

— К матери, — сказал он — и почувствовал, как слово кольнуло изнутри: будто это не точка на карте, а что-то крупнее.

Лида кивнула так, как кивают, когда услышали больше, чем произнесли.

— На мотоцикле один?

— Один.

— Смело, — сказала Лида и коротко посмотрела на девушку. Взгляд был плотный: слышишь?

Девушка пожала плечом, словно ей всё равно, но щеки у неё слегка порозовели. Он заметил — и удивился, что замечает.

— А чем вы занимаетесь? — спросила Лида, будто между прочим. — Учитесь?

— Учусь. В институте, на автомобилиста. И работаю. Токарем.

— Токарь… — повторила Лида, как будто пробуя слово на вкус. — Это руки. Это терпение.

Он улыбнулся.

— Руки у меня вечно в масле.

— Это лучше, чем голова в дыму, — сказала Лида и опять взглянула на сестру. Уже мягче: видишь?

Девушка тихо фыркнула.

— А мотокросс — это гонки по грязи? — спросила Лида.

— Точно, — оживился он. — Только там не просто грязь. Там либо ты контролируешь мотоцикл, либо он тебя.

— Кто чаще кого? — вдруг спросила девушка.

Он посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был про мотоцикл — и не про мотоцикл.

— По-разному, — ответил он честно. — Но я стараюсь держать под контролем. Иногда кажется, что я не к кому-то еду… а от себя.

Лида прищурилась:

— От себя — это как?

Он пожал плечами, глядя в чай, где плавала чаинка, словно маленькая тёмная мысль.

— Не знаю. Всё вроде нормально: учёба, работа… бабушка дома. Но внутри тянет. Хочется понять, кто я на самом деле.

Лида не утешала и не спорила — только кивнула.

— Бабушка строгая?

— Строгая. Но честная. Она меня и вырастила.

— Значит, умеете быть благодарным, — сказала Лида. И снова — взгляд к сестре: он славный. Ты это видишь?

Девушка подняла глаза. В её взгляде было упрямое: не начинай. Но под упрямством — растерянность, как у человека, который не привык, что за него болеют вслух… даже глазами.

Лида подлила чай и будто между делом сказала:

— Ты, кстати, сегодня молодец. Привезла человека, помогла. Не каждый бы стал.

— Лид, — тихо предупредила девушка.

— Что «Лид»? — Лида улыбнулась. — Я же не ругаю. Я радуюсь. — И повернулась к нему: — Вы ей… понравились. Она просто так никого не тащит домой.

Девушка резко поставила вилку.

— Я не «тащу», — сказала она. — Он сломался.

— Ага, — Лида кивнула, соглашаясь голосом, но глазами говоря другое: не играйся. Не упусти.

Ему стало жарко — не от чая. Он не знал, куда деть руки, поэтому взял хлеб, сломал корку. Сухой домашний хруст вдруг оказался важнее любых слов.

— Спасибо вам, — сказал он. — За ужин. И… за помощь.

— Спасибо — это хорошо, — сказала Лида. — Но ещё лучше, если потом напишете, что доехали.

Он посмотрел на девушку. Она смотрела в тарелку, но уголок губ у неё дрогнул.

— Напишу, — сказал он. И не уточнил, кому именно.

Когда встали из-за стола и он в коридоре натягивал куртку, Лида на секунду задержалась рядом с сестрой. Их взгляды пересеклись.

Лида посмотрела так, что это было почти словами: Ты меня слышишь? Он всегда говорит правду. Я уверена, что он сделает тебя счастливой. Не прячься.

Девушка резко отвернулась, но выдохнула так, будто ей стало страшно от собственной радости.

На заправке было уже темнее. Лужи почернели, как стекло ночью. Воздух пах бензином и остывающим металлом — тем особым запахом, который бывает только в конце дня, когда пыль наконец оседает.

Она подвезла его и почти всю дорогу молчала, как будто в кабине было слишком много слов — и все лишние.

Он достал из сумки косметический набор — подарок для матери. Подержал в руках. Внутри шевельнулось: «нельзя». Следом — другое, тише: «а если можно?»

Он протянул набор ей.

— Возьми, — сказал он. — Я хочу, чтобы у тебя осталось что-то от этого вечера.

— Это для матери, — сразу ответила она. Голос стал твёрже, будто это была единственная безопасная стенка.

— Я куплю другой, — сказал он. — А этот… пусть будет тебе. Если ты не против.

Она посмотрела на него долго — впервые без насмешки, без щита. Потом взяла. Не улыбнулась — просто приняла, как принимают серьёзную вещь.

Быстро написала адрес на клочке бумаги и вложила ему в ладонь. На секунду её пальцы задержались на его коже — совсем чуть-чуть, но этого хватило: тепло осталось в руке, как след.

— Если доедешь, — сказала она. — Напишешь.

— Напишу, — ответил он. И добавил, сам не понимая, почему: — Ты… береги себя.

Она тихо усмехнулась — не над ним, а над тем, что ей приятно это слышать.

— Ты тоже, мотоциклист.

ГАЗ-51 уехал, подняв пыль. Пыль висела в воздухе, как недосказанность, и не торопилась оседать.

Он сел на мотоцикл. Зажигание. Кик. Мотор кашлянул — и со второго удара ожил. Слабый аккумулятор держал свет: не ярко, но достаточно.

Впереди была тысяча километров до родного города, где его ждала неизвестность и, возможно, разочарование: он ещё не знал, что любимая уже ушла. Поэтому адрес, хранившийся в кармане, обрёл для него особую значимость, словно ему предстоял судьбоносный выбор.

Он включил передачу и рванул в темноту. Пыль за его спиной осела не сразу, словно призрачный след, тянущийся за ним до самого горизонта, где небо и земля сливались в одну непроглядную, черную правду.