Черная птица

Сначала мы купили машину. Я выбирал ее по запаху. Машина пахла детством. Теплом, нагретым маслом, бензином, резиной и пыльными дорогами. Переездами и гарнизонами, где стояли щитовые домики для семей военных, крашеными зеленым будками радиолокационных станций, выстиранными простынями и портянками, кожаной портупеей, дымом сигарет. Примесью гари и пороха, едва слышно, неуловимо - от гильз со стрельбища, которыми я играл вместо солдатиков. Вагонами поездов и чаем в жестяных подстаканниках.

- Ну что, берете, - спросил продавец. Он был серьезным человеком - в дубленке и пыжиковой шапке. Он вертел на пальце кольцо с ключами, и наблюдал, как я осматриваю темно-зеленый УАЗ - заглядываю под "брюхо", стучу по колесу, интересуюсь, работают ли "поворотники" и стеклоочистители.

«Берем-берем», - хором заверили мы с женой.

Сначала выяснилось, что у Уазика не включается третья передача. Вызвали ремонтников, те за сто долларов перебрали коробку, и заменили разлетевшийся подшипник.

Через неделю пробило сальник, и масло стало вытекать почти с той же скоростью, с какой его заливали. Почти одновременно с этим сломался задний мост. С подключенным передним мостом, заливая масло из канистры в двигатель, я добрался до сервиса.

Затем отказали передние тормоза. Мигая аварийками я доковылял до очередного ремонта.

Отказал генератор – мужики из гаражей повозились полчаса и наладили его.

Погасли фары и свет в салоне – знакомый милиционер, разобравшись в путаной проводке и ругаясь на предыдущего владельца, поменял тепловой предохранитель.

Начала гореть контактная группа трамблера – три раза менял трамблер и один раз – катушку зажигания.

Машина стала глохнуть на каждом перекрестке – рекомендованный друзьями карбюраторщик, посмотрев мой карбюратор, посоветовал его поменять, что я и сделал.

Машина перестала заводиться – вскрыв стартер вдвоем со знакомым электриком, мы зачистили «пятаки» и поменяли щетки.

Машина встала прямо на мосту и отказалась ехать дальше – на руках я оттолкал ее за 300 метров до ближайшего сервиса, где выяснилось, что сорвало зубья с шестерни распредвала.

Машина вдруг принялась ужасно дымить – пришлось менять поршневую группу.

Срезало болты на заднем кардане – поменял болты, а потом и сам кардан.

Разболталось рулевое – ремонтник долго возился и заменил все, что возможно, а заодно подтянул шкворни.

За все это время я проехал меньше десяти тысяч километров.

Но постепенно промежутки между починками становились все длиннее. Я полюбил дорогу. Мне нравилась ночная езда – луна, скачущая между деревьями, черные обочины, призрачный свет приборов, размеренный рокот двигателя, живой запах машины.

Хотя нет, это было не сначала. Сначала мы купили дачу.

Бесплодный участок земли за полторы сотни километров от Москвы, в двух шагах от леса. Сырого, черного леса, с ручейками и болотцами, кочками, зарослями крапивы и старым лосиным черепом в буреломе.

Мы стояли посреди своей земли, на которой густо росли лютики, клещевина, высокая трава и, ближе к лесу, болотная растительность. В нижнем конце участка под ногами начинало чавкать, а вода появлялась после двух копков лопаты. Стояли, и буквально лопались от счастья. Потом попили чаю у соседа, который жил в вагончике на соседнем участке, и отправились восвояси – мечтать…

Потом я занял полторы тысячи долларов и заказал дом.

Это был один из самых дешевых щитовых домов, утепленный пенопластом. Его ставили за один день, на столбиках. Стены скрепляли огромными гвоздями, обивали железом крышу. К вечеру дом уже стоял – новенький, белый, с потеками смолы – как будто чудом заброшенный сюда откуда-нибудь с выставки.

Когда уехали строители, у меня не хватило денег на билет до Москвы, и контролеры высадили меня на окраине, в Рабочем Поселке. До дома я добрался пешком в три часа ночи.

Восемь месяцев я отдавал деньги. Три года мы возились с домом – перекрашивали, пристраивали новые комнаты, ставили печь, навешивали внутренние двери, делали второй этаж.

В результате дом получился странный. Вытянутый в длину, он был с фасада белого цвета, справа – зеленого, а слева – красного. Половина крыши была покрыта плоским железом, вторая половина – рифленым. Окна закрывали топорно сделанные ставни – две открывались вверх, одна вниз и одна вбок. На первом этаже было две комнаты и веранда, на втором – одна большая комната, в которой никто не жил, потому что летом здесь было слишком жарко, а зимой – холодно. От печки перекосился пол, в стенах по мере высыхания сырого дерева образовывались щели, но жить здесь было можно. Отражая весной – нашествие мышей, летом – муравьев и комаров, осенью – мух. А с постройкой колодца все стало гораздо проще…

Нет, нет, не так.

Однажды я женился.

Это было осенним днем. Я гулял по улице. Гулять было сложно – кругом толпились, кто-то кричал ура, кто-то просто смотрел на неуклюжие, приземистые машины, грохочущие дизелями и изрыгающие копоть. Два танка пошли к центру. Еще два танка уже стояли на мосту, окутанные дымом горящих поливальных машин. Один из них методически сажал выстрел за выстрелом в здание белого цвета, и здание горело.

Уже на подходах к Краснопресненской стояла милиция. Бронежилеты поверх шинелей производили странное впечатление – милиционеры походили на деревенских бабок, вышедших полузгать семечки. Я перепрыгнул невысокую ограду, и через территорию планетария перелез в зоопарк. Там метались какие-то люди. Воздух гремел от выстрелов – как будто сотни патронов рвались один за другим в огромном костре. Звери попрятались кто куда – в домики, норки, под коряги. Один темно-бурый медведь просил, встав на задние лапы, подачку у пробегавших мимо.

На мосту, между старой и новой территорией стало видно еще одно кольцо оцепления. Легковая машина с визгом затормозила перед самой цепью омоновцев, оставив следы на асфальте, и рванула обратно. Зевак на новой территории собрались взять в плен. Мужчина в гражданском, с искаженным лицом кричал: «Стоять! ФСБ! Стоять, сукины дети!». Омоновцы стали сгонять прикладами пойманных в кучу. Я еще куда-то перелез и оказался на улице. Меня никто не трогал. Вероятно потому, что я никуда не бежал.

Пройдя переулком, я оказался у хлебного магазина, напротив киноцентра. Какой-то молодой человек звонил девушке из автомата. «Тут стреляют, - ворковал он в трубку. : Я только что получил прикладом по ребрам. Но ты не бойся, у меня все в порядке».

Пятеро или шестеро милиционеров в касках и бронежилетах пробежали по улице, паля одиночными куда-то вверх. Потом раздался крик. «Убили! Уби-или!»

Группа коротко стриженных парней и девчонок показалась из-за угла. Один нес на плече работающий магнитофон, другой – бутылку колы и палку вареной колбасы. Омоновец что-то гаркнул им. Парни засмеялись. Офицер в серой форме, с усталым лицом и безумными глазами, дернул клапан кобуры, и с криком «Суки!» несколько раз выстрелил поверх голов. Молодежь разбежалась, бросив колбасу.

Выстрелы на мгновение стихли, и я увидел какое-то шевеление у метро Краснопресненская, в ложбинке. Милиционеры, которые там стояли, тоже его увидели. «Стоять! – орали они надсаженными голосами. – Руки!» И когда поднялись над газоном несколько фигур с задранными руками, они повалив, долго били их ногами и прикладами. Особенно отличился один, в оранжевом почему-то жилете. Он буквально плясал на телах пленников. А потом все вдруг замерли.

Потому что, цокая каблучками, через улицу к киноцентру шла молодая светловолосая девушка в красивом сиреневом платье с кружевами, со щегольской кожаной сумочкой на плече. Она шла и чему-то улыбалась. Как потом мне объяснила – слушала плейер.

Обалдение было всеобщим и длилось примерно минуту. Потом все – и милиционеры, и зеваки, и еще кто-то сверху хором закричали: «Назад! Назад!». Дальше пошли выражения, на которые так богат русский язык. Девушка остановилась, оглянулась в легком недоумении, и оскорбленно пожав плечами, развернулась и двинулась назад. Как раз в тот переулок, где я находился.

Это была Ольга, моя будущая жена. Спустя пять месяцев и семнадцать дней мы отнесли заявления в ЗАГС.

Как только я узнал про Черную птицу, то вспомнил, что Иван…

Иван да Марья. Иван и Мария. Когда родился Иван, то я не знал, что с ним делать. Вспомнил, как меня дразнили все детство и сам дразнил его. Мы шли по улице в детский сад. Вернее, шел я, а он сидел у меня на шее. Я говорил «Ты – слон»

- Ты сам съен – отвечал ребенок.

- Ты собака.

- Сам бабака.

- Ты лошадь.

- Сам вошадь.

Тишина. Ребенок прыгал на шее

- Давай дальше.

- Ракета.

- Сам лакета.

- Самолет.

- Ты самалет.

В итоге ребенок понял, что дразниться – это правильно, и дух противоречия овладел им полностью, что сказалось буквально на всем. Когда его спрашивали, какую игрушку он хочет, то дело доходило до слез, потому что он никак не мог выбрать, и в результате покупалось совсем не то. Когда спрашивали, какую кашу он будет есть, до самой последней минуты он колебался: «Манная. Нет, гречневая. Нет, манная. Гречневая. Манная. Да, манная». И когда каша была почти готова, приходил в исступление, утверждая, что с самого начала хотел гречку. В дополнение к этому, он был еще страшно язвительным, и комментировал каждое слово родителей, даже под угрозой сильно получить по мягкому месту.

Мария – дело другое. С ней с самого рождения обращались как с маленькой куколкой, холили ее, лелеяли, покупали куклы и колясочки, красивые платья и туфельки. Девочка росла капризной, своенравной, но по-своему доброй. Когда Иван рыдал, забившись в угол, после очередной стычки с нами, Маша бросалась его утешать, гладила по голове и лопотала что-то на своем детском языке.

Это была заброшенная радиолокационная станция.

Когда-то здесь стояли казармы, по периметру была протянута колючая проволока, в ангарах пряталась техника. Теперь осталась только огромная четырехлапая вышка, похожая на перевернутую табуретку, в пятнах ржавчины; обломки фундаментов, и заржавевшие мотки «колючки». Холмы, заросшие лесом – это были ангары с полуметровой толщины заржавленными воротами. Разбитые в куски плиты в зарослях травы и кустарника – дорога, которую когда-то держали в идеальном состоянии.

В самом низу башни стояли странные зубчатые механизмы, поломанные и заброшенные. Дул сильный ветер. Я поглядел вниз, держась за перила, и понял, что лезть дальше мне совсем не хочется, хотя я не поднялся еще до половины узкой заржавленной лестницы. Железо гудело и скрипело, вершина с длинной антенной выглядела жутковато на фоне синего неба и бегущих по нему облаков. Жена и дети внизу казались совсем маленькими. Иван что-то кричал неразборчиво. Я еще раз поглядел туда, где за дальним лесом была наша дача, и стал спускаться.

- Зачем тебя туда понесло? – спросила Ольга.

- Нашли черники? – спросил я ее в ответ. Она показала полную литровую банку лакированных ягод.

- Что это за место? – спросил Иван.

- Здесь была военная часть, - ответил я ему. – Потом мы сократили армию, и люди отсюда ушли. Все, что могли, забрали или поломали.

- Тут живет черная птица, - сказал Иван.

- Что? – Я, кряхтя, сел перед сыном на корточки. Ивану было шесть лет, и в этом возрасте он уже не боялся темных комнат, как я когда-то, и Бармалея, как трехлетняя Маша.

- Тут живет черная птица, - еще раз сказал Иван. – Я боялся, что она унесет тебя.

Мы пошли к машине. Ольга дулась. Я злился. Ну и что такого, что я совсем не люблю ходить по лесу и собирать ягоды. И, тем более, почему она разозлилась из-за этой дурацкой башни.

Машина, фырча, никак не желала заводиться. Похоже, ей тоже не нравилось это место. Я вспомнил, как наш сосед…

Наш сосед, у которого мы когда-то пили чай, когда пришли смотреть на нашу землю – клинообразный участок, покрытый травой и клещевиной, жил в маленьком вагончике. Вагончик когда-то был серого цвета (сосед почему-то называл его «шаровым»), но теперь облупился от дождей и сырости. К нему с тыльной стороны была прибита длинная лесина с блоком на верхушке, через блок протянута была веревка, и в день Военно-Морского флота сосед поднимал на ней флаг, который обычно висел у него на стене, над кроватью. Флаг был ветхий и старый.

Мы в свободное время, вечером, сидели у него на лавочке, под окном, и разговаривали. Вернее, разговаривал только он, а я слушал. Историй он знал множество – в основном смешные морские байки.

Внутренняя стена была совсем как новая. На желтых стенах застыли капли смолы. Выпив стопку, я зажевал ее тягучей каплей со стены. Во рту остался лесной, горьковатый привкус.

- Однажды в Бразилии пропал поезд, - говорил, между тем, сосед, поглощая колбасу. – Заехал в тоннель – там, знаешь, какие тоннели в горах, больше километра – и не выехал. Начали искать – без толку. Поезд был – паровоз и пять вагонов.

- Вообще-то у них, в Бразилии, что угодно может пропасть, - заметил я. – Или наоборот. Вот, я читал, их офицер как-то нашел на деревьях змею дохлую, метров в десять. И в желудке у нее лошадь.

Сосед раздраженно махнул рукой.

- Я говорю, поезд и пять вагонов. Пропал в начале века, году в тысяча девятьсот четвертом. А потом его видели в Германии.

- Был корабль-призрак, стал поезд-призрак…

- Через двадцать лет после того, как он пропал в Бразилии. С тех пор там поверье, что это состав, который вез на похороны тело кайзера. Еще через десять лет его видели в США, в безлюдных местах. Американский репортер кинулся вдогонку, когда он шел мимо перрона, и вспрыгнул на подножку одного из вагонов. Больше о нем никто никогда ничего не слышал. Еще через два года, в Бельгии, его видела стрелочница. Он двигался по насыпи. По насыпи, с которой сняли рельсы много лет назад. Шел, давя кур, которые там паслись. Это значит, что он может двигаться не только по рельсам, но и по тем местам, где эти рельсы когда-то были. Призрак, проекция, или что-то, что может существовать сразу в нескольких временах.

Мы выпили по стопке. За окном уже совсем стемнело, и в вагончике, несмотря на тесноту, было уютно, благодаря настольной лампе и масляному обогревателю, который потихоньку булькал и шкворчал, разогреваясь.

- К чему ты мне все это рассказываешь? - спросил я.

- Сам не знаю. Понимаешь – вот, живет человек. У него есть семья, дети, работа… Ну, вот, как у тебя. А потом он обнаруживает, что и он – не он, и живет он не там, да и семья другая, или нет ее вообще…

- То есть.

- Человек пропадает здесь и появляется там. Как тот поезд. Но может двигаться только там, где для него проложены рельсы… Я часто слышал о людях, которые вдруг пропали. Ну, жил себе, пошел за колбасой и исчез. Ищут его год, другой... А он спокойно существует в другом месте, под другой фамилией, и даже не догадывается, что он – это он.

- И что, такое случалось?

Сосед пожал плечами и полез за новой бутылкой. Я посмотрел в окно. Моя дача светилась желтыми окошками, дети мелькали в окне спальни; взлаяла, кого-то почуяв, Клякса. В дверь постучали.

- Я за своим пришла, - сообщила жена. – По-моему, вам уже хватит.

Мне приснилась черная птица с огромными крыльями. Она спустилась на лес – и лес начал гореть. Огонь подбирался к нашему дому, и дети выскочили из дверей, чтобы убежать, но птица схватила их и унесла к себе, на огромную ржавую вышку в темную чащу…