Черная птица Оазиса: Клетка

Пролог

Дом в конце улицы не выделялся ничем особенным. Он стоял чуть в стороне и воздух вокруг него был тише, чем в других местах. Снаружи всё выглядело обыденно: пыльная тропинка, пожухлая трава, провисшие провода, цепляющиеся за углы крыши. Но стоило переступить порог, и всё, что напоминало о присутствии человека, исчезало.

Внутри не было звуков. Не было даже их следа. Стены будто вытягивали из воздуха всё живое, закрывали каждую щель, глушили любое дыхание. Здесь невозможно было говорить вслух, потому что даже мысли звучали слишком громко.

Габриэль почувствовал это сразу. Он не искал признаков беспорядка, не вслушивался. Ему хватило одного вдоха, чтобы понять: в доме произошло что-то, что не имело обратного хода. Он шагнул внутрь, и под подошвой негромко хрустнуло стекло.

Воздух был тяжёлым, неподвижным, с неясным привкусом гари и металла, как будто где-то глубоко внутри что-то тлело. С каждым шагом запах становился ощутимее, но всё ещё оставался на грани понимания. Его нельзя было описать, только узнать. И Габриэль знал: именно так пахнет смерть, когда она ещё не остыла.

Они с напарником двигались медленно, прорезая собой тишину. На кухне стоял накрытый стол. Суп в глубокой тарелке утратил тепло, но ещё не покрылся плёнкой. Ломтик хлеба, надломленный и подсохший с одного края, лежал рядом, как будто чья-то рука так и не успела к нему вернуться.

- Проверь спальню, - бросил Габриэль, не оборачиваясь.

Молодой помощник не прерывая тишины, исчез в коридоре. Ответ прозвучал спустя несколько секунд.

- Здесь.

Габриэль прошел дальше. Комната была простой, как и смерть, которая её наполнила. Женщина лежала на полу рядом с кроватью, в позе неудобной и скрюченной, словно что-то сломалось в теле ещё до того, как оборвалась жизнь. Лицо её было белым до призрачности, почти растворившимся в свете. Глаза, застекленевшие, смотрели в потолок. Шея была разорвана - глубоко, неровно, и кровь, уже тёмная, почти чёрная, расплывалась по полу тусклым, бархатным ореолом.

- Женщина, лет двадцать пять, возможно тридцать. Глубокая рана на шее, - проговорил Габриэль в рацию.

- Нужно осмотреть дом, - сказал он помощнику и уже собирался выйти следом как внезапно уловил звук похожий на лёгкое напряжение пространства. Словно старое дерево под чужим весом едва заметно дрогнуло или кто-то слишком резко вдохнул, забыв, что в этом доме не должно быть живых.

Его взгляд упал на массивный шкаф у стены - выцветший, с покосившейся дверцей. Он приблизился медленно, не спеша. Пальцы привычно легли на пистолет, металл показался прохладнее обычного.

Он распахнул дверцу быстро, без предупреждения и замер. Внутри стоял мальчик. На вид не старше восьми лет. Лицо испачканное, в грязных разводах, губы вздуты от слёз, что, похоже уже высохли. В его взгляде не было отчаяние, лишь странная тишина, чуждая тому, что обычно носят в себе дети. Габриэль опустил взгляд и заметил как тот неуверенно, но крепко сжимает нож. Лезвие в его руках едва заметно дрожало.

- Опусти нож, - спокойно сказал Габриэль, но мальчик не шелохнулся.

- Ты один здесь? - добавил он, приближаясь на полшага и протянул руку, пытаясь забрать оружие.

- Проваливайте отсюда! - бросил мальчик хрипло, отпрянув назад.

- Выходи, - сухо сказал Габриэль.

- Нет! Это мой дом! Убирайтесь! - голос сорвался, стал резким, искажённым, словно принадлежал вовсе не ребенку.

Габриэль медленно выдохнул и крикнул, не отрывая взгляда от мальчика:

- Хаим. Здесь ребёнок.

Помощник появился в дверях почти сразу. В руках у него была скомканная папка с документами, а взгляд впился в мальчика.

- Нашёл удостоверение. Этот малец скорее всего...

Но он не успел договорить. Мальчик выскочил из шкафа, резко, как выстрел. Нож сверкнул в воздухе, но Габриэль поймал его движение прежде, чем тот смог приблизиться. Он перехватил ребёнка, прижал к себе, и тот тут же начал вырываться, извиваться, царапаться, как зверёныш, загнанный в угол.

- Это мой дом! Это мой дом, ублюдки! - орал он, захлёбываясь, брызгая слюной прямо в воротник рубашки Габриэля.

- Что там? - спросил тот, не ослабляя хватки.

Хаим опустил взгляд на бумагу в руках и сказал:

- Его зовут Аарон. Аарон Сегаль. Женщина, как я понял… это его мать.

Габриэль, всё ещё удерживая ребёнка, посмотрел ему в лицо. Оно было перекошено от злости, глаза горели не детским, а взрослым, уставшим гневом. И всё же где-то внутри этого взгляда мелькнуло что-то другое.

- Аарон значит, - тихо произнёс он, будто пробуя имя на вкус. - Меня зовут Габриэль. Извини. Но теперь ты поедешь со мной.

Глава 1

Здесь, в городе, который больше напоминал призрак, небо висит низко, а морской воздух больше не пахнет солью - только гарью, ржавчиной и временем. Волны глухо ударяются о бетонные глыбы, где когда-то играли дети, и каждый шум прибоя теперь звучит как отголосок чего-то ушедшего, стершегося, как имена на камнях.

Солнце отсюда не видно. Оно словно стерлось, исчезло. Как если бы его никогда не было вовсе. Но мы по-прежнему тут - на нашей изношенной, дряхлой земле, которой больше нечего нам дать, и с которой некуда бежать. Живой ты или мертвый - всё равно ты в начале. В самой отправной точке.

Говорят, мы вышли из воды. Из тёплых заливов, где шевелились наши первые движения. Обрели руки, чтобы строить, голос - чтобы клясться и предавать, глаза - чтобы смотреть на небо и мечтать. Мы шаг за шагом покоряли берег, пока не вытеснили саму природу. Возвели дома, ржавые от соли, и сами же их теперь уничтожаем. И придет время, когда всё обратиться в гудящий песок и мы вновь потеряем тела. Захотим вернуться в залив, где когда-то рождалась жизнь… но залива больше не будет.

Но пока он есть. Волны лениво касаются голых ног, щекочут пятки. Брызги воды холодят тело, согревая при этом душу.

И здесь, на песчаном берегу, среди руиной, одинокая фигура девушки застыла на краю воды, глядя в пустоту. Душа Джеммы сейчас напоминала этот город. Разрушенный, весь в увечьях нескончаемой людской войны. Она говорила себе, что однажды всё будет иначе. Тихий дом, не разрушенные стены, тёплые руки, в которых можно не сжиматься от страха. Она выучила это обещание наизусть и повторяла его про себя, как молитву, но в глубине, в той глухой зоне между телом и душой, она знала, что врёт. Себе, миру, заливу. Всё будет не иначе. Всё будет как есть.

Вода уходила, оставляя за собой тонкую корку соли, и Джемма чувствовала, как ноги становятся чужими, как будто она уже наполовину исчезла, как будто берег медленно стирает её. Она не двигалась. Слишком поздно было куда-то идти, и слишком рано умирать. Осталось только стоять, дышать, не думать. И ждать, пока что-нибудь произойдёт, даже если не с ней.

Шаги позади заставили ее выскользнуть из собственных мыслей, словно из вязкого сна. Аиша всегда так ходила. Легко, нетерпеливо, будто боялась опоздать к чему-то важному, хотя здесь давно уже нечего было терять. Несколько минут назад она убежала вдоль берега искать ракушки. Волны выносили их после каждого прилива, и девочка принимала это как личный подарок. Каждый раз приносила с собой горстку, разглядывала, сортировала, дышала на них, словно они живые. Потом почти всё летело в мусор. Но сам процесс был важен, как ритуал. Как попытка сохранить хоть что-то.

- Когда-нибудь у меня будет свой корабль, - сказала Джемма, не отрывая взгляда от горизонта, где медленно двигались тучи. - Я увезу вас отсюда.

Аиша ответила не сразу. Она подошла ближе, на секунду присела, обернувшись к морю. Потом выпрямилась и разжала ладонь.

- Посмотри, что я нашла! - взволнованно сказала девочка, протягивая ладони. Ракушки были не большие, нежно-розовые и белые, с изящными завитками.

Джемма провела пальцами по одной из них и улыбнулась.

- Они прекрасны. Ты настоящая охотница за сокровищами.

Аиша мигом засветилась от похвалы.

- Скажу папе чтобы он сделал из одной из них медальон для малыша, - сказала она, опуская взгляд на живот сестры. - Он должен быть красивым, правда? Как ты думаешь?

Джемма кивнула, улыбаясь, но взгляд её снова уплыл куда-то вдаль. Аиша вздохнула, одной рукой придерживая подол платья, чтобы не касался мокрого песка. На лице было выражение, которое у неё бывало редко - сдержанное, почти осторожное. Джемма чувствовала этот взгляд, но молчала. Ей не хотелось быть втянутой в разговор, где всё заранее понятно.

- Фарид не объявлялся? - спросила Аиша после паузы.

Джемма покачала головой. Волосы слегка дрогнули, будто от ветра.

- Нет. Ни письма, ни весточки.

- Фарид... - Аиша выдохнула имя так, как будто оно ей мешало, как песок на зубах. - Он просто придурок. Сбежать - ладно. Но сбежать вот так... когда...

Она не договорила, но обе знали, о чём речь. Джемма медленно опустилась на холодную гладь камня и провела ладонью по поверхности воды. В ней отражалась туча - расплывчатая, грязная, как пятно.

- Он испугался, - сказала она без капли жалости.

Аиша фыркнула.

- Испугался? Серьёзно?

- Да. Это бывает с людьми.

- Люди не исчезают, когда узнают такие мелочи.

- Он исчез. Значит, исчезают. И для многих это совсем не мелочь.

Аиша закусила губу. Сжала кулак с ракушками, и одна из них хрустнула. Она посмотрела на Джемму - та всё ещё не оборачивалась. Просто сидела, слегка наклонившись вперёд, будто хотела стать легче, тише, меньше.

- Ты его защищаешь, - сказала Аиша. - Он выбросил тебя, как мусор, и ты всё равно его защищаешь.

- Я не защищаю. Я просто понимаю. Это не одно и то же.

Аиша замолчала и повернулась к заливу. Несколько чаек скользили по воде - тихо, почти в тени.

- Знаешь, - сказала Джемма, не поднимаясь, - Страх это не всегда про трусость. Иногда он сильнее тебя. Иногда он как наводнение. Он заполняет всё: рот, глаза, язык. Я думаю... он просто не знал, как с этим быть, потому что знал, что его не поймут.

- Он взрослый, а взрослые не бояться такого, - тихо ответила Аиша.

- Как раз именно этого они и боятся, - так же тихо сказала Джемма.

Солнце пряталось за горизонт. Тень медленно ползла по берегу. Аиша вытянула ноги, зарыв пальцы в прохладный песок. Она взглянул на сестру, а затем приблизившись, обняла ее округлившийся живот.

- Пора домой. Бабушка, должно быть, волнуется.

Джемма усмехнулась, мягко поглаживая волосы сестры.

- Бабушка не волнуется. Скорее, мечтает, чтобы я ушла сама. Чтобы её не постиг этот позор.

Аиша подняла на неё глаза, полные решимости.

- Она ничего не понимает. А ты понимаешь. Ты - сильная.

Джемма кивнула, позволив словам Аиши согреть её сердце. Вместе они медленно двинулись обратно, оставляя за собой следы на влажном песке, которые скоро смоет волны.

Дом встретил их тишиной, нарушаемой лишь скрипом ворот на ветру. Он был старым, с облупившейся краской на стенах и массивным деревянным колодцем в центре двора. Внутри пахло чем-то жареным, а у большого стола, заваленного инструментами и кусочками металла, сидел отец Аиши - Халид. Его тёмные, грубые пальцы, неуместно тонкие для его массивной фигуры, осторожно обрабатывали кольцо из серебра. Халид был мастером-ювелиром, искусным и терпеливым. А еще он был глухонемым. Но не смотря на это, его украшения пользовались спросом у женщин из ближайших деревень, хотя большого богатства это ремесло не приносило.

У плиты стояла бабушка, сгорбленная, с платком, завязанным так туго, что лицо казалось вытянутым и острым. Бабушка не оглянулась, но ее голос - резкий, как скрип двери, сразу заполнил дом:

- Шататься не пойми где! Как будто дел у вас мало.

Аиша, прикусив губу, молча опустилась за стол, держа в руках одну из ракушек. Джемма подошла следом.

- Садитесь, ну же, - продолжала бабушка, бросив на них взгляд через плечо. - Только уж потом всё уберёте сами, раз такие взрослые.

Аиша, не дожидаясь разрешения, ткнула пальцем в кольцо, лежащее рядом с инструментами Халида, и сложила руки в виде круга, будто намекая на совершенство. Её лицо сияло от одобрения. Халид, не отрывая глаз от своей работы, чуть приподнял уголок губ, и это был максимум, на что он был способен.

- Поешьте уже, - бабушка опустила на стол миску с супом. - И не смейте сидеть тут часами, я вас предупреждаю.

Джемма смотрела на суп, словно он был ей чужд. Её ложка двигалась вяло, почти лениво, и бабушка, заметив это, не могла упустить момента:

- Так когда, наконец, родится твой... - она сделала театральную паузу, словно пробуя на вкус слово, которое вот-вот сорвётся с языка. - Твой ублюдок?

Джемма не вздрогнула. Она только подняла голову и посмотрела на бабушку прямо.

- Уже скоро, - ответила она тихо. - Нужно купить одежду. Он может появиться в любой день.

Бабушка закатила глаза, словно Джемма только что попросила её о чём-то невообразимом.

- В комнате! - выкрикнула она, указав пальцем на спальную девочек. - Соседи передали кое-какие вещи, отстираем и высушим и сойдет.

Джемма кивнула, не поднимая головы, и продолжила перемешивать ложкой суп. Ее молчание было таким плотным, что оно казалось частью комнаты.

- А как родишь, - продолжила бабушка, теперь уже глядя прямо на Джемму, - сразу идёшь работать. Ты поняла? Надоело мне одной всех вас кормить.

Джемма не подняла глаз.

- Я и так собиралась, - произнесла она сдержанно. - Аиша присмотрит за ребёнком.

Аиша хотела возразить, но бабушка не дала ей шанса.

- Отлично. Вот и молодец. Но лучше найти этого Фарида. Пусть тоже воспитывает этого ребенка. Нечего ему скрываться.

Джемма лишь громко выдохнула.

- Я не стану унижаться.

- Унижаться? - бабушка вскинула брови, и её тон стал колючим. - Конечно. Что ж ещё от тебя ждать. Слишком честная, слишком наивная. Он же имеет право знать, вот так ты, наверное, думала? А он взял и ушёл. И ты теперь сидишь, как побитая собака, и думаешь, что это трагедия. Это не трагедия, Джамилла. Это ты - сама себе трагедия. С самого рождения.

Все молчали, а бабушка внезапно бросила ложку на стол, от чего Аиша вздрогнула. Голос старухи перерос в крик.

- Ты хоть понимаешь, что натворила? Что ты сказала Фариду, что у тебя в венах еврейская кровь, как будто это просто деталь, как цвет глаз? Ты ничего не понимаешь. Ни о себе, ни о нас, ни о мире, - бабушка запнулась, будто подбирая слово, которое укололо ещё больнее. - Ты об этом подумала, когда открыла рот? Они вырезали моих братьев и отца в Дейр-Ясине, а твоя мать раздвинула ноги перед одним из них. Она думала, что любовь - это всё, что нужно. Что можно переспать с врагом и родить от него, и всё будет хорошо, потому что сердце ведь любит, да? И знаешь, что она получила за свою глупость? Смерть. Одинокую, дешёвую.

Джемма поднялась так резко, что тарелка с супом упала со стола с глухим плеском. Жидкость расплескалась по краю ковра, капли стянулись к её босым ногам, оставляя липкие разводы.

- Я не голодна, - сказала она ровно. - Извините.

Она ушла из комнаты, оставляя за собой тишину, которую нарушал только негромкий стук инструментов Халида. В коридоре, едва скрывшись за дверью, она услышала бабушкин шёпот, который легко перекрыл даже шум работы:

- Как я вообще их воспитала? Одна легла под врага, другая выскочила за нищего. Ни ума, ни гордости, ни пользы.

Джемма остановилась на мгновение, но не обернулась. Пальцы на ручке дрогнули, как будто вспомнили что-то. Потом дверь открылась, и за ней хлынул вечерний воздух - влажный, тяжёлый, но всё равно лучше, чем воздух в комнате, где тебя больше нет.

Аиша осторожно вошла следом, словно боялась потревожить хрупкую тишину, зависшую между стенами. Присев на кровать, она подтянула колени к груди и посмотрела на сестру. Джемма стояла у окна, всё ещё немного напряжённая.

- Не злись на бабушку, - тихо сказала Аиша, словно извиняясь за то, что не могла защитить сестру за ужином.

Джемма обернулась. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах читалась боль.

- Я и не злюсь, - ответила она, а затем добавила с мягкой горечью. - Она старая. Её разум уже запутался в собственных обидах. Но когда она говорит про маму… - её голос слегка дрогнул, и она отвернулась к окну. - Тогда я не могу сдержаться.

Она подошла ближе к подоконнику, на котором лежал старый пластиковый пакет с детской одеждой, и медленно развязала его. Аккуратно достав крошечные вещи, одну за другой, она едва заметно улыбнулась. Некоторые были в прекрасном состоянии, словно их хранили бережно, для кого-то очень дорогого. Другие - с выцветшими пятнами, кое-где с мелкими дырками.

Джемма провела пальцами по ткани одной из распашонок, потёртой, но всё ещё мягкой.

- Это все временно, - тихо сказала она, глядя в окно, где на горизонте засверкали первые звезды, - Придет день и мы с тобой покинем это место.

Аиша соскочила с кровати и подошла ближе. Она обняла сестру сзади, положив подбородок ей на плечо.

- И твой малыш, - сказала она, пытаясь придать голосу уверенности.

Джемма повернулась к ней и улыбнулась, впервые за весь день. Эта улыбка была грустной, но в ней всё равно чувствовалась искра благодарности.

- Я знаю, - сказала она. - И ему повезло, что у него будет такая тетя.

Они стояли рядом у окна, глядя на небо, которое теперь стало темным.

Но внезапно горизонт окрасился алым, словно дотлевший закат вдруг вспыхнул новой силой. Но это было не солнце. Свет становился всё ярче, почти ослепительным, и вдруг раздался низкий, гулкий звук, от которого задрожали стены дома. За светом появился дым - густой, чёрный, поднимающийся в небо.

Джемма застыла у окна, а затем всё произошло мгновенно: раскат грома, вспышка, вибрация, разбитое стекло. Осколки сыпались, как дождь, заставляя девочек инстинктивно пригнуться. Джемма почувствовала, как что-то холодное и острое коснулось её лица. Кровь теплыми каплями стекала по щеке.

- Что это?! - закричала Аиша, дрожа от страха.

Сквозь шум они услышали голос бабушки, откуда-то из глубины дома.

- Вы живы? Отзовитесь!

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Халид, бледный, но собранный, с безмолвной решимостью в глазах. Он махнул рукой приказывая уходить. Они выбежали из комнаты, успев почувствовать лишь новый толчок земли под ногами. За ним последовал ещё один взрыв, уже ближе. Стены застонали, посыпалась штукатурка, пол затрещал. Воздух был густым, пыльным, словно сам дом разрушался на глазах.

- Быстрее! - бабушка схватила Аишу за руку и повела их к выходу.

Они выскочили наружу и побежали к соседнему дому, где уже толпились люди. Внезапно Джемма почувствовала, как внутри что-то хрустнуло, а затем теплая влажность окатила её ноги. Она остановилась, испуганно глядя на растекающуюся по полу лужу.

- Только не это... - прошептала она, едва дыша.

Бабушка, заметив это, побледнела, а затем всплеснула руками, словно не зная, что больше возмущает её - страх или злость.

- Нашёл когда выходить!

Из толпы вышла соседка, крупная женщина с строгими чертами лица.

- Быстро сюда, - сказала она, её голос звучал громче взрывов.

Женщина повела их через задний двор, где за кустами оказался люк в земле. Скрестив руки, она резко дёрнула его, открывая проход.

- Вниз! Скорее! - велела она, уже спускаясь первой.

Они забрались в подвал, где уже стояли трое человек, глаза их блестели от страха. Люк захлопнули, а сверху всё ещё слышались раскаты взрывов, дрожь земли передавалась через стены. Потолок чуть осыпался, пыль кружилась в воздухе, пахло сыростью и страхом.

Джемма присела, обхватив руками Аишу, которая рыдала, дрожа всем телом.

- Всё будет хорошо, - шептала она, хотя её собственный голос звучал неуверенно.

Но затем боль резанула её низ живота. Сильная, жгучая, она заставила Джемму согнуться и вскрикнуть.

- Черт бы тебя побрал... - сказала бабушка, вытаскивая из угла старый матрас и укладывая Джемму на него. - Совсем не во время.

Среди собравшихся шагнула вперёд женщина, худощавая, но с твёрдым взглядом.

- Меня зовут Абия. Какой у тебя срок?

- Я... Я не знаю... Но уже скоро... - выдохнула Джемма, но боль тут же затопила её сознание.

Схватки становились всё сильнее, тело напрягалось, а времени на отдых между ними становилось всё меньше. Потолок дрожал, штукатурка сыпалась с каждой новой вибрацией, и это только усиливало панику. Аиша, не отходя от Джеммы, держала её за руку, слёзы текли по её лицу, но она старалась не издавать ни звука.

- Тужься! - скомандовала Абия, в её голосе не было паники, только решимость.

Джемма попыталась, но тело словно отказалось слушаться. Она чувствовала, что силы оставляют её. Каждое движение давалось с трудом, словно её тело стало чужим.

- Ребёнок не идёт, - сказала Абия, нахмурившись. - Он застрял. Нам придётся резать.

- Что?! - в ужасе воскликнула Аиша, но бабушка только прикрикнула на неё:

- Замолчи и не мешайся! Она знает, что делать!

Абия достала из своего небольшого чемодана ватный тампон с чем-то резким, едким. Поднеся его к носу Джеммы, она тихо сказала:

- Расслабься девочка. Это нужно.

Джемма только и успела почувствовать странный холодок на своей коже, прежде чем провалиться в темноту, где не было больше ни боли, ни страха, только тишина.

Тьма была густой и обволакивающей, но сквозь неё Джемма услышала тихий, почти неслышный плач младенца. Звук пробивался издалека, как луч света в глубоком туннеле. Её губы чуть дрогнули, но тело не слушалось. Ещё мгновение и плач затих. Джемма вновь провалилась во мрак.

Сначала был только гул. Он стоял в ушах, будто кто-то держал голову под водой, и не отпускал. Джемма медленно открыла глаза. Потолок был низким, влажным, а воздух тяжёлым. Она не сразу поняла, где находится. Всё казалось чужим, даже собственное тело. Слабый свет лампы из угла подвала едва освещал пространство. Она не знала, сколько прошло времени. Часы, минуты, возможно дни?

Потом пришла боль. Тупая, глубокая, будто в ней что-то выжгли. Руки машинально скользнули к животу. Движение было знакомым, выученным за последние месяцы. Она попыталась приподняться, но тело отозвалось слабостью, под кожей стучало сердце - быстро, вхолостую.

Где-то рядом доносилось тихое хныканье. Аиша сидела у стены сжалавшись в комок. Джемма застыла и сдавленным, едва слышным голосом спросила:

- Где малыш?

Аиша подняла голову, и её лицо вдруг залилось ещё более горькими слезами. Она не сказала ни слова, только всхлипывала, закрывая рот руками.

В углу раздался шум шагов бабушки. Та же прямая спина, те же сухие губы. Она подошла медленно, без звука, будто что-то важное уже произошло, и опаздывать было не к чему.

Джемма подняла глаза.

- Где он? - снова спросила Джемма, голосом, который звучал скорее как шёпот.

Бабушка смотрела на неё какое-то время. Лицо у неё было выточенное, каменное. Ни страха, ни жалости.

- Он в руках Аллаха.

Эти слова, простые, казалось бы, окончательные, эхом разлетелись в голове Джеммы. Она не могла понять, не хотела понимать.

- Нет..., - шептала она, покачивая головой. - Нет. Это неправда. Я слышала его плач. Слышала! Дайте мне его. Принесите его!

- Малыш не плакал, это был просто сон, - ответила бабушка, её голос звучал жёстко, почти равнодушно.

- Нет! - закричала Джемма, её голос разорвал тишину подвала. Слёзы хлынули из её глаз, и она попыталась подняться, но тело было слишком слабым.

Бабушка смотрела на неё ещё мгновение, а затем ушла в дальний угол. Когда она вернулась, в её руках был свёрток. Она молча положила его рядом с Джеммой и отошла.

Дрожащими руками Джемма развернула тонкую ткань. Это была девочка. Она лежала там, крошечная, с лицом, казавшимся таким спокойным, как будто она спала. Но ее кожа была холодной. Джемма заметила пуповину, которая обвила ее шею трижды.

Её рыдания заполнили подвал, эхом отражаясь от стен. Она прижала малыша к груди, словно могла вернуть его к жизни своим теплом, своим дыханием.

Аиша тихо подошла и, не говоря ни слова, обняла сестру. Бабушка стояла в стороне, словно стена. Словно всего лишь наблюдатель, который боялся сделать шаг чтобы не увидеть нечто страшное.

Джемма плакала долго, пока её тело не стало слишком слабым, чтобы даже рыдать. И даже тогда её слёзы продолжали тихо стекать, как память о том, что её жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 2

Могилка была крохотной, едва различимой среди грубых холмов земли, покрывающих кладбище. Никакого надгробья, только слепая ямка рядом с местом, где покоилась мать Джеммы. Грустная тишина нарушалась лишь ветром, который шевелил ветви высохших кустов. Джемма стояла неподвижно, сжимая в руках старый платок, словно он мог удержать её от распада.

Они вернулись домой и никто не произнёс ни слова. Джемма молча прошла в свою комнату, захлопнула дверь и больше не выходила. Она не обращала внимания на пыль под ногами, на потрескавшиеся стены и разбитое окно. Она словно превратилась в призрак в собственном доме. Ни еда, ни вода, ни разговоры не имели для неё значения. Она спала, хотя сон не приносил покоя. Боль от раны на животе была единственным напоминанием, что она всё ещё жива.

Спустя четыре дня Джемма лежала в той же комнате, не включая свет, не открывая окна. Воздух застоялся, он был густым, как в больничной палате после долгого присутствия чьего-то тела. Всё, что происходило снаружи, не имело отношения к ней. Она даже не заметила как отец Аишы починил окно.

Боль, которая раньше была резкой, выжимающей, теперь превратилась в фон. Она не покидала её, но и не доминировала. Всё просто слилось в один гул - неяркий, неострый, но непрекращающийся.

В какой-то момент она почувствовала, как тянет в груди. Не резко, но ощутимо. Слева сильнее, чем справа. Боль была плотная, тёплая, будто кто-то давил изнутри. Молоко пришло.

Должно быть, Аллах действительно её наказывает. Не за что-то одно, а за всё сразу. За грехи матери, которая родила от того, кого не имела права любить. За бабушкины слёзы, которые та вытирала тайком, сжав челюсть. За кровь, за стыд, за имя, за тишину, в которой Джемма выросла, будто в вакууме, где не растёт ничего живого.

Она перевернулась на спину, чувствуя, как грудь снова саднит, набухает. Молоко шло, как напоминание о том, чего больше нет. Её тело всё ещё верило, что надо заботиться. Её тело - глупое, живое, неуместное - хотело кормить. Давать и любить тому, кого больше нет.

Джемма лежала так ещё какое-то время, а потом вспомнила про письма от своего отца. Их сдержанная, вежливая переписка. Он давно не писал и возможно больше не напишет.

Она поднялась, медленно, с осторожностью, будто опасаясь, что хрупкость внутри может рассыпаться при резком движении. А затем, подошла к шкафу и открыла дверцу.

Когда она достала письма, они показались легче, чем она запомнила. Будто за эти месяцы бумага истончилась, выцвела, как всё остальное. Она держала их в руках и смотрела, не сразу распознавая почерки. Взгляд скользил по строкам, как по старым трещинам на стене, знакомым, но лишённым смысла. Всё, что она когда-то берегла, прятала, защищала от чужих глаз, теперь лежало перед ней - открытое, обнажённое, мёртвое.

И вдруг внутри неё что-то стало сдвигаться. Не мысль, а скорее понимание. Как осадок, поднятый со дна. Как голос, которому слишком долго не позволяли говорить. Это пришло медленно, как боль, которую сначала не замечаешь, потому что слишком глубоко.

Она поняла, что всё это время пыталась не чувствовать. Что ей было удобно думать, будто боль бабушки - это просто усталость, просто возраст, просто застывшее прошлое, которое не нужно вытаскивать наружу. Но на самом деле, она не хотела смотреть. Не хотела понимать. Потому что если бы поняла - пришлось бы признать, что её собственное рождение было ошибкой. И вот теперь, глядя на письма, она впервые это проговорила себе - чётко, глухо, необратимо: она - не просто внучка, не просто дочь.

Она и есть тот самый грех. Грех её матери. Грех любви, в которую мать верила вопреки всему, что было разрушено до неё. Грех, за который теперь платят другие.

Бог не наказывает просто так. Он не отнимает ребёнка из прихоти. Он, как ей казалось, справедлив.

Он отнял, потому что когда-то бабушка хоронила братьев и отца в разорванной одежде, потому что мать Джеммы родила от мужчины, которого здесь считали не просто чужим, а врагом. И мама умерла рано - как будто срок ей был отпущен лишь на то, чтобы оставить напоминание о своей ошибке. И это напоминание - Джамилла.

И когда бабушка смотрела на неё с той ледяной, сдержанной ненавистью, это была не злоба, а правда. Она смотрела не на внучку. А на результат, на ошибку, на отголосок чужого выбора, за который пришлось платить тем, кто выжил.

А она - Джемма - вместо того чтобы попытаться понять, принять, вымолить прощение у этой женщины, что столько лет молча несла тяжесть утраты, втайне переписывалась со своим отцом. С тем, чьё имя здесь не произносили. С тем, кого бабушка считала личной тенью. С тем, кого ненавидела не из упрямства, а потому что его кровь вытеснила всё, что у неё отняли.

И сейчас, сидя с этими письмами на коленях, Джемма подумала: она не просто ошиблась. Она жила против своего рода, против их памяти, против истории, в которой слишком много боли, чтобы позволить себе частную любовь. Она не хранила письма, она предавала каждой строчкой, каждым молчанием. Каждой улыбкой, которую прятала от бабушки, когда получала очередной конверт. Она думала, что просто хочет быть счастливой. А на самом деле - отказывалась от своей крови.

Поэтому и наказание пришло не сразу. Оно вырастало медленно, как тень. И в итоге вырвало из неё то, что она хотела больше всего - ребёнка.

Теперь было поздно. Оставались только письма и чувство, что в этом доме она была не гостьей. А ошибкой, которую допустили, но не простили.

Джемма аккуратно убрала письма, как будто они всё ещё могли быть услышаны, и встала. Она направилась к двери неуверенно, с тяжестью в теле, которая приходит от решения, которое ты уже принял, но ещё не озвучил.

В коридоре ковёр был мягкий, давленый временем, старым шагом. Он глушил звук, будто прятал её движение от дома, которому она когда-то принадлежала. Она шла почти неслышно, и это казалось правильным.

На кухне сидели бабушка, Аиша и Халид. Их силуэты были разными - бабушка с прямой спиной, Аиша, сутулившаяся над чашкой, и Халид, постукивающий пальцами по столу, как будто отбивал ритм чужого разговора.

Они говорили негромко, почти шёпотом, будто дом ещё не пришёл в себя после недавнего. Или просто научился жить в полуголосе.

Джемма остановилась у дверного проёма, не решаясь войти сразу. Она прислонилась к косяку и замерла, как будто одно неверное движение могло нарушить равновесие в комнате, где её не было. Из кухни по-прежнему доносился свет, и в нём, как в тепле чужого костра, что-то происходило. И всё же в этой тишине было что-то не то. Что-то вибрировало под поверхностью, пока вдруг не прорвалось.

- Замолчи и ешь давай! - голос бабушки прорезал тишину, как нож. Аиша едва заметно вздрогнула. Зашелестела ложка об металл. Просто движение человека, который держится за любую механику, лишь бы не развалиться.

Но в какой-то момент Аиша не выдержала.

- Почему ты не спасла ребёнка?

В комнате повисла тишина. Бабушка тяжело вздохнула, словно собираясь с мыслями.

- Я ничего не могла сделать, - медленно произнесла она. - Всё в руках Аллаха.

Аиша вдруг ожила, её голос дрожал, но в нём слышалась ярость:

- Это ложь! Хватит винить в этом Аллаха! Я слышала, бабушка. Ты могла его спасти! Тебе нужно было всего лишь освободить шею малыша от пуповины!

Джемма заметила, как спина бабушки застыла.

- Знаешь кто устроил взрыв из-за которого твоей сестре пришлось рожать в грязном подвале? Нет? То то же! Будь ты постарше ты бы меня поняла! Поэтому молчи и ешь, пока они не отобрали и это.

Аиша не отвечала, она сидела не проранив ни слово.

- Но при чем здесь ребенок? Он ни в чем не виноват! Ты должна была...

- Как ты себе это представляешь? - резко сказала она, её голос звенел, словно брошенное стекло. - Кто кормил бы этого отпрыска? Джамилла? Ей всего восемнадцать. Она ничего не умеет. Кто возьмёт её на работу? А ты? Что ты сделала бы?

Аиша задрожала.

- Это не важно... - выдохнула она сквозь слёзы. - Это не важно... Мы бы что-нибудь придумали.

Бабушка отвела взгляд, словно стена перед ней была куда важнее. Халид сидел молча, его руки были сложены на столе, а лицо оставалось бесстрастным.

Джемма стояла у двери, и ощущение тяжести в груди было теперь не только от молока. Казалось, в ней растёт что-то холодное, обжигающее, как яд. Слова шли медленно, будто через песок. Она услышала слова Аиши, ярость в голосе, рыдания, и наконец - сухую, жестокую правду, вылетевшую из уст бабушки.

Ты могла его спасти...

Эти слова эхом звучали в её голове, разрушая последние остатки внутреннего равновесия. Сердце гулко стучало в груди, боль в ране на животе отзывалась пульсацией, но это было ничто по сравнению с тем, что она чувствовала.

Она медленно шагнула вперёд, глядя на бабушку так, словно видела её впервые.

- Ты... - выдохнула она сквозь зубы. Её голос был тихим, но в нём звенела ненависть. - Ты убийца. Все таки я не спала, я слышала плач! Слышала его!

Бабушка обернувшись, подняла на неё взгляд, в котором не было ни тени раскаяния. Она выглядела так, будто эти слова её не трогают.

- Ты не понимаешь, Джамилла, - произнесла она ровным голосом. - То, что ребёнок погиб, к лучшему. Там ему будет лучше, чем здесь, где он жил бы в позоре. Тем более девочка, представь на какую судьбу ты бы ее обрекла. На судьбу прокаженной.

Эти слова были последней каплей. В комнате вдруг стало слишком тихо. Джемма не помнила, как её пальцы обхватили нож с кухонного стола. Он был тяжёлым, прохладным, но в её руке казался продолжением её ярости.

Она сделала шаг вперёд, поднимая нож. Аиша вскрикнула, заливаясь слезами:

- Нет, Джемма! Не делай этого!

Но Джемма не слышала. Всё её существо кипело от ненависти. Она смотрела на бабушку, которая, напротив, встретила её взгляд спокойно, с презрением, будто сама хотела спровоцировать.

- Ну давай! - громко бросила бабушка, расправляя плечи. - Прикончи меня!

Джемма остановилась, её дыхание было прерывистым, руки дрожали. Она сжала нож сильнее, чувствуя, как ярость и боль смешиваются в ней, словно буря. Но что-то внутри неё треснуло. С глухим стуком нож упал на пол. Джемма закрыла лицо руками, но через мгновение подняла голову, глядя прямо на бабушку, с яростью, глубокой и всепоглощающей.

- Для меня ты уже умерла, - прошептала она, голос ломался от рыданий. - Ты убийца. Гореть тебе в аду.

Бабушка ничего не ответила. Джемма резко развернулась, оставив всех за собой. Аиша рыдала в углу, Халид неподвижно сидел за столом, его глаза смотрели куда-то в сторону. Бабушка осталась на месте, даже не взглянув на нож, лежащий на полу.

Джемма захлопнула дверь комнаты, словно пыталась отрезать себя от всего, что произошло. Спина прижалась к прохладной стене, колени немного подогнулись, и она с усилием выровняла дыхание, но лёгкие никак не слушались. Воздух заходил судорожно, неглубоко, будто внутри что-то сжималось и давило на грудную клетку изнутри. Горло жгло и только когда ладонь машинально упёрлась в солнечное сплетение, она поняла, что сдерживает рвущийся крик.

То, что она всё это время называла наказанием, никогда и не было им. Ни смерть ребёнка, ни уход Фарида, ни молчание бабушки, ни то ледяное чувство, с которым она просыпалась последние дни, не были знаком свыше, не были меткой, которую кто-то оставил на ней за грехи, за переписку, за кровь. Она проживала не приговор, она проживала чьё-то решение, очень человеческое, очень земное, ничем не отличающееся от сотен других решений, которые люди ежедневно принимают о жизнях, не своих, не близких - а просто о тех, на кого у них есть власть.

Её ребёнка можно было спасти. Он мог жить. Она чувствовала, как это осознание растекается по телу, как отравленная жидкость - медленно, мучительно, заполняя каждую клетку. И с каждым новым глотком воздуха в неё врастало понимание: боль, которую она пыталась оправдать верой - не божественная, а человеческая. Что не Бог карает, карают люди. Словом, молчанием, забытым взглядом, решением, принятым в подвале, в страхе, в гневе, в памяти о боли, которую пережили сами. И каждый из них говорит потом: «Так было нужно». Но Джемма больше не верила никому.

Злые слёзы обожгли глаза, затуманили всё перед ней, но даже сквозь эту пелену она различила старый чемодан, стоящий у шкафа.Он казался таким же потрёпанным, словно зеркалил ее, но именно он стал единственной надеждой на спасение. Она медленно подошла, поставила чемодан на кровать и начала складывать вещи. Каждое движение отдавалось болью в ране, но она не замечала этого. Тёплый свитер, несколько платьев, письма, которые она так давно прятала от всех… Эти предметы были как мост между прошлым и будущим.

- Что ты делаешь? - раздался голос Аишы. Её глаза были опухшими от слёз. Все еще детское лицо было искажённым взрослой болью. Джемма обернулась, посмотрела на сестру. Она подошла к Аише и обняла её, крепко, почти отчаянно.

- Прости сестренка, мне нужно уехать, - прошептала она, опуская подбородок на макушку сестры. Аиша отстранилась, её взгляд был полон шока и обиды.

- Куда?

- Пока не могу сказать, - Джемма тихо вздохнула.

Аиша покачала головой, слёзы вновь потекли по её щекам.

- Нет, Джемма, пожалуйста… Ты не можешь меня оставить. Не сейчас.

Джемма провела ладонью по лицу сестры, словно стараясь стереть с него эту боль.

- Аиша, я больше так не могу, здесь нет для меня ничего, кроме боли и пустоты. Я обещаю, я буду писать тебе. Но я прошу, не говори ей ничего.

Аиша всхлипнула и, отступив на шаг, дрожащими руками сняла с шеи подвеску.

- Подожди, - произнесла она, тихо плача. Джемма застыла, глядя, как Аиша раскрыла ладонь. На тонкой цепочке висела ракушка, та самая, которую они нашли на берегу в тот день.

- Отец сделал это для малыша, но теперь он твой, - сказала Аиша, медленно застёгивая цепочку на шее сестры. - Пусть этот медальон приносит тебе удачу.

Джемма прикоснулась пальцами к подвеске, её губы задрожали, но она сдержала слёзы. Она обняла Аишу так крепко, будто хотела оставить это ощущение в своей памяти навсегда.

- Спасибо, береги себя, - только и прошептала она.

Она отошла, взяла чемодан и молча направилась к выходу.

В коридоре и на кухне царила та же гнетущая тишина, что и раньше. Бабушка и Халид сидели за столом, словно ничего не произошло, но Джемма даже не посмотрела в их сторону. Когда она вышла из дома, воздух показался странно чистым, будто всё прошлое осталось за этими стенами. Она остановилась на мгновение, глядя на дом. В окне мелькнуло лицо Аиши, её ладонь упёрлась в стекло, но Джемма не могла остановиться. Она сделала шаг вперёд, в ночь, которая пахла сыростью и надеждой, и больше не оглянулась.

Пыльная узкая дорога уходила вдоль горы, что освещалась бледной луной. Шаги Джеммы раздавались эхом в тишине. В воздухе висел запах гари, который не могли унести даже порывы ветра. Дорога вела её к пункту отправки автобусов, где она надеялась найти кого-то, кто согласится отвезти её в город Афула, в котором жил ее отец. Каждое движение отдавалось болью в теле, но она продолжала идти, словно эта боль была частью её решимости.

На пункте отправки автобусов её встретило море людей. Женщины, дети, старики сидели на своих пожитках или стояли с пустыми глазами, которые уже не надеялись увидеть перемены. Толпа гудела тихим, гнетущим шумом. Кто-то плакал, кто-то спорил, кто-то сидел молча, будто застыв. Джемма остановилась, оглядывая их. Многие из них выглядели так же, как и она - с измождёнными лицами и напряжёнными руками, крепко прижимающими остатки того, что ещё можно было назвать жизнью. Она двинулась к группе людей, стоящих у дороги, и обратилась к мужчине, который выглядел как один из тех, кто что-то знал.

- Скажите, когда придёт автобус? - сказала она. Мужчина поднял на неё усталый взгляд. Он оглянулся на толпу, потом снова на неё.

- Мы ждём больше суток, - ответил он с горькой усмешкой. - И никто не знает, придёт ли он вообще.

Эти слова ударили по Джемме сильнее, чем она ожидала. Она перевела взгляд на толпу, на женщин с детьми, на стариков, чьи лица казались высеченными из камня. Они все ждали, надеялись, но в их глазах читалось, что вера постепенно угасает.

- Разве никто не может вас отвезти? - спросила она, её голос дрожал от волнения. Мужчина пожал плечами.

- Машин почти нет. Те, кто мог, уже уехали. Остались только мы. После этих взрывов, сами понимаете...

Джемма кивнула, хотя внутри неё разливалась холодная паника. Она почувствовала, как её пальцы сильнее сжали ручку чемодана. Ситуация казалась безвыходной, но она не могла позволить себе вернуться назад.

Она отошла в сторону и прислонившись к стене старого здания и закрыла глаза. Её мысли метались. Надо было найти способ выбраться, но её разум, словно затуманенный, не мог придумать ничего. Она снова оглянулась на толпу, видя в их лицах отражение своей боли. Её решение уехать теперь казалось ещё труднее, но отступать она не собиралась. Рука так крепко впилась в ручку чемодана, что пальцы побелели. В её голове кружились мысли: вернуться? Подождать? И если ждать, то сколько?

- Куда вам нужно? - прозвучал мужской голос с сильным акцентом рядом. Джемма вздрогнула и повернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, с густой бородой и усталым взглядом. Его одежда была пыльной, словно он провёл несколько дней в дороге.

- В Афулу, - ответила она, её голос прозвучал хрипло от усталости и тревоги. Мужчина задумчиво оглядел её чемодан, а затем промолвил, почти шепотом.

- Я еду в Тель-Авив. Могу оставить вас по пути. Но это будет дорого. Дальше можете добраться на попутке.

- Сколько? - Джемма почувствовала, как у неё внутри всё напряглось, предчувствуя, что цена будет запредельной.

- Тройная ставка, - произнёс он спокойно.

Она не удивилась, но всё равно почувствовала, как внутри вспыхнула злость. Мужчина видел её отчаяние и пользовался этим. Ей хотелось сказать "нет", но другого выхода не было. Она знала, что каждый час, проведённый здесь, лишь усугубит её состояние.

- Хорошо, я согласна, - ответила она тихо, глядя ему прямо в глаза.

Мужчина на мгновение задумался, будто оценивал её решимость, а затем кивнул.

- Хорошо. Мы выезжаем через час. Желтый автобус вон за тем зданием.

Он ушёл, не сказав больше ни слова, растворяясь в толпе. Джемма осталась на месте, чувствуя, как тяжесть её решения опускается на плечи. Она достала из кармана сложенные деньги, пересчитала их дрожащими пальцами. На тройную цену уходило почти всё, что у неё было. Но она не колебалась. Лучше уехать с пустыми карманами, чем остаться здесь с пустой душой.

Автобус стоял у края дороги, пропитанный пылью и глухой тишиной. Она огляделась, чтобы знать точно, не ошиблась ли. Но заметив того самого мужчину, направилась прямиком ко входу. Поднявшись по ступенькам, она почувствовала, как её рана на животе отзывается тупой болью.

Внутри автобуса, рассеянно глядя в окно, уже сидели люди. Евреи, подумала Джемма проскользнув взглядом по людям. Это можно было понять по их лицам, одежде, тихим словам на почти знакомом языке. Она прошла по узкому проходу и заметила единственное свободное место напротив молодой девушки с младенцем на руках.

Девушка, на вид совсем юная, укачивала ребенка, который безутешно плакал. Ее лицо было усталым, глаза блестели тревогой, а извинения слетали с губ почти шепотом:

- Простите… он голоден. У меня… у меня молока не хватает.

Голос её был тихим, извиняющимся, но в нём слышалась беспомощность.

Джемма смотрела на младенца, и образ ее собственного ребенка всплыл перед глазами, размытый тоской и болью. Ее сердце, казалось, разрывалось на части. Маленькие пальчики, которых она успела лишь коснуться, крохотное сердечко, биение которого она никогда не услышит… Она знала, что такое материнская любовь, но ее опыт остался заключен в пустоте, где вместо памяти была лишь тоска.

Она долго молчала, борясь с внутренним противоречием, но, наконец, решилась:

- Если хотите… Я могу попробовать покормить его.

Девушка подняла на нее глаза, полные удивления и благодарности.

- Вы… правда?

Джемма кивнула, не зная, сможет ли выдержать этот момент, но чувства оказались сильнее страха. Малыш прижался к ее груди и сразу успокоился, его плач превратился в тихие посапывания. Она почувствовала, как волна тепла заливает ее грудь, словно время вдруг пошло вспять, заполняя ту пустоту, что жила в ее душе.

- Спасибо, - прошептала девушка.

Младенец остался у Джеммы на руках, его крошечное тело было таким тёплым, что это заставило её сердце болезненно сжаться.

- Кстати, я - Яэль, - представилась девушка, чуть улыбнувшись.

- Джамилла, но можете звать меня Джемма, - ответила она, не отрывая взгляда от ребёнка.

- Вы едете в Тель-Авив?, - спросила Джемма бросив взгляд на собеседницу. Та опустив взгляд кивнула. Только сейчас Джемма обратила внимания на красоту девушки. Белоснежная бархатная кожа, сиящие черные волосы, часть которых скрывал платок. Ее черные глаза с любовью смотрели на ребенка, что мирно спал в руках Джеммы.

- Да. Мы едем к мужу, - сказала Яэль, опускаясь на сиденье чуть свободнее. - Он служит в Тель-Авиве. А затем… затем мы уедем в Канаду.

Джемма перевела на неё взгляд. Яэль говорила спокойно, но её руки, сцепленные на коленях, выдавали напряжение.

- Канада? - уточнила Джемма.

Яэль кивнула, с мягкой улыбкой на лице.

- Там нас ждёт одна женщина. Она уезжает и готова продать нам свой дом. Небольшой, но уютный. Представляете? Свой дом. Без обстрелов, сирен, прячущихся в подвалах детей…

Джемма молчала. Она слышала такие разговоры десятки раз. Люди мечтали уехать, начать заново, вырваться из бесконечного цикла страха и потерь. Но не всем это удавалось.

Яэль тихо вздохнула, склонив голову к стеклу.

- Я никогда не видела снег, - призналась она. - Говорят там, куда мы уедем, его очень много.

Она усмехнулась, будто самой себе, но в её голосе было что-то такое, от чего сжалось сердце.

- Я хочу, чтобы мой сын вырос обычным мальчиком. Чтобы он не знал, что такое война.

Джемма посмотрела на ребёнка. Тот зашевелился во сне, едва заметно морщась, как будто даже в этом возрасте что-то чувствовал.

- Пусть так и будет, - наконец произнесла она.

Автобус продолжал свой путь, унося их туда, где, возможно, было будущее.

- А как его зовут? - спросила Джемма, глядя на крошечное лицо, такое живое, такое настоящее. Яэль покачала головой.

- Пока никак. Муж хочет сам дать ему имя. Это важно для него. Малышу всего неделя.

Джемма кивнула. Они замолчали на несколько секунд, но Яэль вдруг посмотрела на неё с мягким интересом.

- А вы? У вас тоже есть малыш?

Вопрос, сказанный так невинно, пронзил словно нож. Джемма не ответила. Лицо её замкнулось, глаза потускнели и Яэль быстро поняла.

- Простите, - прошептала она.

- Всё в порядке, - ответила Джемма едва слышно, - Если хотите, можете отдохнуть, я подержу его, - добавила она после недолгой паузы.

Яэль благодарно улыбнулась, прижалась к окну и закрыла глаза, а Джемма осталась с младенцем на руках. Его крошечные пальцы чуть сжимались в воздухе, дыхание было мягким и ритмичным. Джемма смотрела на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но она не позволила им пролиться. Она просто держала его, чуть покачивая, будто этим могла успокоить не только ребёнка, но и себя.

Автобус двигался медленно, словно боялся потревожить тишину, что висела над дорогой. За окном проплывали тусклые очертания холмов, их мягкие линии растворялись в глубокой тьме. Луна, высокая и яркая, следовала за автобусом. Иногда свет фар выхватывал детали: выжженная трава у обочины, старые дорожные знаки, буквы которых стерлись от времени. В салоне автобуса царила та же тишина. Лишь редкие движения пассажиров, их усталые вздохи и тихий стук колес нарушали ее.

Время тянулось и ночь, казалось, становилась бесконечной. Но вскоре что-то начало меняться. Сначала на горизонте появились тонкие, едва заметные полосы света. Небо, темное и густое, начало окрашиваться в мягкий серый оттенок. Луна, постепенно теряла свою яркость. Ее свет казался бледным и слегка уставшим. Джемма наблюдала как небо окрашивается розовым оттенком. Свет рос, медленно и терпеливо, словно мир не торопился просыпаться. Малыш в ее руках едва слышно закряхтел и потянул свои маленькие ручки. Его глаза на мгновенье открылись и он впился взглядом в Джемму.

- Привет, - почти шепотом сказала она, разглядывая его угольно черные глазки.

- Он вас не утомил?, - послышался голос Яэль. Она потянулась и протерла глаза.

- Нет, ничуть. Он очень спокойный, - сказала Джемма не отрывая взгляд от младенца.

- Удивительно. Это на него не похоже. Обычно по ночам он почти не спит.

Когда солнце уже показала с Востока свои лучи, автобус вдруг резко затормозил.

- Почему мы остановились? Мы уже приехали? - спросила женщина, сидевшая на переднем ряду. В ее голосе проскользнуло раздражение, в котором уже слышался страх.

- Проверка. Я скоро, коротко бросил водитель и вышел, хлопнув дверью, будто отрезая себя от них.

Джемма тревожно повернулась к окну. За мутным, запылённым стеклом она увидела, как водитель медленно подошёл к группе солдат, появившихся на дороге так внезапно, словно их выбросило из самой земли. Один из них шагнул навстречу, остальные остались в тени. Разговор был отрывистый, напряжённый, со сдержанными, но резкими жестами. Водитель пытался что-то объяснить, размахивал руками, его силуэт казался мелким и неуверенным на фоне вооружённых фигур. Один из солдат резко дёрнулся вперёд и схватил его за воротник.

Через долю секунды раздался выстрел. Он был коротким, глухим, будто кто-то плотно закрыл дверцу печи. Тело водителя дернулось, будто его ударили молотом в грудь, и затем повалилось на землю, лишённое веса, как пустая кукла.

Внутри автобуса воздух сжался.

Кто-то вскрикнул, сдавленно и хрипло, словно звук застрял в горле. Женщина, сидевшая спереди Джеммы, закрыла лицо руками. Мужчина у окна отвернулся, вжимаясь в стекло, как будто хотел исчезнуть. Паника не рвалась наружу, она стыла, цепенела, расползалась холодом между сидений. Джемма почувствовала, как ускоряется её дыхание. Она крепче прижала к груди малыша, обхватив его так, будто её объятия могли защитить от опасности. Внутри колотилось что-то тяжёлое, предательское, не дающее вдохнуть полной грудью.

Рядом с ней Яэль вцепилась в ткань своей юбки, сжимая её так сильно, что костяшки побелели. Она не произнесла ни звука, но глаза её были широко раскрыты, влажные от страха.

Дверь автобуса со скрипом открылась и внутрь шагнул солдат. Его форма была в пыли, ботинки покрыты серым налётом, а лицо без единой эмоции, словно вытесанное из сухого камня. Он шёл медленно, шаг за шагом, и в его движениях чувствовалась уверенность палача, а не человека. В руке он держал документы, уже просмотренные, и каждый раз, когда он подходил к следующему сиденью, происходило одно и то же: короткий взгляд, беглая проверка, едва заметное движение головы и выстрел.

Сначала женщина. Её тело упало вперёд, уткнувшись лбом в спинку сиденья. Затем мужчина, который сидел через проход. Он откинулся назад, словно заснул, но с открытыми глазами.

Джемма уже знала, что нужно делать. Она лихорадочно принялась искать в сумке свои документы. Листы были слегка влажные от пота, но руки не дрожали. Она смотрела вперёд, не поднимая глаз, и чувствовала, как рядом Яэль дышит прерывисто, будто пытается успокоить младенца, который начал плакать на руках у Джеммы.

- У тебя есть документы? - тихо спросила Джемма, всё ещё не поворачивая головы.

- Нет…

Джемма повернулась к ней, еле заметно.

- Почему?..

Но Яэль не успела ответить. К ним уже подошёл один из солдат. Молодой, с обветренным лицом, в чёрной повязке, которая сбилась набок.

- Документы, - коротко бросил он.

Джемма протянула свои, стараясь дышать ровно. Он взял их и рочитал вслух, не глядя на неё:

- Джамилла Абдулхамид.

Затем перевёл взгляд на младенца.

- Это твой ребёнок?

И вот тут воздух стал плотным. Слишком плотным, чтобы дышать. На миг Джемма застыла. Всё происходило, как в дурном сне. Она почувствовала на себе взгляд Яэль. Тихий, без паники, но с такой чистой, молчаливой просьбой, от которой нельзя отвернуться, если ты ещё человек.

- Мой, - сказала Джемма и голос на миг показался чужим.

Солдат долго смотрел на неё, затем кивнул на выход.

- Выйди.

Она медленно поднялась, её ноги словно налились свинцом. Малыш тихо лежал на её руках, и она боялась даже дышать. Когда солдат отвернулся, Яэль крепко схватила Джемму за руку, их глаза встретились снова. Ее взгляд говорил больше, чем могли слова: "Береги его. Пусть он живёт."

Джемма не могла ничего сказать. Она лишь кивнула, с трудом сдерживая слёзы, и вышла из автобуса, шагнув в сухую, пропитанную кровью пыль. Она остановилась, обнимая малыша так, словно он был частью её тела. Через мгновение раздался выстрел. Её сердце оборвалось, и ноги подогнулись, но она не обернулась. Она знала, что случилось. Знала, кого больше нет. Малыш зашевелился у неё на руках, и Джемма, собрав последние силы, пошла вперёд, унося его из этого кошмара. Шум выстрела, крик женщины и плач младенца всё ещё эхом звучали в её голове. Она крепче прижала ребёнка к груди, стараясь не дать дрожи в своих руках передаться малышу. Её шаги были быстрыми, хотя рана на животе пульсировала, напоминая о себе с каждым движением.

Вдруг позади неё раздались тяжёлые шаги, и голос резко окликнул её:

- Стой!

Она остановилась, не оборачиваясь. Её дыхание стало поверхностным, а сердце забилось в груди, как у загнанного зверя. Солдат быстро подошёл к ней, его взгляд был пристальным, подозрительным.

- Один из пассажиров сказал, что ребёнок не твой, - сказал он, скрестив руки. - Ты солгала?

Джемма молча посмотрела на него, её лицо оставалось неподвижным, но внутри всё переворачивалось. Затем, не произнося ни слова, она медленно расстегнула верхнюю пуговицу своей одежды и показала шрам, свежий и воспалённый.

- Это мой ребёнок, даже рана от его рождения еще не зажила, - твёрдо сказала она, её голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалась острота её боли. Она сделала ещё один шаг навстречу солдату, не сводя с него глаз, и указала на пятна молока, проступившие на ткани её кофты.

- И это тоже доказывает, что я мать.

Солдат внимательно посмотрел на неё, потом на ребёнка, который тихо спал на её руках, и его лицо смягчилось.

- Зачем тебе в Тель-Авив? - спросил солдат не отрывая подозрительного взгляда от Джеммы.

- Нас ждет муж. Он там служит. Бореться за наши с вами жизни. Он не видел сына.

Солдат что-то пробормотал себе под нос, махнул рукой и шагнул назад.

- Иди.

Джемма выдохнула, повернулась и продолжила идти, стараясь не показывать, как её ноги подкашиваются от ужаса. Страх пробирался с такой силой, что казалось она вот-вот лишиться разума. Тело дрожало, но вопреки всему, она продолжила свой путь.

Дорога была пустынной, и каждая минута казалась вечностью. Силы были на исходе, а рана начала кровоточить. Наконец, впереди показалась автостанция, небольшая, заброшенная, где несколько автобусов стояли, словно забытые в хаосе войны. Она знала, что автобуса, который мог бы довезти её до Афулы, здесь не будет. Слишком много людей, слишком мало машин. Но судьба улыбнулась ей: через несколько минут, подняв руку, она остановила старый грузовик, водитель которого согласился подвезти.

Джемма сидела в кабине грузовика, ухватившись за потрепанный ремень безопасности, словно за единственную ниточку, связывающую ее с реальностью. Мотор урчал неровно, а колеса то и дело наезжали на мелкие камни. В руках, завернутый в тонкое одеяло, лежал ребенок. Чужой ребенок. Его щека прижалась к серому материалу, и маленькие пальцы неосознанно сжимались в кулачок. Малыш был тих, словно знал, что этот мир не хотел бы его слышать. За окнами мелькали серые пустоши, дороги, размытые пылью, и редкие деревья, чьи голые ветви напоминали пальцы, тянущиеся к небу. Джемма смотрела на это молчаливое движение природы и снова опускала взгляд на ребенка. Его мать… картина вспыхивала перед глазами, отравляя каждую мысль. Ее взгляд, в котором было что-то вечное, почти нестерпимое: просьба, мольба, требование. Словно она передала своего ребенка не судьбе, а Джемме, заключив в этом немой контракт. И теперь этот ребенок лежал рядом, не плача, не требуя ничего, словно само его существование было доказательством того, что жизнь это не выбор, а данность. Джемма провела рукой по краю одеяла, и пальцы дрогнули. Она не решалась прикасаться к его коже, словно боялась, что малыш распахнет глаза и увидит в ней не спасительницу, а чужачку, самозванку. Но затем пришла мысль - это знак. Она почувствовала это всей кожей, всем своим нутром. Этот ребенок не просто случайность, не просто остаток трагедии. Это подарок. Или, может быть, испытание. Она не знала, во что верит: в Бога, судьбу или хаос, - но знала одно: так совпадения не складываются. Джемма вспомнила ту боль и пустоту, что стояла между ее утраченным ребенком и всем, что было. Она смотрела на малыша и чувствовала, как эта боль начинает изменяться, как камень, что сдвинулся под струей воды.

-Ты мой, - прошептала она, хотя голос звучал неуверенно. Словно в ответ, малыш открыл глаза. Его взгляд был ясным и спокойным. Он не мог знать, что происходит, но в его тихом созерцании был какой-то укор: "Ты сомневаешься? Разве можно сомневаться в том, что уже случилось?" Джемма вздохнула и погладила его по голове. Ее рука больше не дрожала.

Тем временем грузовик въехал в Афулу, оставив позади город, который теперь ассоцировался лишь с войной. Сердце Джеммы подпрыгнуло в груди. То ли от осознание что впереди, хоть и не известная, но новая жизнь, то ли от чувства страха быть не принятой вновь. Она не знала, что её ждёт дальше, но знала, что назад пути больше нет. Девушка не отрывала взгляд от спящего малыша и гладила его по голове, обещая себе, что сделает всё, чтобы он жил по настоящему, даже если это потребует от неё невозможного.

Город встретил Джемму светом и суетой. Узкие улочки были покрыты старым камнем, который блестел под мягким утренним солнцем. В воздухе витал аромат жареного кофе и выпечки, смешиваясь с запахом влажной земли. Афула словно существовал в другом мире, спрятанном среди невысоких гор. Здесь не было ни руинов, ни танков, что стояли вдоль улиц как там, где она родилась. Люди спешили по своим делам, разговаривая на знакомом языке, и Джемма ловила отдельные слова, которые отзывались где-то глубоко в памяти. Она шла медленно, придерживая малыша, пока глаза её блуждали по домам. Нужный адрес оказался за низкими воротами, чьи железные створки были чуть потускневшими от времени. Джемма остановилась, ощутив, как страх сковывает её тело. Она крепче прижала малыша к груди, затем глубоко вдохнула и постучала.

Ворота приоткрылись, и на пороге появилась женщина. Её лицо было суровым, с сильными чертами и внимательным взглядом. На ней была простая, но опрятная одежда. Она выглядела напряжённо, будто её внезапно оторвали от каких-то важных дел.

- Да? - спросила она, слегка нахмурившись.

Джемма на мгновение потерялась. Она почувствовала, как её пальцы сильнее сжали одеяло, в которое был завернут младенец.

- Здравствуйте, - начала она осторожно. Я… ищу Аарона Сегаль.

Женщина замерла. Её взгляд стал пристальным, как будто она пыталась уловить в Джемме что-то знакомое. Затем метнулась взглядом на ребенка, что тихо засопел.

- Кто вы? - спросила она сухо.

- Я... Я не знаю как сказать. Я его дочь, - тихо ответила Джемма опустив взгляд.

Лицо женщины в миг изменилось. Её глаза расширились от удивления, затем смягчились, как будто она вдруг увидела перед собой кого-то родного. Она сделала шаг вперед, открыл калитку шире и произнесла:

- Джамилла?

Это слово заставило Джемму замереть. Она вскинула на женщину глаза, в которых читалась надежда и страх.

- Вы… вы знаете меня?

- Конечно, - кивнула женщина едва сдерживая слезы. - Проходи, милая. Давай поговорим.

Она представилась, её голос звучал теплее:

- Меня зовут Рути. Я сестра твоего отца.

Джемма нерешительно переступила порог. Двор за воротами оказался маленьким, уютным: здесь росло несколько деревьев с густыми зелёными листьями, а под ними стояли старые деревянные стулья. В воздухе пахло свежими цветами и жареным хлебом.

Рути провела её внутрь и остановилась, внимательно глядя на Джемму. Затем, вздохнув, произнесла:

- Я очень рада с тобой познакомиться. Аарон долго тебя ждал. Но к сожалению, не дождался. Твой отец… он умер два месяца назад.

Эти слова пронзили Джемму, как холодный кинжал. Её ноги ослабели, и она чуть было не потеряла равновесие, но крепче прижала малыша к груди.

- Что… - выдохнула она, не в силах выговорить больше.

Рути мягко положила руку ей на плечо.

- Садись. Я всё расскажу, - сказала она, указывая на стул под деревом.

Джемма послушалась, её руки всё ещё дрожали. Рути присеоа напротив Джеммы за деревянным столом. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она видела не сад, а воспоминания, спрятанные глубоко в её памяти.

- Я помню тот день, - начала она медленно. - Аарон всегда был упрямым, но добрым. Он знал, чего хочет, и всегда шёл к своей цели, даже если это шло вразрез с нашими ожиданиями.

Рути чуть улыбнулась.

- Он пришёл к нам в дом. Встал перед отцом и сказал: "Я хочу жениться". Ну, отец сначала обрадовался, конечно, - она чуть приподняла брови, глядя на Джемму. - Мы думали, что это будет какая-то местная девушка. Но потом Аарон сказал: "Её зовут Латифа. Она палестинка".

Джемма почувствовала, как её сердце замерло.

- Все были в шоке, - продолжила Рути. - Отец долго молчал. Потом он сказал: "Ты что, с ума сошёл? Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это недопустимо".

Она посмотрела на Джемму, пытаясь поймать её взгляд.

- Но Аарон не отступил. Он сказал, что любит её. Что она - та, с кем он хочет быть. Это был тот редкий случай, когда отец сдался. Он махнул рукой и сказал: "Ты взрослый. Делай, что хочешь".

Рути на мгновение замолчала, давая слова осесть в сознании девушки.

- Мы долго ждали. Все гадали, когда он наконец приведёт её в дом, чтобы познакомить нас. Но он этого так и не сделал. Вместо этого однажды раздался звонок. Он сказал: "Латифа родила девочку. Мы назвали её Джамиллой".

Её глаза смягчились, когда она добавила:

- А потом он засмеялся и сказал: "Но для меня она будет Джеммой. Моей маленькой Джеммой".

Джемма почувствовала, как её глаза наполнились слезами, но она молчала, не желая перебивать рассказ.

- Потом… он вернулся домой, один. Мы не знали, почему. Он избегал разговоров об этом. Только много позже, когда мы узнали о смерти твоей матери, он наконец рассказал правду.

Рути чуть помедлила, смахнув пыль со стола.

- Он сказал, что отец и брат твоей матери угрожали ему. Они сказали, что если он останется с Латифой, то они сделают нечто ужасное с ней и с тобой.

Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.

- Аарон говорил, что хочет забрать вас. Он мечтал уехать, дать вам другую жизнь. Но он не успел. Его отправили на фронт. Там он получил ранение. Нога была сильно повреждена, он больше не мог ходить. Но он выжил. И он всегда надеялся, что однажды ты найдёшь его. Он часто говорил о тебе.

Рути вздохнула и посмотрела на Джемму, её взгляд был полон тепла и сожаления.

Джемма уронила взгляд на малыша, который спал у неё на руках. Её сердце разрывалось от боли и сожаления. Она вдруг с досадой поняла, что не успела… слишком поздно.

Рути, заметив её взгляд, спросила:

- Это твой малыш?

Джемма молча кивнула.

- Как его зовут?

Джемма глубоко вдохнула и произнесла:

- Аарон. Я назвала его в честь моего отца.

Рути долго смотрела на неё, затем медленно кивнула, её глаза заблестели от слёз, но она тут же сдержалась.

- Ты сильная, Джемма. Он бы гордился тобой.

- Я… даже не знала, как он жил… как он умер… - тихо сказала Джемма, но Рути перебила её:

- Он говорил что писал тебе письма, что написал свой адрес и сказал что не уйдет пока не увидит тебя. И теперь ты здесь. У нас много о чём поговорить.

Рути встала, указывая путь к дому. Джемма прижала малыша к себе, поднялась и последовала за ней, чувствуя, как тяжесть её прошлого смешивается с новой надеждой.

Глава 3

Новая жизнь не пришла сразу. Она не обрушилась в один вечер, не открыла перед Джеммой дверей и не принесла обещаний. Она пришла тихо, как смена фамилии в документах, как чужая рука, подписавшая заявление от имени той, кто уже не существует. Джамиллы Абдулхамид больше не было. Она осталась там, в городе, где в сумерках пылали руины, где люди смотрели на друг друга слишком долго, чтобы не запомнить боль, где имя могло стоить жизни. Там, где всё было пронизано дымом и памятью.

Здесь её знали как Джемму Сегаль. В этом имени не звучала молитва, не пряталась мать, не дышал сыростью тёмный подвал, не лежал безмолвный мёртвый ребёнок. Оно было пустым, как чистый лист, и именно в этой пустоте находилось спасение — возможность хранить тишину и воспитывать чужого, когда-то вырванного из беды ребёнка, как собственного.

И всё же внутри неё осталась тень. Чувство, что она не знает, кого предала на самом деле. Себя? Предков? Ребенка, которого попросту заменила чужим? Может быть, все они предали друг друга одновременно.

Но даже теперь, когда кто-то звал её «Джемма», она ловила себя на том, что иногда, в тишине, где не нужно было притворяться, внутренним голосом она всё ещё называла себя Джамилла. Это имя пряталось глубоко, как соринка под кожей, которую невозможно вытянуть, не порвав всё остальное. И с каждым разом оно болело сильнее. Она боялась. Боялась до озноба, до липкого жара на шее что кто-то случайно услышит, подслушает, заметит. Что кто-то сложит в уме фрагменты акцента и поймёт, что под вымыслом «Джеммы Сегаль» скрывается палестинская кровь, имя, которое никогда не звучало вслух в этом мире. Она знала, в каком хрупком равновесии держится её новая жизнь. Одно неверное слово, один взгляд не туда и всё рухнет.

Но эти мысли быстро растворились в сумотохе новых будней. Жизнь в доме Рути была простой, но в этой простоте Джемма нашла нечто, напоминающее покой. Дом был старым, но уютным, с небольшим садом, в котором росли лимонное дерево и кусты жасмина. Утро начиналось с запаха кофе, который Рути варила для них, и тёплого солнечного света, пробивающегося сквозь занавески на кухне. Спустя месяц после приезда, Джемма устроилась на работу в местную библиотеку. Она стала её убежищем. Местом, где время словно замедлялось, а книги с их историями и знаниями помогали отвлечься от воспоминаний.

Рути оставалась дома, занимаясь хозяйством и присматривая за Аароном. Её любовь к мальчику была искренней. Она шила ему простую одежду, готовила еду и иногда, в редкие моменты, садилась с ним рядом, чтобы рассказывать истории о прошлом.

Аарон с раннего возраста отличался от других детей: он был тихим, наблюдательным и серьёзным. Его мало интересовали машинки, игрушки или беготня во дворе. Зато, если где-то поблизости начинали строить здание, он мог часами сидеть у окна или у самой стройки, наблюдая за строительными кранами и рабочими.

- У него такой особый взгляд, - однажды сказала Рути, когда Джемма вернулась с работы и застала Аарона у окна. - Будто он понимает что-то большее, чем мы.

Джемма улыбалась, наблюдая, как мальчик, усевшись на полу, старательно выводит на бумаге большой жёлтый кран. Она любила его всем сердцем, но временами ловила себя на том, что смотрит слишком долго. Словно пытается разглядеть в его лице чужие черты, невидимую правду. Она не была той, кто дал ему жизнь, но именно она подарила ему новый мир. Иногда ей казалось, что рано или поздно Аарон поймёт, что они не связаны кровью. Может быть, заметит, как они непохожи, или уловит что-то в голосах других. Но Джемма знала одно: кем бы он ни был по происхождению, для неё он всегда останется сыном. И она всегда будет говорить ему, что он её родной.

Два года прошли в такой рутине, наполненной мелкими радостями и тихими вечерами. Но однажды утром всё изменилось. Рути упала в саду, пока собирала лимоны с дерева. Аарон первым заметил её и позвал Джемму. Они вдвоём пытались привести её в чувство, но к вечеру Рути не стало. Потеря была тяжёлой. Дом казался пустым без её шагов, без её строгого, но доброго голоса. Джемма долго убирала в доме её вещи, и с каждой такой мелочью - будь то её старый фартук или книга с закладкой - она чувствовала, как в сердце снова разгорается боль.

Теперь Джемма с Аароном остались одни. Она работала больше, чтобы обеспечить их обоих, а вечерами, несмотря на усталость, пыталась проводить с сыном время.

Порой,Джемме приходилось брать Аарона с собой в библиотеку. Для своего возраста, он всегда был слишком тихим и сосредоточенным. Его маленькие ножки быстро привыкли к длинным коридорам, заставленным стеллажами книг, а в глазах горело любопытство. Одним из уголков библиотеки была небольшая комната рядом с входом, где сидела пожилая женщина по имени Ханна. Она была вахтёром и сторожем библиотеки. Ханна отличалась строгим характером, но за её резким голосом скрывалась тёплая душа.

- Ты опять привела его? - спросила она однажды, когда Джемма пришла с Аароном.

- Мне не с кем его оставить, - ответила Джемма, слегка смутившись.

Ханна смерила мальчика взглядом, а затем махнула рукой.

- Ладно, пусть остаётся. Здесь, в библиотеке, хуже он точно не станет.

Со временем между Аароном и Ханной завязалась дружба. Пока Джемма работала за стойкой, сортируя книги, Ханна рассказывала мальчику истории, а затем решила, что его пора учить читать.

- Такому серьёзному лицу негоже сидеть в неведении, - заявила она однажды, протянув Аарону старую книгу с крупным шрифтом.

Она терпеливо объясняла ему буквы, слоги и слова. Её голос, обычно строгий, смягчался, когда она видела, как мальчик внимательно слушает и повторяет за ней.

- Вот умный чертенок, - говорила она ему, поглаживая его по голове, - Из тебя точно выйдет кто-то важный, я тебе это обещаю.

Аарон быстро учился. Вскоре он уже сам выбирал книги на нижних полках, а Ханна, усмехаясь, указывала ему, где найти что-то интересное.

- Ты слишком серьёзный для своего возраста, - однажды сказала она, наблюдая, как Аарон внимательно листает книгу о мостах и зданиях. - Может, когда-нибудь ты построишь что-то, что будет стоять дольше, чем я живу.

Ночи, когда Аарон засыпал в своей комнате, часто были для Джеммы самыми тяжёлыми. Она сидела в маленькой гостиной, держа чашку уже остывшего чая, и смотрела старые чёрно-белые фильмы о любви. На экране герои находили друг друга, преодолевали трудности, и их истории заканчивались на счастливой ноте. Но для Джеммы эти моменты не приносили радости - только горькое чувство пустоты. Иногда слёзы текли по её щекам, и она стирала их рукавом, чтобы наутро никто не заметил.

Она не искала любви. Но одиночество оказалось сильнее. Так в её жизни появился Элиас.

Элиасу было чуть за тридцать. Высокий, с тёмными волосами, которые начинали седеть у висков, и глубокими серыми глазами, он всегда выглядел элегантно, даже в простой одежде. Его голос был низким, с мягким акцентом, а улыбка могла растопить даже самый холодный взгляд. Элиас часто появлялся в библиотеке, то выбирая книги, то просто разговаривая с Джеммой о литературе, как будто ему действительно был интересен каждый её ответ. У него был лишь один недостаток - он был женат.

Его жена, Наоми, была полной противоположностью Джеммы. Яркая, уверенная в себе американка, с густыми каштановыми волосами и умением заполнять собой любое пространство. Она была социальной и харизматичной, всегда окружённой людьми. Но Джемма знала: за её идеальной улыбкой скрывалась холодная и равнодушная натура. Элиас часто упоминал об этом, хотя и редко напрямую.

Их отношения с Джеммой начались неожиданно. Однажды, в сумерках, он остался в библиотеке чуть дольше обычного. Пока Джемма убирала книги, Элиас подошёл к ней и, не произнося ни слова, коснулся её руки. Его взгляд был мягким, почти извиняющимся, но в нём горела искра, которую Джемма не могла проигнорировать.

- Ты слишком много времени проводишь одна, - сказал он тогда.

Слова проникли глубже, чем она ожидала. Вскоре они начали тайно встречаться. В доме у Джеммы, где их никто не мог увидеть, или в тишине библиотеки, когда все уходили. Элиас привнёс в её жизнь что-то давно забытое: тепло, внимание, ощущение, что она снова жива.

Но счастье это было горьким. Каждая встреча напоминала ей о том, что он принадлежит другой женщине. Джемма пыталась порвать с ним, много раз, но каждый раз что-то возвращало её обратно. Может, это была его улыбка, обещания, что всё изменится, или просто её страх снова остаться одной.

- Это неправильно, - говорила она, когда он проводил пальцами по её волосам. - Я не хочу разрушать чью-то жизнь.

- Ты ничего не разрушаешь, - отвечал он тихо. - Моя жизнь давно пустая. Ты - то, что делает её настоящей.

Джемме хотелось верить ему, но внутри ее сьедал стыд. Каждую ночь, после встреч, она смотрела на себя в зеркало и видела в отражении женщину, которая предаёт себя и свои принципы. Но с ним она чувствовала себя желанной, нужной, живой. И это чувство оказалось сильнее вины.

Утро наступило резко и Джемма не сразу поняла, что оно уже здесь. Казалось, что она лишь на миг закрыла глаза, а когда открыла, серый свет пробирался сквозь занавески, лениво ложась на стены. Ее взгляд упал на предкроватные часы, стрелки которых уже двигались к восьми утра.

- Чёрт, - выдохнула она, мгновенно просыпаясь. Она вскочила с кровати, её ноги тут же утонули в старом ковре. Короткий взгляд на дверь напомнил: Аарон всё ещё спит.

- Аарон! - позвала она, открывая дверь в его комнату.

Мальчик лежал на боку, укрывшись до подбородка. Ему было всего четыре, но лицо уже казалось серьёзным, даже во сне.

- Просыпайся, малыш, мы опаздываем, - сказала она, подходя к кровати и слегка тряся его за плечо.

Аарон лишь повернулся на другой бок, пробормотав что-то невнятное.

- Аарон, вставай. Ты не можешь опять пропустить детский сад, мне нужно на работу.

- Не хочу, - прозвучал приглушённый голос из-под одеяла. - Там скучно.

Джемма выдохнула, садясь на край кровати.

- Тебе всего четыре, Аарон. В школу тебя пока не примут.

Мальчик приоткрыл один глаз, его взгляд был полон упрямства.

- Я не хочу в школу. Я пойду с тобой на работу.

- А я хочу кофе, но меня никто не спрашивает, - ответила Джемма, поднимая его на ноги.

Сборы превратились в хаос. Аарон отказался надевать свитер, который ему не нравился, потом долго искал свои любимые ботинки, которые, как оказалось, были под диваном. Джемма, переодеваясь в спешке, вдруг заметила, что её колготки порваны, и торопливо искала другие.

Наконец, они вышли из дома. Джемма, ведя Аарона за руку, не могла не заметить, как он смотрит на нее умоляющим взглядом.

- Я не могу постоянно брать тебя с собой в библиотеку, - сказала она.

- Почему? - его голос был полон сомнения.

- Потому что тебе нужно общаться со сверстниками, а не со стариками.

Она оставила его у дверей дошкольного учреждения. Воспитательница, женщина средних лет с добрым лицом взяла Аарона за руку, а он оглянулся на мать, бросив на неё укоризненный взгляд.

- Ты молодец, - сказала она, улыбаясь.

Библиотека в этот день была оживлённой: читатели перелистывали страницы, сотрудники сортировали книги, а в воздухе витал привычный запах пыли и старой бумаги. Джемма, поглощённая своим делом, не сразу заметила, как в главный зал вошла Наоми.

Когда она подняла голову, их взгляды встретились. Наоми двигалась прямо к ней с твёрдой уверенностью в каждом шаге. Её идеальный макияж, гладко зачёсанные волосы и строгий серый плащ делали её похожей на женщину, которая всегда получает то, что хочет.

- Ты - Джемма, верно? - сказала Наоми, остановившись прямо перед ней.

Джемма замерла, чувствуя, как её пальцы сжимают стопку книг.

- Да. Чем могу помочь?

Наоми усмехнулась, её губы слегка дрогнули в насмешливой улыбки.

- Не притворяйся, что не знаешь, кто я.

- Извините, - сказала Джемма, пытаясь говорить ровно, - но я правда не понимаю, о чём вы.

Наоми наклонилась чуть ближе, её голос стал тихим, но холодным:

- Я жена Элиаса.

Эти слова ударили по Джемме, как молния. Её лицо побледнело, но она быстро отвернулась, пытаясь скрыть свою реакцию.

- Кого? Я не знаю, о чём вы говорите, - ответила она, стараясь выглядеть спокойно.

Наоми усмехнулась ещё шире, её глаза блестели от едва сдерживаемого презрения.

- Ты совершенно не умеешь врать, прямо как и он. Я нашла письма, Джемма. Все ваши грязные, жалкие письма. Ты действительно думала, что он спрятал их хорошо?

Джемма почувствовала, как её горло сжимает невидимая рука.

- Я… не знаю, что вы нашли, но... - начала она, но голос её дрогнул.

Наоми шагнула ближе, теперь их лица были почти на одном уровне.

- Думаешь, он оставит меня ради тебя? Ты просто игрушка, развлечение. Ты ничего не значишь. Я его жена. Со мной он просыпается и засыпает!

Джемма почувствовала, как эти слова вошли в ее сердце, словно острое лезвие. Мир вокруг словно замедлился, голоса людей в библиотеки превратились в неразборчивый шум. Сначала это было похоже на удар в живот. Невозможно было сделать вдох, словно воздух внезапно стал густым и тяжелым. Джемма знала, что Наоми хочет сделать ей больно и была готова к оскарблениям. Но эти слова были чем-то другим. Они ударили туда, где у нее была слабость, туда, о чем она всегда боялась признаться, даже самой себе. Она пыталась не давать волю эмоциям, но вместо этого почувствовала ком в горле. Но за болью пришел другой слой чувств - гнев. Гнев на Наоми, за то, что она произнесла эти слова с такой легкостью. Она крутанулась на месте и впилась глазами в Наоми.

- Если я ничего не значу, - резко ответила Джемма, - тогда зачем вы здесь?

Глаза Наоми сузились.

- Я здесь, чтобы напомнить тебе, где твоё место. Ты - никто. И мне противно, что мне пришлось вообще узнать о твоём существовании.

Слова Наоми становились всё громче, привлекая внимание. Джемма почувствовала, как вокруг начинают оборачиваться люди.

- Я не позволю вам говорить со мной в таком тоне, - сказала она, её голос тоже начал повышаться.

- Ты позволила себе увлечься женатым мужчиной! - вскрикнула Наоми. - У тебя нет чести, нет совести!

- Может, ваш брак настолько разрушен, что вы просто не видите, что именно вы его потеряли! - парировала Джемма, не сдержавшись.

Крики стали достаточно громкими, чтобы привлечь внимание главы библиотеки, миссис Грюн. Она быстро вошла в зал, её строгое лицо выражало недовольство.

- Что здесь происходит? - громко спросила она, её голос эхом разнёсся по залу.

Наоми обернулась, указывая на Джемму.

- Вот что! Ваши сотрудники портят чужие семьи! Она соблазнила моего мужа!

Миссис Грюн нахмурилась и повернулась к Джемме.

- Джемма, ко мне в кабинет. Сейчас же.

Миссис Грюн, нервно перебирая пальцы смотря в пыльное окно. Комната казалась холодной, как и взгляд хозяйки библиотеки.

- Так, - начала миссис Грюн, скрестив руки на столе. - Ты собираешься объяснить, что это было?

- Я не знаю, кто она, - сказала Джемма быстро, хотя знала, что её голос звучит неубедительно. Миссис Грюн слегка прищурилась.

- Не знаешь? - повторила она. - Она назвала твоё имя. Ты хочешь, чтобы я поверила, что это просто совпадение?

- Это скорее недоразумение, - попыталась оправдаться Джемма, её голос дрожал. Миссис Грюн вздохнула и встала, пройдя вокруг стола.

- Джемма, на днях я получила жалобу. Некто утверждает, что сотрудники нашей библиотеки… соблазняют женатых мужчин.

Джемма опустила глаза, не находя слов.

- Сначала я подумала, что это просто слухи, - продолжила миссис Грюн. - Но теперь, слишком много совпадении, не думаешь?

- Это не совсем так… - попыталась вмешаться Джемма, но её перебили.

- Не совсем? - холодно переспросила миссис Грюн. - Ты хочешь сказать, что это было частично правдой?

Джемма молчала, чувствуя, как её лицо горит от стыда.

- Ты понимаешь, как это влияет на репутацию нашей библиотеки? - сказала миссис Грюн, её голос был строгим, но без крика. - Мы - уважаемое учреждение. Люди сюда приходят за книгами, за знаниями. А не для того, чтобы сталкиваться с такими скандалами.

Она встала, указывая на дверь.

- Я вынуждена тебя уволить. Прости, я не могу так рисковать нашей репутацией.

Джемма поднялась, чувствуя себя опустошённой.

- И последнее, - сказала миссис Грюн, когда Джемма уже повернулась к выходу. - Если бы ты была честной с самого начала, может, я нашла бы способ дать тебе второй шанс. Но теперь… Ты сама всё разрушила.

Джемма ничего не ответила. Она вышла из кабинета, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Это была не просто потеря работы. Это был конец её мечты о новом начале.

Тихий вечер ничем не отличался от остальных. Вот только внутри у Джеммы что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Она держала в руках книгу, но страницы оставались непролистнутыми. Её взгляд упирался в текст, а мысли блуждали где-то далеко, среди событий сегодняшнего дня. Элиас даже не соизволил обьясниться. Видимо Наоми была права. Джемма - никто. Всего лишь способ отвлечься от скуки.

Аарон, вытянув ноги, рисовал что-то в своём блокноте, но его взгляд то и дело скользил по лицу матери.

- Тебе грустно? - спросил он, нарушив тишину, которая тяготила Джемму больше, чем она готова была признать.

- Почему ты так думаешь? - спросила она, пытаясь выдавить из себя улыбку, которая могла бы успокоить его.

- Потому что ты не читаешь, - ответил он просто, но его слова резанули, как истина, от которой не спрятаться.

Джемма опустила взгляд на книгу, а затем снова подняла его на сына. В этот момент он казался ей не ребёнком, а чем-то большим, чем-то, что всегда видит то, что ты пытаешься скрыть.

- Нет, сынок, мне не грустно, - наконец сказала она, но голос её был чуть тише, чем она ожидала.

Он продолжал смотреть на неё, не отвлекаясь, как будто ждал чего-то большего.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и, наконец, заговорила:

- Знаешь, просто есть люди, которые очень хотят видеть, что тебе плохо. Они называют это состраданием, но часто за этим прячется что-то другое. Желание ощутить своё превосходство. Почувствовать, что их жизнь лучше, что они сильнее.

Аарон нахмурился, его взгляд стал задумчивым, как будто он пытался осмыслить сказанное.

- Ты хочешь сказать, что нельзя грустить? - спросил он, сдвигая брови.

- Нет, - мягко ответила она, наклоняясь к нему ближе. - Я хочу сказать, что нельзя показывать свою грусть. Это твоя слабость, а слабость это то, чем другие могут воспользоваться.

Он молчал, но по его лицу было видно, что он обдумывает её слова.

- Ты должен помнить, что бывают моменты, когда ты проигрываешь. Когда всё кажется разрушенным. Но знай: победитель теряет вкус победы, как только видит твою улыбку. Если ты сможешь улыбнуться, даже когда тебе больно, ты уже не проиграешь.

Аарон слегка наклонил голову, глядя на неё внимательно, как будто пытался понять то, что казалось слишком сложным для его возраста.

- А если я не хочу улыбаться? - спросил он тихо.

- Тогда ты сохраняешь тишину, - сказала она, её голос стал мягче. - Никогда не позволяй людям увидеть, что у тебя внутри шторм. Пусть они думают, что ты - крепость.

Он кивнул, но в его глазах всё ещё светилась неуверенность.

- Ты правда так делаешь? - спросил он.

Её дыхание замерло на мгновение. Она не хотела лгать, но и правду сказать было трудно.

- Я стараюсь, Аарон, - ответила она наконец, обняв его. - Иногда это трудно, но жизнь требует силы.

- А если у меня нет силы? - его голос был едва слышен.

Она улыбнулась и провела рукой по его волосам.

- Тогда ты находишь её. Мы всегда сильнее, чем думаем.

Аарон не ответил, но его глаза опустились к рисунку, и он снова начал водить карандашом по бумаге. Он казался занятым своим делом, но эти слова уже проникали глубоко внутрь, вставляя первый кирпич в фундамент его личности.

Свободного времени стало больше и Джемма всеми силами пыталась себя чем-то занять, чтобы ее мысли вновь не блуждали между чувством совести, стыдом и разочарованием. Весь день она перебирала старые вещи, вычищала и без того идеально чистый дом, стирала ковры на заднем дворике. Это стало чем-то вроде лекарство от тоски по той жизни, которая исчезла безмозвездно. Денег на них с Аароном пока хватало, ведь отец оставил ей небольшие сбережения. Поэтому, Джемма решила воспользоваться свободными днями, чтобы окончательно избавится от тягостной бремени прошлого.

Одна из коробок, покрытая тонким слоем пыли, стояла в углу комнаты. Она не притронулась к ней с того самого дня, когда в спешке покидала дом бабушки. Джемма подняла крышку и увидела хаотично сложенные тетради, фотографии, письма и мелочи, которые когда-то имели значение. Именно их она забрала с собой с дома, в котором выросла.

Среди всего этого она нашла старый блокнот. Его обложка, некогда гладкая и яркая, теперь была выцветшей и потрёпанной. Углы загнулись, а на краях появились мелкие трещины. На обложке всё ещё был виден рисунок, который она сделала в десять лет: маленькая девочка, волосы которой были ярко розовыми, её глаза были большими и печальными.

Джемма осторожно провела пальцами по бумаге, словно приветствуя давно забытого друга, и вытащила блокнот из коробки. Страницы пахли временем - лёгкий запах бумаги и чернил, который вернул её на несколько лет назад. В десять лет она начала писать вымышленные рассказы, и этот блокнот был её миром. Самым любимым рассказом была история про девочку с розовыми волосами. Она начала перечитывать его. Это была короткая, но трогательная история: Когда-то в маленькой деревушке, окруженной лесами и полями, жила девочка с черными, как ночное небо, волосами. Она была добрая, мечтательная и очень хотела найти друзей. В деревне были дети, чьи волосы переливались всеми цветами радуги: у кого-то они были ярко-красные, у кого-то - зеленые, у кого-то - голубые, а у некоторых даже фиолетовые. Девочка смотрела на них издалека и мечтала присоединиться к их играм. Но дети не обращали на нее внимания, ведь ее волосы казались им скучными. Однажды девочка решила, что сделает все, чтобы стать похожей на них. Она отправилась в лес и начала собирать краски. С цветов мака она взяла ярко-красный цвет, с лепестков васильков - глубокий синий, с подсолнуха - солнечно-желтый, а с фиалок - мягкий фиолетовый. Она смешала все цвета и выбрала самый яркий - розовый. С этим цветом девочка чувствовала, что точно станет одной из них. С волнением она покрасила свои черные волосы, которые засияли как нежный рассвет. Утром, набравшись смелости, девочка отправилась к детям. Они были в восторге от ее волос! Все сразу захотели играть с ней, весело бегать по лугам и придумывать новые игры. Девочка почувствовала себя частью их дружной компании. Но внезапно небо затянулось тучами, и начался сильный дождь. Капли стекали с волос девочки, и розовый цвет смывался, обнажая ее прежние черные волосы.

На этом рассказ обрывался. Джемма улыбнулась. История была такой наивной, такой детской.

Тогда ей казалось, что жизнь проста. Что если ты изменишь себя, если ты станешь такой, как другие, они примут тебя. Но теперь она точно знала, что это не так.

Жизнь научила что даже если ты сделаешь все, чтобы соответствовать, это не гарантирует, что люди перестанут отвергать тебя. Они могут найти другую причину, другой предлог. Часто их отношение к тебе не имеет ничего общего с тобой.

"Может, девочка просто не должна была менять себя," - подумала она. - "Может, она должна была найти тех, кто принял бы её такой, какая она есть. Или бежать дальше, пока не найдёт своё место."

Она закрыла блокнот и положила его рядом. История казалась не оконченной и ввозможно, она никогда не была завершена, потому что Джемма, в каком-то смысле, всё ещё писала её.

Глава 4

Год, затем второй… Время шло, и жизнь, казалось, наконец обретала порядок, который Джемма так долго искала. Аарон рос, становился всё серьёзнее, всё меньше походя на ребёнка и всё больше на маленького взрослого.

Его первый школьный день казался чем-то огромным, Событием, которое она ожидала, но к которому не была готова. Школа стояла в центре их района, двухэтажное здание из белого камня, обрамлённое низкими деревьями с пыльной зеленью. Во дворе на старых металлических качелях кто-то уже смеялся, а под тенью деревьев сидели родители, наблюдая за детьми. Школьный звонок ещё не прозвучал, но в воздухе чувствовалось волнение. Джемма шла с Аароном за руку. Он выглядел спокойным, даже немного серьёзным, как будто понимал, что это начало чего-то нового. Она украдкой посмотрела на него. В его лице была та самая глубина, которую она всегда замечала: внимательные глаза, твёрдо сжатые губы, чуть нахмуренные брови.

- Нервничаешь? - спросила она, пытаясь скрыть собственное волнение.

Он слегка пожал плечами.

- Не знаю. Может, чуть-чуть.

Она улыбнулась, чувствуя, как её сердце наполняется гордостью и тихой радостью.

- Всё будет хорошо, - сказала она, сжимая его маленькую ладонь. - Ты умный и ты справишься.

Когда они подошли к зданию, Аарон обернулся, словно хотел ещё раз убедиться, что мать рядом. Джемма наклонилась, поправила воротник его рубашки и, не удержавшись, поцеловала его в макушку.

- Ты мой гордый первоклассник, - сказала она с улыбкой.

Его губы дрогнули и он слабо улыбнулся.

Тем временем жизнь Джеммы тоже изменилась. После долгих поисков зароботка, она устроилась переводчиком. Её работа была непростой: она переводила книги с арабского на иврит. Учитывая политическую напряжённость, немногие соглашались работать в этой сфере, но у Джеммы не было выбора. Работа была редкой, но достаточно оплачиваемой, чтобы обеспечить их двоих.

Дни Джеммы были полны рутины. Утром она провожала Аарона в школу, затем садилась за переводы, окружённая кипой словарей и заметок. Книги, которые она переводила, были разными: от старых текстов до новых романов. Иногда эти истории уводили её далеко от реальности, но чаще - напоминали о сложности жизни вокруг.

Вечера же были посвящены её собственным мечтам. У неё оставалось немного времени, чтобы писать. Это были детские рассказы - простые, иногда наивные, но тёплые. Она читала их Аарону перед сном, и он слушал с удивительной внимательностью.

- А потом что было? - часто спрашивал он, когда она закрывала тетрадь.

Иногда он начинал спорить.

- Почему бы птице не полететь на север? Там же холоднее, меньше врагов.

- Потому что это не в её природе, - отвечала она, смеясь.

- А я бы полетел, - заявлял он с твёрдостью, которую она уже начала узнавать.

Постепенно он начал не просто слушать её рассказы, но и переделывать их. Иногда он добавлял свои детали, иногда полностью переписывал концовку. Это стало их маленькой традицией.

Улица была серой и шумной. Мелкий, но неумолимый дождь барабанил по мостовой, собираясь в лужи, которые казались зеркалами для мрачного неба. Люди спешили, пряча лица под зонтами, торопясь укрыться от сырости и холода. В воздухе пахло мокрым асфальтом, и холодный ветер пробирался под одежду, заставляя ускорять шаг.

Джемма шла быстрыми шагами, держа сумку на плече и кутаясь в тонкое пальто, которое едва защищало от дождя. Она здорово задержалась на работе, переводы не шли, а мысли о доме и Аароне мешали сосредоточиться.

Она пересекла улицу, едва избежав брызг от проезжающей машины, и свернула к своему дому. Её сердце начало стучать быстрее, как только она увидела в окне слабый свет. Аарон уже был дома. Открыв дверь, она торопливо стянула мокрые ботинки и прошла в гостиную. Аарон сидел за столом, его спина была чуть сутулой, а перед ним лежал её старый блокнот. Он сосредоточенно что-то писал.

- Аарон, ты давно дома? - спросила она, пытаясь скрыть волнение.

Он поднял на неё глаза, полные детской искренности, но в его взгляде была капля осторожности.

- Ты не будешь злиться? - спросил он, закрывая блокнот.

Джемма слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась, стряхивая капли дождя с волос.

- Я не могу на тебя злиться. Что ты делал?

Он чуть замешкался, затем протянул ей блокнот.

- Я… написал концовку твоего рассказа. Ну, немного переделал его.

Джемма удивлённо посмотрела на сына, а затем аккуратно взяла блокнот. Она села на диван, пригладила мокрые волосы и открыла знакомые страницы. Текст начинался так, как она его оставила, но дальше…

Девочка с черными волосами стояла под дождем, чувствуя, как краска с ее волос смывается вместе с мечтой быть принятой. Она подняла глаза и увидела, как дети с радужными волосами начали смеяться. Их смех был громким и колким. Девочка почувствовала, как обида наполняет ее сердце. Она заплакала и, не сказав ни слова, побежала прочь. Лес стал ее убежищем.

В глубине леса она нашла место, где лунный свет отражался в зеркально гладком озере. Там, у воды, она встретила других детей с черными, как ночь, волосами. Их взгляды были полны понимания и силы. Они выслушали девочку, а затем решили, что больше никто не смеет унижать их из-за того, какими они родились. Вместе они стали как одна семья, сильные и уверенные в себе. На следующий день они вернулись в деревню. Их появление было неожиданным. Детей с радужными волосами охватил страх. Девочка с черными волосами, стоя впереди, сказала громким и уверенным голосом:

- Мы пришли показать вам, что мы не хуже вас. Вы смеялись надо мной, но теперь вы узнаете, что нельзя унижать других.

Дети с черными волосами окружили тех, кто их обидел. Взгляды были грозными. Испугавшись, дети с яркими волосами пообещали, что больше никогда не будут смеяться над кем-либо за его внешний вид.

С тех пор в деревне воцарился новый порядок. Никто больше не осмеливался обижать детей с черными волосами. Они стали символом силы и справедливости, и их уважали все. Девочка, которая когда-то мечтала стать как все, поняла, что быть собой - это не слабость, а сила, которая объединяет.

Когда Джемма дочитала, её рука задержалась на странице. Она чувствовала, как её сердце сжалось от странной смеси гордости и грусти.

- Аарон, - тихо сказала она, глядя на сына. - Ты это придумал сам?

Он кивнул.

- Да. Я подумал, что если бы девочка была сильнее, она могли бы изменить всё. Ведь когда люди тебя бояться, они тебя уважают.

Она смотрела на него, пытаясь понять, как в таком маленьком ребёнке может быть столько глубины.

- Ты думаешь, что если они бояться, значит уважают?, - спросила она ровным голосом. Но в нем звучало что-то, что заставило Аарона сжать челюсть.

- Но ведь это работает?, - наконец сказал он.

Джемма улыбнулась

- Да. Пока ты силен. Пока ты держишь в страхе. А знаешь что наступает потом?

Аарон молчал.

- Потом страх превращается в ненависть. А ненависть жаждет мести, - продолжила Джемма и протянула руку, отбросив прядь со лба мальчика.

- А что тогда уважение?, - спросил он.

- Когда люди следуют за тобой не потому что бояться, а потому что верят в тебя. Вспомни историю о Моисее. Он вывел свой народ из рабства. Вел их через пустыню, терпел их слабости, сомнения. Люди следовали за ним не из страха. А из веры. Они верили, что он не оставит их. Верили, что он ведет их к лучшему будущему, даже когда дорога была тяжелой.

Джемма пристально взглянула на Аарона.

- Вот это уважение. Не власть, не страх, не сила. А вера.

Аарон молча крутил в руках край скатерти, обдумывая слова Джеммы. В его маленьком лице отражалась серьёзность, несвойственная детям его возраста, словно в глубине души он уже знал, что однажды ему придётся принимать важные решения.

- Моисей вывел людей в другое место, - наконец сказал он, нахмурив брови. - В лучшее место.

Джемма кивнула.

- Да. Он не просто хотел, чтобы они его слушались. Он хотел, чтобы у них была новая жизнь. Свободная, без страха, без боли.

Аарон перевёл на неё взгляд.

- Но разве это легко?

Она усмехнулась, ласково взъерошив его волосы.

- Нет, это самое трудное, что только можно сделать.

Мальчик задумался.

- Тогда зачем он это сделал?

Джемма посмотрела в окно, за которым медленно гас свет уходящего дня.

- Потому что знал, что если не он, то кто?

Аарон ещё немного посидел в раздумьях, потом тихо спросил:

- Значит, если я хочу, чтобы всё было лучше, я тоже должен… пытаться?

Джемма улыбнулась.

- Даже Моисей не был уверен в себе сначала. Он сомневался, боялся, говорил, что не справится. Но всё равно пошёл. Потому что кто-то должен был сделать этот шаг первым.

Она взглянула на Аарона, и в её глазах было что-то тёплое, но глубокое, как будто она уже видела в нём того человека, которым он когда-то станет.

- Ты тоже можешь делать мир лучше, Аарон.

Она обняла его, и на мгновение дождь за окном показался менее серым.

В тот момент Аарон замер. В его голове словно что-то щёлкнуло, как будто кто-то внезапно открыл незримую дверь. Её слова - "Ты можешь сделать его лучше" - эхом разнеслись в его сознании. Сделать мир лучше. Но как? Он крепче прижал к себе блокнот, глядя в пустоту. Мысль, неоформленная, но острая, начала прокладывать себе путь.

Аарон посмотрел на Джемму, которая, улыбаясь, закрывала блокнот. В этот момент он не сказал ничего, но внутри себя дал обещание. Ещё неосознанное, ещё далёкое, но уже настоящее.

"Я найду способ. Я сделаю этот мир лучше. Даже если это будет трудно."

Но как бы Аарон не старался видеть лишь хорошее, мир словно упорно показывал ему обратное. Он хотел верить в справедливость, в возможность жить в мире, где каждый стремится сделать его лучше. Но каждый день словно ломал эту веру. Дети в школе, чьи насмешки звучали как глухие удары, не могли понять его, а может просто не хотели. Они видели в нем странного мальчика, который никогда не смеялся, не играл в игры. Его спокойствие раздражало, его ум вызывал зависть, его молчание делало его мишенью. Учителя, даже те, кто восхищался его способностями, смотрели на него с легким укором. Он был слишком быстрым, слишком сложным для своих лет, и это нарушало их привычное представление.

Мир казался сломленным. И чем больше он видел, тем больше он понимал, что его мечты о справледливости, о мире, где каждый находит свое место, сталкиваются с суровой реальностью.

Для Аарона зло всегда было чем-то мелким, почти обыденным. Оно жило в насмешках одноклассников, прячущихся за спинами друзей. Оно скользило в язвительных фразах, которые выстреливали в него в школьном коридоре, как из рогатки. Оно дышало в ссорах соседей, в тех моментах, когда люди переходили на крик, разбивая хрупкое ощущение покоя.

Для него зло было раздражающим, неприятным, но никогда не страшным. Оно было частью повседневности, фоновой музыкой, на которую он научился не обращать внимания. Аарон ещё не знал, что такое настоящее зло. Зло, которое ломает, уничтожает, лишает чего-то непоправимого.

Он понятия не имел, что люди могут не просто обидеть, не просто унизить, а сломать жизнь. Что они могут разрушать не только словами, но и действиями, столь холодными и безжалостными, что от одного их осознания становилось трудно дышать.

Но однажды он столкнулся с этим.

Это случилось в день, который начинался так же, как и все остальные. Ему на днях исполнилось семь лет. Было обычное майское утро. Улицы были тихими, солнечный свет пробивался через щели ставен, и всё казалось обычным. Но в одно мгновение эта тишина была разорвана.

Аарон не сразу понял, что происходит. Он шёл домой, его мысли были заняты чем-то другим - задачей, которую он решил на уроке, или книгой, которую хотел прочесть. Но звуки вокруг заставили его замереть. Сначала это был грохот, похожий на что-то далёкое, словно что-то большое и тяжёлое упало в другой части города. Потом - крики. Они были резкими, чуждыми, как будто воздух разорвали острые осколки стекла.

Он повернул за угол и увидел, как по улице бегут люди. Некоторые несли детей, кто-то просто кричал, оборачиваясь через плечо. Аарон не понимал, что происходит, но его ноги, сами того не осознавая, продолжали идти вперёд, пока он не увидел нечто ужасное.

Ему не нужно было объяснять. Он почувствовал это, как холодный удар в грудь. Там, посреди улицы, лежал человек. Мужчина, которого Аарон видел раньше, который всегда сидел у магазина с чашкой кофе. Теперь его лицо было искажено ужасом, а одежда - заляпана бордовыми пятнами, которые Аарон сразу узнал, хоть раньше никогда их не видел.

Он застыл. Весь мир вокруг исчез. Только этот мужчина, этот неподвижный, лишённый жизни взгляд. Ему казалось, что его ноги вросли в землю, что это место теперь держит его. Он смотрел на то, что люди способны сделать друг с другом, и впервые понял, что насмешки и обиды - это лишь тень того, на что способен человек.

Зло больше не казалось мелким, раздражающим. Оно было огромным, необъятным, холодным. И оно было здесь, среди них.

Затем раздался хлопок. Резкий, оглушительный, который разорвал тишину. Аарон обернулся на звук и увидел, как серый клубок дыма поднимается над улицей. В груди кольнуло что-то ледяное, инстинкт подсказывал ему бежать. Он бросился домой, ноги едва касались земли, а в голове гремела одна мысль: "Мама".

Когда он добежал до дома, дверь была распахнута настежь. Это выглядело неправильно. Дом, который всегда встречал его теплом, теперь казался чужим, мрачным. Он остановился у порога, собираясь с духом, и вошёл внутрь.

Сначала он заметил хаос. Всё было перевёрнуто вверх дном: шкафы открыты, одежда валялась на полу, книги разметаны по комнате. Шторы на окнах висели рваными лоскутами, а на полу блестели осколки стекла от выбитого окна.

- Мама? - позвал он, голос дрожал.

Тишина. Он прошёл дальше, и его взгляд замер на кровати. Там, за ней, лежала Джемма.

- Мама! - выкрикнул он, бросившись к ней.

Её платье было разорвано, шея истекала кровью. Она лежала неподвижно, её волосы разметались вокруг головы, словно чёрный ореол. В комнате пахло металлом и чем-то горьким, едким.

- Мама, вставай!

Он схватил её за руку, но она была холодной.Слёзы ручьём текли по его щекам, пока он накрывал её пледом, пытаясь согреть, словно от этого она могла ожить. Он качал её, звал, шептал её имя снова и снова.

- Мам, хватит, прошу! Вставай! Ну же...

Но Джемма не двигалась.

Аарон просидел рядом с ней часами, не замечая, как день медленно перешёл в вечер. Он сидел у кровати, обхватив колени руками, и смотрел на её лицо. Он ждал. Ждал, что она вдруг вдохнёт, откроет глаза, что это окажется страшным, но коротким сном.

Внезапно тишину нарушили чьи-то шаги. Сначала тихие, осторожные, потом всё громче. Звук приближался. Аарон замер, затем схватил кухонный нож, который валялся на полу среди других вещей, и запрыгнул в шкаф.

Он не слышал слов. Только глухие, срывающиеся на шёпот голоса, перетекающие друг в друга, будто сквозь воду. Аарон стоял в шкафу, обхватив пальцами рукоять ножа так крепко, что та впивалась в кожу. Дыхание казалось слишком громким. Сердце билось, будто хотело вырваться наружу. Руки дрожали, но не от страха. От злости, от ненависти, обжигающей грудь.

Он не знал, сколько прошло - минута, две или вечность - прежде чем голоса в комнате стихли. Стало слишком тихо, пугающе тихо. А потом дверь шкафа резко распахнулась.

Перед ним стоял мужчина в военной форме. В руках он держал пистолет, дуло которого смотрело прямо в лоб Аарону, не дрогнув ни на миллиметр.

Аарон инстинктивно крепче сжал нож, его пальцы побелели от напряжения. Лезвие дрожало в руке, но он не опустил его. Лишь через несколько томительных секунд взгляд мужчины скользнул вниз и остановился на этом неровном, туго сжатом лезвии.

- Отпусти нож, - сказал мужчина.

Страх медленно вползал под кожу, цеплялся за горло, замирал в солнечном сплетении, но Аарон не дрогнул.

- Ты один здесь? - спросил мужчина и сделал шаг ближе. Его рука потянулась к ножу, но Аарон мигом отпрянул назад.

- Проваливайте отсюда! - крикнул он и голос сорвался чуть выше, чем он рассчитывал. Лезвие в руке дрогнуло, едва заметно, но он мгновенно сжал пальцы крепче, подавляя дрожь. Он не мог позволить себе колебания. Слабость это провал, а провал здесь значил конец. Ему оставалось лишь стоять до конца, не моргнув, не отступив ни на шаг, будто за его спиной был целый мир, который он защищал, а не только себя.

Мужчина сделал шаг ближе и протянул руку, жестом приказывая выйти. Но Аарон даже не шелохнулся. Нож по-прежнему был у него в руках, и теперь он чувствовал, как по лезвию стекает его собственная кровь.

- Выходи! - сухо сказал мужчина все еще протягивая руку.

Аарон не знал, кто перед ним - солдат, убийца или просто тень из прошлого. Но одно он понял сразу: сдаваться он не собирался. Может быть, именно этот человек лишил его матери, может быть, именно он теперь пришёл за ним чтобы закончить то, что начал. И у Аарона не осталось ничего, кроме решимости. Он стоял, сжимая нож, будто защищал не только себя, а всё, что ему удалось сохранить, всё, что было выстрадано, отвоёвано, выжжено из боли. И если придётся, он вцепится зубами, он пойдёт до конца.

- Нет! Это мой дом! Убирайтесь… из моего дома… - выдавил он сквозь стиснутые зубы.

Во взгляде мужчины что-то дрогнуло. Он уже не смотрел на него как на мальчишку. Не как на угрозу, скорее, как на вопрос, на который нужно будет ответить.

- Хаим! - крикнул он через плечо. - У нас тут мальчишка.

В комнату вошёл второй. В руках у него была папка, и даже из шкафа Аарон узнал её. Та самая папка с их мамой документами, с фотографиями, с их жизнью.

Кровь ударила в виски. Аарон не раздумывая рванулся вперёд, выскользнув из темноты, как пружина. Он хотел ударить. Хотел кричать. Хотел стереть всё - и себя, и этих людей, и их холодный, безразличный голос.

Но рука мужчины оказалась быстрее. Через пару секунд он уже стоял скрученный, прижатый к стене. Боль в плече, в запястьях, в голове заставили мальчика зажмурится, но не закричать.

- Это мой дом! Это мой дом, ублюдки! - кричал он, захлёбываясь в ярости.

Мужчина не сразу отпустил его и Офер тихо проговорил:

- Его зовут Аарон. Аарон Сегаль. А женщина… это его мать.

Тот, кто его держал, на мгновение ослабил хватку и взглянул на него.

- Аарон значит, - тихо сказал он. - Меня зовут Габриэль. Тебе придётся поехать с нами.

Мужчина медленно опустил руки, пытаясь показать, что не представляет угрозы.

- Я никуда не пойду, - выпалил Аарон, шагнув назад, его голос дрожал от смеси гнева и страха.

Габриэль пристально взглянул на него, но доверием во взгляде мальчика даже и не пахло.

- Послушай, ты здесь не в безопасности. Несколько опасных преступников сбежали. Двоих мы уже поймали. Теперь ищем еще троих. Они устроили настоящий погром в городе и судя по всему они действовали не одни. Скорее всего, это они убили твою мать.

Слова резанули Аарона и он почувствовал, как ком подступает к горлу. Он хотел закричать, ударить, убежать, но его ноги будто приросли к полу.

- Врете, - тихо сказал он, но в голосе уже звучала неуверенность.

Габриэль медленно покачал головой.

- Так будет правильнее, ты ведь понимаешь это.

Аарон обернулся и взглянул на него словно сквозь воду. Он пытался уловить ложь в его голосе. Холод, насмешку, жалость. Хоть что-то, за что можно было бы уцепиться, чтобы отказать.

Но в глазах этого мужчины не было ничего. Ни фальши, ни утешения. Только ровное, сухое знание того, как устроен мир. Такой взгляд был у взрослых, когда они понимали, что всё кончено и теперь, надо просто сделать, что велят обстоятельства.

Аарон едва заметно кивнул. Он не думал, что ему действительно помогут, не верил в чужую доброту или случайное спасение. Просто больше не оставалось пути. Все дороги, казалось, оборвались. Дом перестал быть домом. Мир - быть миром. Он чувствовал себя мусором на тротуаре, который только что смыло с крыльца чьей-то жизнью. И теперь его подбирали, но не от доброты, а потому что так надо.

Его взгляд медленно переместился к телу матери. Джемма лежала так, будто просто уснула, но кровь, что успела впитаться в деревяный пол, говорила об обратном. Он не помнил, как сделал шаг. А затем еще один... и еще. В ушах стоял гул, будто рядом проехал поезд. Аарон присел рядом, молча, как будто не знал, что можно сказать. Его пальцы дрожали, когда он коснулся шеи и снял подвеску.

Он не надел её себе на шею, а лишь сжал в кулаке. Слишком крепко, словно пытался не дать уйти не только матери, но и всему, что было с ней связано.

- Теперь мы можем идти, - выдохнул он.

Габриэль кивнул и развернулся в сторону выхода. Его помощник молча последовал за ним. Аарон пошёл следом. Он не обернулся, потому что знал, что если посмотрит ещё раз, не сможет сделать ни шага. И за спиной захлопнулась дверь их дома. Медленно, тяжело и навсегда.

Глава 5

Когда Аарон сел в машину, первое что он заметил, это мальчика на заднем сидении. Ему было около восьми или девяти лет, он выглядел напуганным, глаза покраснели от слёз, а рубашка сбилась, словно он долго рвался из чьих-то рук. Его плечи тряслись от приглушенных всхлипов, а взгляд был направлен в окно.

Машина тронулась. Дорога петляла между холмами, время тянулось вязко, как в дурном сне. Мальчик вдруг сорвался на истерику. Он начал громко плакать, его руки сжимались в кулаки, губы что-то бессвязно шептали.

- Успокойся, - резко сказал Аарон, повернув голову. - Эмоциями ничего не изменить.

Габриэль, сидящий за рулём, бросил на него короткий взгляд в зеркало заднего вида. Слова Аарона прозвучали холодно, но в них была странная, почти взрослая твёрдость. Габриэль оценил это, но одновременно почувствовал что-то настораживающее.

Спустя несколько часов они въехали в город. На горизонте появилась Хайфа, город, где море встречалось с горами. Здесь пахло иначе. Не как Афула, где всё было сухим, жарким, прямым - пыль на сандалиях, камень под ногами, воздух, будто стоял на месте, и никто не хотел его шевелить. А Хайфа была другой. Воздух тянулся с моря, липкий, тяжёлый, будто от него не отмыться. Всё вокруг дышало солью, старым железом, мокрыми листьями, влажной каменной плиткой, по которой уже давно не бегали босиком.

Они остановились у приюта - старого, но ухоженного здания с высоким забором и зелёным двором.

На крыльце их встретила молодая женщина. Аарон заметил её сразу, как только ступил на крыльцо. Она стояла, будто выросшая из самого порога, выпрямленная, спокойная, с таким выражением лица, которое невозможно было не заметить. Густые чёрные волосы были стянуты в тугой узел на затылке, подчёркивая высокие скулы и прямой, решительный нос. Губы казались слишком тонкими для улыбки, и в них читалось постоянное сдерживание эмоций. Выразительные и четко очерченные брови придавали её взгляду резкость, а глаза, тёмные, как мокрый кофе, смотрели внимательно и пронизывающе, будто измеряли каждого с точностью до миллиметра.

- Это они? - спросила она низким голосом. Габриэль кивнул, выходя из машины. Женщина окинула мальчиков взглядом, задержавшись на Аароне чуть дольше.

- Я могу взять только одного, - сказала она, скрестив руки на груди. - У нас нет мест.

Габриэль нахмурился.

- Эстель, пойми, они оба остались без семьи и нуждаются в помощи.

Эстель чуть приподняла бровь.

- Я понимаю, Габриэль. Но ты ведь знаешь, нам сократили финансирование и теперь у нас ограничения. Я возьму второго. Он старше, и, честно говоря, он выглядит… - она на мгновение замялась, - мягче.

Габриэль снова посмотрел на Аарона. Мальчик стоял чуть поодаль, держась ровно и молча.

- А что делать с ним?, - спросил Габриэль сложив руки на груди. Эстель глубоко вздохнула, вновь окинув взглядом Аарона, словно оценивая.

- Через неделю забирают двоих мальчишек. Думаю тогда для него найдется место.

- Ладно, тогда я привезу его через неделю, - наконец сказал он, опуская взгляд. - Пока поживет у нас, другие приюты точно не примут.

Эстель слегка кивнула, будто ей было всё равно. Габриэль повернулся к Аарону:

- Идём, дружище. Пока побудешь в моем доме.

Аарон посмотрел на Эстель, на здание, за окнами которого слышались голоса детей, и, ничего не сказав, пошёл к машине.

Дом Габриэля стоял на краю каменистого берега, где море вечно билось о скалы, разбрасывая пену в воздух. У крыльца росли дикие кусты розмарина, наполняя воздух травяным ароматом. Дом казался теплым, несмотря на суровый ландшафт вокруг.

Габриэль открыл дверь, и первое, что почувствовал Аарон, был запах свежей выпечки. Тёплый, обволакивающий, он напоминал о чём-то утерянном: аромат свежего хлеба, смешанный с тонкой ноткой травяного чая. В прихожей их встретила женщина.

- Кто это? - спросила она, подправив прядь каштановых, чуть вьющихся волос за ухо.

- Мария, это Аарон, - ответил Габриэль, не снимая пальто. - В приюте нет мест. Через неделю освободится одно, но пока он останется здесь.

Мария нахмурилась, её лицо стало чуть строже.

- Ты мог хотя бы предупредить.

Габриэль покачал головой.

- Ты же знаешь, там некуда его деть. Если бы была другая возможность, я бы не привёз его сюда.

Мария снова посмотрела на Аарона. Он стоял тихо, не делая ни шагу вглубь дома. Его лицо ничего не выражало, но глаза пристально изучали её, как будто он уже привык быть бременем, от которого стараются избавиться.

Она не выдержала этого взгляда.

- Ладно, - тихо сказала она, отворачиваясь. - Пусть пока останется.

Позже, на кухне, Мария накрыла стол. Она делала это быстро и с холодной чёткостью. На столе появились тарелки с супом, корзинка с хрустящим хлебом, небольшое блюдо с тушёными овощами.

Она поставила перед Аароном тарелку супа и, не глядя на него, холодно сказала:

- Приятного аппетита.

Он сел за стол, немного напряжённо, будто ждал подвоха. Осторожно взяв ложку, мальчик сделал первый глоток. Её суп оказался горячим, сытным, но в этом вкусе было нечто большее - что-то домашнее, что-то родное.

Аарон опустил ложку и поднял взгляд на Марию.

- Это… это самое вкусное, что я когда-либо ел, - сказал он тихо. Его голос звучал бесхитростно, но в этих словах была удивительная глубина. - Вы готовите так же, как моя мама.

Его слова ударили в сердце Марии так резко, что она невольно замерла. Пальцы, которые только что сжимали чашку, ослабли, и она поставила ее на стол, чтобы скрыть дрожь.

Она медленно подняла взгляд на мальчика, который уже снова наклонился к тарелке, старательно избегая её глаз. Её губы дрогнули, но улыбка так и не появилась.

Ночь опустилась на дом, наполняя его мягким полумраком. В комнате, где остался Аарон, свет горел приглушённо, бросая тёплые отблески на стены. Мария накрывала его одеялом, стараясь устроить мальчика на старом, но удобном диване.

- Тебе удобно? - спросила она, поправляя подушку.

Аарон кивнул, его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё светилась настороженность.

Она присела рядом, сложив руки на коленях.

- У тебя есть любимая сказка? - тихо спросила Мария, словно боясь нарушить ночную тишину.

Аарон посмотрел на неё, словно обдумывая ответ, а затем произнёс:

- Легенда о девочки.

Мария удивлённо подняла брови.

- Никогда не слышала такую. Расскажешь мне?

Он ненадолго замолчал, затем повернулся на бок, подтянув одеяло к подбородку.

- Хорошо. Давным-давно жила на свете девочка с черными как ночь волосами. Она мечтала подружится с детьми, волосы которых были яркими и красивыми. И однажды она собрала краску с цветов и покрасила волосы в розовый и пришла к детям.

- И что произошло? - спросила Мария, увлечённая рассказом.

- Они приняли ее, но начался дождь. И смыл всю краску. Дети начали над ней смеятся, - продолжил Аарон, его голос стал чуть тише. - Она убежала в лет и нашла таких же детей с такими же черными волосами. Они вернулись в деревню к другим детям. Яркие дети испугались.

Мария чуть наклонилась ближе.

- И что же они сделали?

Аарон посмотрел ей прямо в глаза, его взгляд был серьёзным, не по-детски глубоким.

- Они испугались и пообещали что больше никогда не будут смеятся над теми, кто отличается от них.

На мгновение в комнате повисла тишина. Мария смотрела на мальчика, поражённая его словами. Она не знала, что сказать, но на её лице появилась лёгкая улыбка.

- Это необычная легенда, - сказала она мягко. - Я впервые слышу её.

Аарон отвёл взгляд, смотря куда-то в угол комнаты.

- Мы придумали ее с мамой.

Мария почувствовала, как что-то в её груди сжалось. Она молча погладила его по голове, желая сказать что-то утешающее, но слова не пришли.

- Спокойной ночи, Аарон, - сказала она, убирая волосы с его лба.

- Спокойной ночи, - ответил он тихо, закрывая глаза.

Мария вышла из комнаты и, закрыв дверь, направилась к Габриэлю, который сидел на кухне.

- Кто этот мальчик? - спросила она, опираясь об спинку стула.

Габриэль взглянул на неё и отставил чашку в сторону. Лицо в миг стало серьёзным, а голос понизился.

- Его мать убили. Мы нашли его в доме во время спец задания от министерства. Он сидел с её телом весь день, пока не пришли мы.

Мария закрыла рот рукой, пытаясь скрыть ужас.

- Ему на вид лет семь, не больше, в их доме я так и не нашел его документов, были только выписки из школы, - продолжил Габриэль, глядя на стол перед собой. - Он видел вещи, которые не должен видеть ребёнок. Прятался в шкафу и…

Он не договорил, заметив как по лицу Марии скатились слезы.

- Мы сделаем всё, чтобы ему помочь, через неделю у Эстель освободяться места и он будет жить там, - сказал он.

Мария кивнула, но в её сердце уже горела тихая, но настойчивая боль. Эта боль заставила её дать себе обещание - подарить мальчику хотя бы не много радости, каким бы сложным не оказался его путь.

Семь дней пролетели быстрее, чем Мария могла ожидать. Аарон был тихим, не требовал внимания, но его присутствие заполняло дом какой-то неожиданной теплотой. Он читал в углу гостиной, помогал Марии с посудой, а вечером рассказывал свои необычные истории. Несмотря на холодность, с которой он держал окружающих на расстоянии, Мария почувствовала, как привязалась к мальчику.

Спустя неделю Габриэль напомнил Марии, что Аарона нужно отвезти в приют. Она кивнула, но сердце сжалось.

- Увидимся ещё? - тихо спросила она у мальчика, когда собирала его вещи.

Аарон посмотрел на неё своими серьёзными глазами и слегка пожал плечами.

- Возможно.

Мария прикусила губу, чтобы не сказать что-то лишнее. Она знала, что не может изменить его судьбу, но эта мысль не делала прощание легче.

Эстель встретила их у входа приюте. Она выглядела так же безупречно, как в день их первой встречи, но её холодный взгляд говорил о том, что забота о детях для неё была скорее работой, чем призванием.

- Ты опоздал, - бросила она Габриэлю, даже не взглянув на Аарона.

- Дела.

Его ответ был коротким, лишенный всякой эмоции, и Эстель только хмыкнула в ответ и повернулась к мальчику.

- Следуй за мной, я покажу тебе твою комнату.

Аарон не обернулся. Даже когда позади прозвучало тихое, почти неуверенное «удачи», он продолжал идти, будто не слышал.

Дверь была старая, тёмная, с глубокими трещинами в древесине. Эстель потянула за ручку, медленно, с хрустом, и дверь, как будто нехотя, поддалась, распахиваясь внутрь. Он сделал шаг, и сразу же в нос ударил запах хлора. Слишком резкий, мокрый, как ожог, такой, от которого автоматически слезятся глаза. Как будто всё в этом месте вымывали до стерильности, пока запах не стал частью стен, пола и воздуха.

Аарон поднял взгляд и посмотрел вверх. Потолок был низким, белёным, в трещинах. Лампы горели жёлтым светом, так тускло, что глаза уставали от этого неравного света. Полы холодные, ровные, серые, блестящие от износа. Стены грязно-бежевые, потрескавшиеся, с кусками выцветших рисунков, приклеенных то ли по привычке, то ли чтобы казалось, что тут детство. Но детство было другим, не таким каким он его запомнил.

Эстель молча кивнула в сторону узкой лестницы. Аарон остановился и взглянул вверх, туда, откуда доносились детские голоса. Он ступил на первую ступень и сразу услышал, как дерево под ним отозвалось протяжным скрипом. С каждым шагом ступени будто стонали, словно пытались перебить голоса, что доносились сверху.

Комната, куда привела его Эстель, была маленькой, с металлическими кроватями, застеленными серыми одеялами. На одной из кроватей сидели двое мальчиков который были чуть постарше Аарона.

- Это твои соседи, они тебе все расскажут, - коротко сказала Эстель, а затем вышла, не объясняя больше ничего.

Аарон подошёл к своей кровати, не обращая на них внимания, но один из мальчиков заговорил первым.

- Ты новенький?

Аарон кивнул, разложив на кровати свои немногочисленные вещи.

- Как тебя зовут? - спросил второй.

- Аарон.

Мальчики переглянулись, а затем тот, что постарше, протянул свою руку:

- Роберт, а это Идо. Его мать назвала его в честь их собаки, представляешь, - сказал Роберт, бросив взгляд того, что сидел напротив. Аарон сразу обратил внимания на его небесно синие глаза, которые никак не вписывались с белоснежной кожей и угольно черными волосами.

- Ты знаешь, куда попал?, - спросил Идо.

Аарон взглянул на него.

- В приют.

Идо усмехнулся, но в его усмешке не было радости.

- Здесь не всё так просто. Иногда сюда приезжают люди. Они забирает несколько мальчиков. Никто из них не возвращается. Говорят, что они... делают с ними что-то ужасное.

- Хватит нести чушь, - закатив глаза сказал Роберт.

Аарон не ответил. Он только отвернулся, словно их слова не имели для него значения.

- Ещё здесь есть Эфраим, - продолжил Идо, его голос стал тише. - Ему двенадцать. Он жестокий и лучше не попадаться ему на глаза.

- Плевать, - спокойно ответил Аарон, наконец повернувшись к ним. - Я видел вещи, которые вы не можете представить. Всё остальное мне не страшно.

Идо что-то пробормотал себе под нос и резко схватил книгу, лежавшую у изножья кровати. Аарон краем глаза отметил: парень говорит не для собеседника, а просто, чтобы не молчать. Его взгляд был цепким, будто он привык быстро вычислять тех, кто слабее, а губы двигались даже тогда, когда он молчал, словно слова жили в нём сами по себе. И всё же в его суетливости было что-то уязвимое. Может быть, он просто боялся, и в этой комнате ему хотелось, чтобы кто-то ещё разделил этот страх.

Аарон сел на койку ближе к стене, закинул сумку на колени и перевёл взгляд на второго мальчика Роберт сидел в углу, полуразвернувшись к стене, с опущенными плечами и отсутствующим взглядом. Он не прятался, но и не присутствовал по-настоящему. Внутри него словно было эхо: ничего не отражалось. Аарон подумал что если Идо слишком живой, будто пытается заполнить собой пустоту, то Роберт как будто уже сдался.

Идо, наконец, не выдержал паузы, повернулся к Аарону, расправил плечи, и уже раскрыл рот, но тут дверь щёлкнула.

- Аарон, - сказала Эстель с порога. - Тебя ждут.

Он поднялся сразу мысленно поблогадорив женщину, потому что оставаться здесь, этим болтуном и этим молчаливым привидением не хотелось ни секунды.

Когда Аарон вышел, Габриэль ждал его у ворот. Двор был пустым, только старые качели скрипели под лёгким ветром.

- Ну как тебе тут? Справишься? - спросил Габриэль, опираясь на металлический забор.

- Да, - коротко ответил Аарон. Его голос звучал уверенно, почти взрослым.

Габриэль посмотрел на него внимательно, словно пытался понять, что на самом деле творится у мальчика внутри.

- Если что-то случится, если тебе будет нужна помощь, - он на мгновение замолчал, - просто найди способ передать мне весточку.

Аарон кивнул.

- Спасибо.

- Береги себя, - сказал Габриэль, задержав взгляд на мальчике, а затем развернулся и ушёл, оставив Аарона стоять у ворот.

Он наблюдал за уходящим мужчиной, пока его фигура не растворилась за углом. Тогда Аарон глубоко вдохнул и вернулся в здание. Он знал, что справится, потому что другого выбора просто не было.

Когда Габриэль вернулся домой, Мария сидела за кухонным столом, её взгляд был устремлён на тёмное окно, за которым шумел ветер. Она крутила в руках чашку с недопитым чаем, таким же остывшим и забытым, как ее собственные мысли.

Габриэль закрыл за собой дверь и устало опустил пальто на спинку стула. Он знал, что разговор неизбежен, и не стал избегать её взгляда, когда она наконец обернулась.

- Ты вернулся, - сказала Мария, её голос был глухим, словно слова пробивались сквозь толстый слой её усталости и печали.

Габриэль молча кивнул и сел напротив. Некоторое время они просто сидели в тишине, пока она не спросила:

- Можно ли за неделю так привязаться к мальчику?

Онна мгновение опустил глаза.

- Наверное.

- Тогда зачем ты привёз его сюда? Ты ведь знал. Нашему сыну было бы сейчас столько же как и Аарону. Ты знал, как мне будет больно, - сказала он сжав ладони.

Он тяжело вздохнул, словно каждый её вопрос ложился на его плечи дополнительным грузом.

- Я знаю. Прости.

Но её это не остановило.

- Зачем ты дал мне надеяться?

Габриэль провёл рукой по лицу, глядя в сторону, словно искал подходящие слова. Но Мария продолжала:

- Ты даже не подумал, что делаешь? Или тебе всё равно?

- Мне не всё равно, - резко ответил он, поднимая взгляд. - Но у него никого нет. Я не мог оставить его одного, даже на один день. Ни один приют, кроме Эстель, не принял бы его без документов.

- Ты мог бы уговорить Эстель! - её голос сорвался, и она отвернулась, чтобы он не видел слёз, подступающих к глазам.

Габриэль встал и обошёл стол, опустившись на колени перед ней. Его лицо стало мягче, но в глазах все еще читалась усталость.

- Мария… я не хотел, чтобы это было так. Я знал, что будет тяжело, но у меня не было выбора. Министерство сократило финансирование для приюта, он переполнен. Детей отправляют со всей страны. Эстель просила меня увеличить финансирование, но я не мог ничего сделать. Это не в моих руках. Она, можно сказать, злится на меня.

Она посмотрела на него сквозь завесу слёз.

- Ты всегда так говоришь, Габриэль. "Не было выбора." Но ты знал, как это будет выглядеть. Ты словно привел призрак нашего сына.

Он ничего не ответил. Вместо этого взял её за руку, стараясь передать ей ту уверенность, которую сам не до конца чувствовал.

- Прости, - только и сказал он.

Ее рука осталась в его, тёплая и дрожащая. Габриэль поднялся и вернулся на своё место, но в тишине, которая повисла, Мария чувствовала: этот разговор оставил что-то незавершённое.

Глава 6

Комплекс на улице Дерех Менахем Бегин был как и сам Тель-Авив - шумный, пыльный, с хаотичной архитектурой, где между бетоном и стеклом росли кривые пальмы и иногда просматривалось небо. Здесь проходили рабочие чиновники, шныряли водители с папками, и никто никого не спрашивал, кто ты и откуда. Главное пройти через рамку, приложить карточку, кивнуть дежурному. Подойдя к пункту проверки, Габриэль так и сделал. Зелёный свет пробежался по небольшому дисплею, система коротко пискнула, и перед ним открылась металическая дверь.

Нужный кабинет находился на четвёртом этаже, рядом с формальным отделом, занимающимся "региональными рисками". Табличка на двери гласила: «Соломон-Хаим Сабаш - советник». Никто из соседей по коридору не знал, что этот "советник" командует операциями в Бейруте, ведёт переговоры с французами в Женеве и решает самые важные вопросы сидя за большим круглым столом. В списке официальных должностей при канцелярии премьер-министра его значили как советника по межведомственным связям и стратегическим направлениям. Это значило всё и одновременно ничего. Свой кабинет Сабаш называл «транзитной точкой». За дверью - пыльная карта Ближнего Востока с едва заметными отметками. На подоконнике - три старые радиостанции, а на столе - три телефона. Один обычный, второй - прямой канал в Бюро. И третий, который звонил только раз в год.

Когда Габриэль вошел внутрь, Сабаш не поднял головы.

- Садись, - произнёс он, махнув рукой на другую сторону стола. Габриэль сел, не дожидаясь повторения. Его взгляд зафиксировался на Габриэле, словно всё уже было частью отчёта, который он однажды представит только себе.

- У меня важная новость, мы возобновляем операцию "Черная птица".

Габриэль смотрел на Сабаша, и впервые за долгое время почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Что-то тяжёлое, вязкое предчувствие, будто прошлое вдруг схватило его за руку, не давая двигаться дальше.

- Мы будем внедрять в нее нового агента, - голос Сабаша был ровным, слишком будничным.

Габриэль провёл языком по пересохшим губам и медленно откинулся на спинку кресла.

- Это не опасно? Мы совсем недавно потеряли Мириям, - тихо сказал он.

Сабаш усмехнулся, и провел ладонью по лицу.

- Она была слаба, Габриэль. С годами она стала мягче и это, как ни крути, моя ошибка. Моя ответственность.

Габриэль сидел не двигаясь.

- Мы до сих пор не знаем, что именно она могла провернуть за нашей спиной, - продолжил Сабаш, - но уже одного только факта, что она вела переписку с женой погибшего сына Хассана Массари, достаточно. Это не наивность, а сбой. Она сбилась с пути. И, если бы я вовремя это признал, может быть, не пришлось бы так резко всё обрубать.

Он замолчал, облокотившись на стол, будто силы покинули его вместе с последней фразой.

- Операция пошла по наклонной именно из-за неё. Мы её остановили, но осадок остался. И теперь, Габриэль… - Сабаш перевёл взгляд на него, усталый, но предельно серьёзный. - Больше права на такой провал у нас нет. Теперь всё должно быть выверено до секунды. Ни шагу в сторону.

Габриэль медленно кивнул.

- С чего начнем? - спросил он, не поворачиваясь.

Сабаш чуть склонил голову.

- Сейчас тебе нужно встретиться с офицером, который будет принимать в ней участие.

Габриэль почувствовал, как сердце бьётся чуть быстрее, как прошлое тянет его обратно, как тихий голос внутри напоминает, что он уже видел, к чему это ведёт. Но он знал и другое. От прошлого не спрятаться. Оно всегда находит тебя.

- Отлично. Где он? - спросил Габриэль, нахмурившись.

- Ждет нас в кабинете в конце коридора, - спокойно ответил Сабаш, откладывая на стол какой-то документ.

Выйдя из кабинета, они направились по мраморному полу, к самому концу. Света здесь было мало, что только прибавило тайнственности. Габриэль открыл дверь и увидел мужчину. Его лицо было угловатым, взгляд - цепким и немного настороженным.

- Господин Лерман, - начал он, поднимаясь с места и протягивая руку. - Захари Отенберг. В операции меня зовут Хабиб.

- Хабиб, - повторил Габриэль, пожимая руку. Он кивнул и сел напротив.

- Давайте перейдём к делу, - сказал Сабаш обращаясь к Захари. - Мы знаем, что объект нашей операции - Хассан Массари. Наркоторговец с десятилетиями опыта. У него целая плантация, но не это главное. Нас интересуют его клиенты. Он работает с высокопоставленными людьми, и именно они нам нужны.

- Клиенты? - уточнил Захари, - Нужно связаться с ними?

Габриэль покачал головой.

- Нет. В этом и проблема. Он не ведет документацию где фигурируют их имена. Всё, что нам нужно, у него в голове. И именно туда мы должны проникнуть.

Молодой разведчик поднял бровь.

- Хотите, чтобы мы проникли в мысли?

Сабаш усмехнулся.

- Не украли, а стали частью его мира. Ты должен будешь смотреть, слушать, запоминать. Каждый жест, каждую встречу, каждое имя, даже то, что сказано в полушутку. Твоя задача врастать. Стать незаметным, стать своим. Настолько, чтобы он доверял тебе как себе. Чтобы ты стал его тенью, его правой рукой. Чтобы он говорил при тебе то, чего не говорит никому.

- Это будет сложно, - сказал Захари, немного нахмурившись. - Но я попробую.

- Не просто сложно, - добавил Сабаш, его голос стал твёрдым. - Это долгосрочная операция.

- Когда начинаем? - наконец спросил Захари.

Сабаш поднялся.

- Немедленно. У нас есть неделя, чтобы подготовиться. Затем ты отправишься на территорию. Остальное получишь в инструкциях. Лерман будет тебя курировать в этом деле.

Захари взглянул на Сабаша, затем на Габриэля.

- Будет сделано.

Габриэль смотрел на него и знал: успех операции зависит от этого молодого разведчика. И от того, хватит ли ему сил стать частью жизни человека, которому он должен довериться, чтобы уничтожить.

На заднем дворе приюта воздух был тяжёлым, как будто даже солнце неохотно заглядывало сюда. Старые качели скрипели на ветру, а крошечная футбольная площадка с облупившейся разметкой выглядела заброшенной.

Аарон стоял рядом с Робертом и Идо, которые уже показали ему основные правила жизни здесь.

- Если подружишься с дочкой поварихи, - сказал Идо, хитро прищурившись, - она будет тайком кормить тебя по ночам. А если повезет, покажет грудь, у нее она уже как у взрослой.

- Ещё можешь пробраться на кухню, если знаешь, где они прячут ключи, - добавил Роберт, осматриваясь по сторонам. - Только лучше не попадаться Эстель. Она отрубит тебе руки… или еще что-нибудь.

Аарон слушал, но не отвечал. Он уже знал, что все эти мелочи мало изменят его положение.

Вдруг они услышали громкий голос:

- Эй, ты!

Аарон поднял глаза и увидел высокого мальчика с суровым выражением лица, который стоял у забора. Его взгляд был направлен прямо на Аарона.

- Это Эфраим, - прошептал Идо, схватив Аарона за рукав. - Все, нам конец.

- Иди сюда! - крикнул Эфраим, махнув рукой.

Аарон не сдвинулся с места. Его взгляд остался таким же спокойным, словно он и не слышал приказа.

- Ты оглох? - голос Эфраима стал громче, а в его тоне зазвучала угроза.

- Подойди сам, если хочешь, - спокойно ответил Аарон.

Идо вздрогнул.

- Ты что, с ума сошёл?

Эфраим подошёл ближе, его шаги были тяжёлыми, уверенными, как у хищника, который готовится к прыжку.

- Кем ты себя возомнил, а? - прошипел он, остановившись прямо перед Аароном. - Думаешь, ты особенный?

И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Эфраим ударил Аарона в живот. Удар был резким и сильным. Аарон упал на колени, задыхаясь, но не издал ни звука.

- Эфраим, хватит, он только приехал, - сказал Роберт, стараясь казаться спокойным, но его голос дрожал.

- Чтобы знали, кто здесь главный, - огрызнулся Эфраим, глядя на Аарона сверху вниз. - А ты, - он наклонился ближе, - если вздумаешь на меня косо посмотреть, пожалеешь.

Он ушёл, не оборачиваясь, оставив Аарона сидеть на земле.

- Он псих, - сказал Роберт, помогая Аарону подняться. - Никто не хочет его брать в семью. Его возвращали уже восемь раз.

- С ним работали врачи, - добавил Идо. - Но это бесполезно. Он как животное и кажется это не лечиться.

Аарон молчал, сдерживая боль в животе. Он взглянул стоящего в далеке Эфраима, и в его глазах мелькнуло ясное понимание: "В этом месте, если ты хочешь выжить, ты должен играть по их правилам," - подумал он. - "По волчим правилам."

Спустя неделю, когда солнце едва поднималось над городом, Мария приехала к приюту. Она держала в руках маленькую корзинку, из которой доносился аромат свежих пирожков. Её сердце сжималось от волнения, но она старалась сохранять спокойствие.

Эстель встретила её на пороге с тем же холодным, равнодушным взглядом.

- Вы пришли к Аарону? - спросила она, словно это был риторический вопрос.

Мария кивнула.

Эстель провела её через длинные коридоры, наполненные шумом детских голосов, и вывела на задний двор. Аарон сидел на старой скамейке, смотря в никуда. Когда он заметил Марию, его взгляд изменился лишь слегка.

- Привет, - мягко сказала она, подходя ближе.

- Привет, - ответил он тихо, но в его голосе не было того тепла, которое она запомнила.

- Я принесла тебе кое-что, - она протянула корзинку, улыбаясь.

Аарон взял её и открыл крышку. Запах пирожков наполнил воздух, и на мгновение его лицо стало чуть мягче.

- Спасибо, - сказал он, доставая один.

Мария села рядом, наблюдая за ним. Она заметила, что его плечи опущены, а взгляд был направлен куда-то вниз.

- Как у тебя дела? - спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал легко.

- Нормально, - коротко ответил он, откусывая пирожок.

- Правда? - осторожно спросила она.

Аарон посмотрел на неё, его глаза были бесстрастными, почти пустыми.

- Всё нормально, - повторил он.

Но Мария почувствовала, что это не так. Её сердце заныло. Она запомнила его молчаливым, но сейчас видела в нём что-то другое.

- Ты можешь мне рассказать, если что-то не так, - тихо сказала она, пытаясь достучаться до него.

- Всё нормально, - сказал он в третий раз, отвернувшись.

Мария опустила голову. Её руки дрожали и поднявшись, она погладила его по плечу.

- Береги себя, Аарон, - сказала она, и её голос чуть дрогнул.

Приехав домой, Мария сразу направилась к кухонному столу. Габриэль сидел там с газетой и чашкой кофе.

- Где ты была? - спросил он, не отрываясь от страницы.

- В приюте, навешала Аарона, - ответила она резко, ставя корзинку на стол.

Он отложил газету и взглянул на неё.

- Мария, зачем?

- Не надо, Габриэль, - перебила она. - Ты не видел его. Он как будто угасает.

Габриэль нахмурился.

- Это временно. Через пару недель он привыкнет. Все привыкают. Так уж сложилась судьба у этого мальчишки.

- Ты слышишь себя? - её голос дрогнул, и она подошла ближе. - Он ребёнок! Ты хочешь, чтобы он привык к этому? К этой холодной, жестокой жизни?

- Мария, ты слишком эмоциональна, - ответил он спокойно, но его слова прозвучали отстранённо. - Таких мальчишек, как он, сотни и ты не можешь спасти всех.

- Я не пытаюсь спасти всех! - воскликнула она, её глаза блестели от слёз. - Я просто не могу вычеркнуть его из своей жизни, как ты. Ты бессердечный!

Габриэль тяжело вздохнул, поднявшись из-за стола.

- Я просто реалист, - сказал он, глядя на неё серьёзным взглядом. - Ты должна это понять.

- Реалист? - Мария горько усмехнулась. - Нет, ты просто прячешься за этим словом, чтобы оправдать своё равнодушие.

Они замолчали, каждый погрузившись в свои мысли. В голове Габриэля вертелась мысль, которую он не мог сказать вслух: "Я не равнодушен. Просто у меня есть причины, которых ты не должна знать."

Ночь застыла над приютом, словно тяжелое одеяло, приглушающее каждый звук. Но за этой тишиной пряталось не спокойствие, а гнетущая пустота разливалась по углам, вползала под кожу, впитывалась в дыхание. Аарон лежал на жёсткой кровати, уставившись в потолок, который он уже знал до последней трещины, и всё равно каждый раз вглядывался в него, как будто тот мог дать ответ.

Прошло больше недели с тех пор, как его забросили сюда, но ощущение было такое, будто он живёт здесь вечность. Каждый день словно выцвел на солнце - одинаковый, серый, стерильный.

Первые несколько дней он просыпался с бешено стучащим сердцем, с липкой надеждой, что всё это ошибка, страшный сон, в который он провалился и вот-вот проснётся. Он тянул руку к щеке чтобы проверить, не дома ли он, не на подушке ли остались запахи маминых волос. Но каждый раз находил лишь холод ткани, пропитанной чужим потом и одиночеством.

Джемма. Её образ не покидал его. Он приходил обрывками в котором был ее голос, тёплая ладонь, шепот на ухо перед сном. Аарон часто прокручивал последние слова, которые она сказала, последний взгляд, в котором было что-то не договорённое. И чем дольше он жил без неё, тем больше боялся, что забудет. Что её лицо размоется, исчезнет, как рисунок, оставленный под дождём.

И в этой пугающей тишине, среди чужих голосов и шагов в коридоре, он чувствовал одно - никто не идёт за ним, никто не ищет и не придёт.

Сквозь клубящееся воспоминание, словно сквозь туман, Аарон вдруг уловил другой сигнал. В животе заурчало и он даже вздрогнул от неожиданности. Организм напомнил о себе примитивно и требовательно.

Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз, но дни смешались, и память выдавала только обрывки: чашка воды, кусок хлеба, чужая тарелка, оставленная без присмотра. Кажется, прошло уже почти с неделю. Он не замечал. Внутри было слишком пусто от страха, от потери, от тишины, которую не мог заглушить ни один звук. Но всё же сейчас, тело требовало еды.

Аарон встал с кровати и толкнул Роберта, спавшего на соседней койке.

- Вставай, - прошептал он.

Роберт, сонно протирая глаза, хмуро посмотрел на него.

- Что?

- Я голоден.

Роберт вздохнул, затем сел.

- А я что? У меня в кармане еды нет.

Роберт бросил взгляд на Идо, который мирно посапывал на другой кровати.

- Хорошо. Пойдем к той девчонке, Тамар кажется. Разбудим его. Пусть идёт с нами.

Через минуту трое мальчиков осторожно пробирались по тёмному коридору. Их путь привёл к окну комнаты Тамар - двенадцатилетней дочери поварихи, известной тем, что иногда помогала воспитанникам приюта.

- Ты уверен, что это сработает? - прошептал Аарон, глядя на Роберта.

- Уверен. Это всегда срабатывает, - ответил тот.

Идо подобрал с земли плоский камешек, покрутил его в пальцах и, не слишком сильно, метнул в окно первого этажа. Лёгкий звон и стекло отозвалось едва слышным щелчком. Спустя несколько секунд за шторой мелькнуло лицо.

- Вы с ума сошли? - прошептала Тамар, выглянув наружу. Растрепанные волосы падали на лицо, но увидев Идо она мигом принялась приводить их в порядок.

- Слушай… - Идо вышел из тени, сделал шаг вперёд и прищурился, изображая невинность. - Мы ведь вроде как договаривались пойти к пруду, но… есть хотим, как звери. Правда, умираем.

Аарон, стоявший сзади, опустил глаза и сдерживал смешок, Роберт едва заметно толкал Идо в бок, мол, «давай, действуй». Тамар закатила глаза, но в уголках губ промелькнула слабая улыбка. Она исчезла из окна, хлопнула штора. Через минуту дверь приюта тихо открылась.

- За мной, - пробормотала она, держа в руке связку ключей. - Только тихо. Если мама услышит, мне конец.

На кухне было темно, пахло тестом и чем‑то кислым. Тамар на ощупь включила маленький свет над раковиной и мальчики сразу набросились на еду. Они ели молча, с жадностью, словно воры. Тамар присела на стул у стола и скрестила руки, наблюдая за Идо.

- А гулять мы когда пойдём? - спросила она, не отрывая от него взгляда.

- Подожди. Я жую, не видишь? - пробормотал он с полным ртом.

- А ты хоть помнишь, что обещал? - сказала она чуть тише, и в её голосе мелькнуло что-то обиженное, но она тут же отвернулась, будто пожалела, что сказала это вслух.

Идо не ответил. Он даже не посмотрел на неё.

Свет внезапно вспыхнул и на пороге кухни появилась мать Тамар. В халате, с волосами, собранными в пучок, и лицом, искажённым от ярости.

- Ах вы мелкие крысы! - крикнула она.

Роберт застыл с яблоком в руке. Аарон инстинктивно отступил к окну. Идо моргнул, как будто всё ещё не верил, что это реальность. Через секунду они все втроём бросились к выходу, оттолкнув табурет, хлопнув дверью и едва не сбив друг друга в узком коридоре. Позади раздался женский крик и звук пощёчины.

Они добежали до своей комнаты и затаились в темноте. Тишину нарушало только дыхание и сердцебиение в ушах. Аарон лежал на спине и глядел в потолок, предчувствуя утро. Оно точно будет тяжёлым.

Идо сидел на кровати и что-то теребил в пальцах - похоже, шнурок от пижамы.

- Ну… ужин удался, - усмехнулся он нервно.

- Теперь ее мать нас прибьет, - наконец сказал Роберт, не поворачиваясь.

Идо замолчал. Потом резко лёг, накрывшись с головой, и прошептал в темноту:

- Не волнуйся, это не в первый раз. Влепят выговор и все.

Утро, как и ожидалось, началось с вызова в кабинет.

- Кто был инициатором похода в столовую? - спросила Эстель, не повышая голоса. Он звучал спокойно, даже слишком, и от этого становилось только тревожнее.

Аарон чувствовал, как лопатки тянет к спине, а дыхание становится короче. Он не смотрел ни на Роберта, ни на Идо. Перед глазами стоял только тёмный край её стола и собственные руки, сжатые в кулаки.

Он должен сказать. Именно он произнёс вслух, что больше не может терпеть голод, именно он пошёл первым, именно он… но слова застряли где-то глубоко внутри, и вытащить их было всё равно что вырвать клок из собственного горла.

- Ну? Я жду, - повторила Эстель, подходя ближе. Туфли мерно стучали по полу, и в каждом шаге чувствовалась сдержанная угроза. Она остановилась напротив Идо.

- Идо, тебе ведь не нужно ещё одно предупреждение, - сказала она, прищурившись. - Или ты решил, что можешь себе это позволить?

Идо упрямо молчал. Он стоял, опустив голову, как будто слова могли проскользнуть мимо, если не смотреть ей в глаза.

- Тогда скажи, кто решил, что вам всё дозволено. Кто повёл?

Аарон чувствовал, как в груди начинает подниматься паника. Он хотел открыть рот, сказать: «Это был я», но внутри будто всё замерло, сжалось в комок. И именно в эту секунду, когда напряжение достигло предела, он услышал:

- Это была моя идея.

Аарон повернул голову и взглянул на Роберта.

Он стоял прямо, как всегда, лицо спокойно, даже слишком спокойно. Эстель нахмурилась.

- У тебя идеальное досье, Роберт. Безупречная репутация. Ты первый в списке на усыновление. Хочешь всё это вычеркнуть вот так, одной глупой выходкой?

Роберт кивнул, не опуская взгляда. Аарон смотрел на него, и внутри всё горело. Он знал, что друг соврал, знал, что виноват был он сам и не понимал, почему Роберт это сделал.

- Ладно, но наказание получите все трое, - сухо бросила Эстель. - Думаете, я не понимаю, что вы все были заодно? Будете убирать туалеты. Утром и вечером. До конца недели.

На мгновение наступила тишина. Даже батареи, казалось, стихли. Идо вздрогнул, как будто уже чувствовал запах хлорки. Роберт стоял, опустив плечи, и впервые за всё время выглядел моложе своего возраста. Аарон чувствовал, как внутри распухает вина. Он хотел бы сказать: «Я исправлю это. Я возьму вину на себя», - но понимал, что сейчас это будет уже не жертва, а просто поздняя бравада.

Работа была отвратительной. Уже через пару часов казалось, что всё тело пропитано запахом хлорки, мочи и чего-то труднопреодолимого, въедливого, будто сама подлость этой работы впитывалась в кожу. Влажные тряпки скользили по холодной плитке, издавая противный скрип. Запах хлорки бил в нос, а вонь из сливных отверстий только усугубляла ситуацию. Аарон старался не дышать носом, но всё равно чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, словно тело отказывалось принимать происходящее. Один рывок и его стошнит. Он зажмурился, мотнул головой и продолжил.

Идо возился больше всех, ворча под нос:

- Вот это жизнь… Ради такого стоило родиться.

Аарон и Роберт молчали, старательно драя плитку на полу. Но вдруг их прервал чей-то насмешливый голос.

- Как дела, туалетные крысы?

Эфраим стоял в дверях, его лицо украшала ухмылка.

- Смотрю, вам тут весело.

Роберт с Идо даже не подняли головы, продолжая свою работу. Аарон напрягся, его кулаки сжимались так, что побелели пальцы.

- Не обращай на него внимания, - тихо сказал Роберт.

- О, правда? - продолжал Эфраим, шагнув ближе. - А может, я скажу Эстель, что вы попросту болтаете? Она-то точно найдёт вам ещё больше работы.

Аарон не выдержал. Он бросил тряпку на пол и встал.

- Проваливай, придурок.

Тот ухмыльнулся.

- Или что? Измажешь меня говном?

- Хватит, - резко сказал Роберт, вставая между ними. - Успокойся, Аарон.

Эфраим захохотал и пнул ведро с водой, которая пролилась и без того грязный пол.

- Не забудьте почистить унитазы как следует. И осторожней там, не капни на мою обувь.

Когда он ушёл, Аарон повернулся к мальчикам.

- Мы не можем оставить это просто так.

- Согласен, - кивнул Идо.

Но прежде чем кто-то успел вновь открыть рот, дверь в уборной резко распахнулась. В проеме появилась воспитательница, ее глаза прищурились с подозрением.

- Вам что, мало? - вскрикнула она наградив ребят пронзительным взглядом. - Все еще находите время на разговоры?

Мальчишки застыли на месте, словно пойманные с поличным.

- Нет, мэм, - пробормотал Идо, торопливо опуская взгляд.

- Еще одно слово и удвою наказание, - продолжила она скрестив руки на груди.

Она задержалась на секунду, скользя по ним тяжелым взглядом, затем развернулась и вышла, оставив за собой только звук шагов за дверями.

Отныне, каждый день после занятий они направлялись в старый коридор у заднего выхода, где воняло хлоркой и временем. Это превратилось в настоящее испытание. А еще был Эфраим, который словно специально, находил способ испортить им работу. То запускал тряпки прямо в унитаз, ухмыляясь, как будто играл в баскетбол. То подкрадывался и опрокидывал ведро, а потом с невинным видом звал воспитательницу, утверждая, что это они сами натворили.

Аарон сжимал челюсти до скрипа. Он мыл, сжимал губы, вытирал пот со лба, но внутри всё кипело. Это было несправедливо и унизительно.

Мальчики вернулись в комнату, уставшие и злые. Казалось даже воздух был натянут как струна.

Аарон опустился на кровать и взглянул на поцарапанные пальцы,
- Я больше не могу. Надо что-то с ним сделать, - сказал он бросив взгляд на мальчишек.

Роберт медленно поднял голову. В уголках его губ мелькнула тонкая улыбка.
- Думаешь о том же что и я? - прошептал он и пододвинулся ближе. - Тогда, у меня есть идея.

Ночь опустилась на приют, затихли шаги в коридоре, где днём гремели ведра и ругались уборщицы. Мальчики склонились над столом, в полумраке, при свете единственной лампы, и начали шептаться, перебрасываясь взглядами и короткими фразами. Их голоса сливались с тишиной. Было в этом что-то заговорщическое, впервые за долгое время - не беспомощное.

Следующим вечером, когда дежурный крикнул из коридора что пора в душ, мальчишки нехотя начали вставать с кровати.

Роберт уже был на ногах. Он знал, что делает. Всё выглядело буднично - но его глаза выдали то, что он ждал этого момента.

Эфраим и его дружки, шумные, громкие, с привычной бравадой, зашли в душ первыми, хлопнули за собой двери кабинок. Бросив обувь, как попало, они начали привычный ритуал: крики, пинания, шутки через стенки. Роберт обернулся, кивнул Аарону. Тот всё понял сразу.

- Быстро, - прошептал Роберт. - Пока не вышли.

Аарон подошёл к раковине и схватил пластиковое ведро стоявшее под ней. Внутри плескалась густая, мутная вода с серым осадком на дне и липкими остатками чего-то органического. Запах поднимался резкий, затхлый, заставляющий рот наполняться горечью. Он поморщился, но не отстранился.

У кучи обуви он сразу нашёл кроссовки Эфраима - чёрные, почти новенькие, с оранжевыми шнурками. Лицо Аарона оставалось спокойным, но в глазах было что-то отрезающее. Он поднял кроссовки и не оглянувшись, залил внутрь мутную воду до самых краёв. Ткань мгновенно потемнела, и от кроссовок потянуло тем же болотным запахом. Всё было сделано.

Пузырьки поднялись с подошвы, вода зашипела от напряжения, а Роберт тихо хихикнул, прикрыв рот рукой.

- Вот и посмотрим, как он теперь будет разгуливать в них.

Аарон не ответил. Он просто поставил кроссовки обратно, вытерев руки о свои старые шорты.

Мальчишки помылись быстро. Всё делалось на автомате, скорее чтобы не выделяться. Никто не любил душ. Слишком тесно, слишком громко, слишком обнажённо. Когда они вышли, Эфраим с дружками все еще был в душевой. И лишь в тишине узкого коридора, они услышали, яростный крик доносящийся из раздевалки. Роберт остановился, прислушался.

- Я тебе клянусь… он плачет.

Аарон ничего не ответил. Он не спрашивал, откуда Роберт знает. Он просто кивнул, и пошёл дальше.

Мальчики в спешке вернулись к себе в комнату. День выдался тяжелым и запах грязного туалета словно все еще витал в воздухе, впился в кожу даже после душа. Роберт без слов заволился в кровать и накрылся одеялом под самую голову.

- Эй, все в порядке? Почему не пошел с нами, - спросил Роберт, бросив взгляд на Идо. Тот молча сидел в своей кровати, держа в руках блокнот, в который делал какие-то записи.

- Плохо себя чувствую, кажется температура, - соврал Идо хриплым, скорее от страха, голосом.

- Ты ведь с утра бегал? - спросил Роберт не поднимая головы.

- Угу, - отозвался Идо. Голос будто осел после дня, полного разговоров, которых он сам не начинал.

- Понятно, боишься, что Эстель ещё одно замечание влепит? - усмехнулся Роберт.

- Да мне всё равно, - буркнул Идо. - Даже если у меня будет сто замечаний, меня всё равно на опыты отправят.

Роберт фыркнул и тут же отвернулся.

- Ты опять начинаешь. Сколько можно?

Аарон ничего не сказал. Он слышал подобные высказывания Идо не впервые и давно перестал воспринимать их всерьёз. Глупости, детские фантазии сказанные чтобы обратить на себя внимание, а может, просто привычка. Он просто отвернулся к стене, натянул одеяло почти до подбородка и закрыл глаза. Ему не хотелось спорить, не хотелось даже комментировать. В голове крутились совсем другие вещи, а детские байки про «опыты» вызывали скорее раздражение, чем жалость.

- Ты когда-нибудь думал, почему одни становятся здесь сильнее, а другие ломаются? - тихо спросил Роберт, глядя в темноту.

Аарон открыл глаза и медленно повернул голову. Роберт сидел на своей кровати и рассеянно теребил край растянутого кардигана. Пальцы двигались как будто сами по себе, будто старались чем-то занять тревогу внутри.

- Не знаю… - отозвался Аарон, стараясь говорить ровно. - Наверное, всё зависит от того, почему ты сюда попал.

- Возможно, - кивнул Роберт. Повисла короткая пауза, а потом он вдруг продолжил: - А ты… ты ведь говорил, что твою маму убили. Неужели ты никогда не пытался узнать кто это сделал?

В животе у Аарона всё сжалось. Его словно окатило изнутри. Он резко втянул воздух, хотя старался этого не показывать. Этот вопрос жил в нём давно и грыз изнутри, как ржавая проволока. Но он никогда не знал, что с ним делать. Что может сделать мальчишка против неизвестных лиц, против тех, кто мог просто исчезнуть, сменить имена, стереть следы.

- Я не знаю… - тихо сказал он, - не хочу об этом говорить.

Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Потому что это не был страх. Это было что-то глубже - то, с чем он не знал, как жить, и тем более - как победить.

- А я порой мечтал, чтобы моя мать умерла раньше чем прожила бы такую жизнь, - тихо, почти шепотом, сказал Роберт, глядя в потолок.

Аарон не сразу понял, что услышал. Он медленно скинул одеяло и сел, опираясь локтями на колени. Сердце стукнуло как-то гулко. Он посмотрел на Роберта, в его голосе не было ни злости, ни горечи, только усталость.

- Какую такую жизнь? - спросил Аарон.

Роберт провёл рукой по лицу, словно стирая с него что-то лишнее, и лишь потом заговорил:

- Она была слабой. Отец её бил постоянно, но днажды она не выдержала и… убила его. Но мой старший брат всё взял на себя. Просто сказал: «Это я». И знаешь, что она сделала потом?

Он повернул голову и впервые за вечер посмотрел Аарону прямо в глаза.

- Через месяц, она пошла и прыгнула с моста.

Аарон замер. Грудь как будто сдавило изнутри. Он не знал, что сказать, слова казались чужими и ненужными.

- Она была полной дурой, - продолжил Роберт. - Мой брат дал ей шанс. А она просто всё перечеркнула. Получается, всё, что он сделал… было напрасно.

Аарон почувствовал, как в нём поднимается какая-то чужая боль, застревающая в горле. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели. Он не знал, как звучит поддержка в таких разговорах. Не знал, можно ли тут что-то исправить словами. Он просто остался сидеть рядом не сказав не слово.

Остаток лета прошёл так тихо, будто кто-то выдохнул глубоко, до дна, и наконец отпустил. Эфраим больше не приближался. Он не подначивал, не шептал в спину мерзостей, не тащил никого на глупые «проверки на храбрость». Будто их больше не существовало. Но Аарон знал это было не забвение, а наказание. Эстель однажды вошла в столовую, постучала по столу указкой и объявила так громко, чтобы услышали даже те, кто делал вид, что не слышит: Одно проявление насилия и прощай прогулки, прощай сладости, прощай любые поблажки. С того дня стало спокойно, но никто не знал на долго ли.

По вечерам, когда жара наконец отступала, и бетон стен переставал излучать дневной зной, Аарон, Роберт и Идо устраивались на подоконнике в их спальне. Окно было распахнуто, в комнату тянуло сухим воздухом, пахнущим запекшейся пылью, выжженными деревьями и крышей, нагретой до серого блеска. Они сидели молча, каждый в своих мыслях, глядя в темнеющее небо, за которым начинался другой, взрослый, ещё неведомый мир.

Аарон прислонился лбом к оконной раме и вслушивался в звуки. Где-то каркала ворона, вдалеке хлопнула дверь, кто-то шептался в коридоре. Роберт, как обычно, молчал. Он сидел, подобрав ноги, и будто растворялся в вечерней тишине. Лишь Идо не выдержал:

- Честно? Если она ещё раз подойдет ко мне, я выкину себя с лестницы.

Аарон приподнял бровь, но ничего не ответил. Роберт скосил взгляд, не поворачивая головы.

- Я о Тамар, - продолжил Идо, не нуждаясь в вопросах, - у неё рот не закрывается вообще. Говорит, смеётся, визжит, как будто ей всё можно. Слишком много её. Она как жвачка на подошве - прилипла, и не отодрать. Я вообще-то нормально жил без её дурацких советов.

Он выдохнул и замолчал, глядя вниз, куда в темноте слабо отсвечивали огни уличных фонарей. Тишина повисла между ними, плотная и вязкая, как пыльный воздух за окном.

- Она, наверное, просто хочет общаться, - сказал наконец Роберт, не отрывая взгляда от неба. - Может, ей тоже страшно.

Идо хмыкнул.

- Страшно? Это ей страшно? Я бы посмотрел, как она прожила бы с моим отчимом хотя бы неделю. Или даже с матерью. О, поверь, у неё бы язык отвалился на второй день.

Он умолк, как будто испугался, что сказал слишком много. Затем отвернулся, уставился куда-то в угол, и голос его стал тише:

- Хотя, может, ей просто скучно. Я не знаю. Просто… не люблю, когда ко мне лезут.

Аарон ничего не сказал. Он просто слушал. И думал, как странно: один из них прячется в молчании, другой - в болтовне, а он сам всё ещё пытается понять, каким именно способом прятаться удобнее.

- Когда-нибудь всё это закончится, - произнёс Роберт, тихо, как будто самому себе. - И мы, может быть, вообще забудем, как тут пахло. Или как здесь говорили. Или кем мы тут были.

Аарон перевёл на него взгляд и просто кивнул едва заметно, будто самому себе.

- Ну чего точно мы не забудем - это друг друга, - сказал он и голос прозвучал более чем уверенно.

Роберт скосил на него взгляд и тихо усмехнулся:

- Да нет. Это тебе сейчас так кажется. А потом забудешь.

Идо кивнул, подперев щёку рукой:

- Мы поменяемся. Все поменяются. Сейчас мы дети, а потом вырастем и станем кем-то другим.

Аарон хотел возразить, но на секунду замолчал. Он чувствовал, как эта мысль садится где-то глубже, чем просто в голове. Он тоже боялся, что однажды проснётся в новой жизни - и не вспомнит их лиц, их голосов.

- Нет… - сказал он наконец. - Тех, с кем ты прошёл через такое, не забудешь. Не получится даже если захочешь.

- Думаешь? - переспросил Роберт, чуть повернув голову.

- Угу, - кивнул Аарон, не отрывая взгляда от темнеющего неба.

- А как мы найдём друг друга, если кого-то заберут на войну? - вставил Идо, устраиваясь поудобнее на подоконнике.

Аарон с Робертом рассмеялись, будто вопрос был слишком серьёзен для их маленькой комнаты.

- У меня идея, - вдруг сказал Роберт, и его глаза засветились тем особенным огнём, который появляется, когда что-то решают по-настоящему.

- Что ты задумал? - спросил Аарон, с любопытством уставившись на друга.

- Мы не забудем друг друга никогда. Обещаем? - Роберт обернулся к ним, улыбаясь широко, с тем отчаянным желанием, которое бывает только у тех, кто слишком рано понял, что в жизни можно потеряться.

Аарон кивнул. Идо тоже.

- И чтобы клятва была настоящей, её надо закрепить, - торжественно произнёс Роберт, и извлёк из кармана кардигана крошечный перочинный нож.

- Ты с ума сошёл? Откуда у тебя это? - испуганно прошептал Идо.

- Для безопасности, - отмахнулся Роберт. - Мало ли. На всякий случай.

Он вытянул ладонь, не колеблясь, и глядя прямо вперёд, будто застыв в своей детской решимости, сказал:

- Я, Роберт, клянусь, что никогда не забуду Идо и Аарона. Я всегда буду помнить.

Он прижал лезвие к ладони и сделал небольшой надрез. На подоконник капнула первая капля крови. Тонкая, густая, почти чернильная в темноте.

- Ты псих, - прошептал Идо, отшатнувшись.

Аарон застыл, ведь он никогда не видел, чтобы кто-то делал что-то такое всерьёз.

- Ладно, - сказал он и протянул руку. - Я, Аарон, обещаю, что всегда буду помнить Идо и Роберта. И однажды, когда мы вырастем, я вас найду.

Он повторил то же движение. Лезвие оказалось острым и вошло в кожу чуть глубже чем он ожидал. Кровь стекала медленно, и почему-то от этого жеста внутри стало тепло.

- Нет. Я не буду, - буркнул Идо, но голос его дрогнул.

- Ну же, не трусь, - усмехнулся Аарон. - Это вообще не больно, правда.

- Ложь, я видел твое лицо, - отрезал Идо и спрыгнул с подоконника. Он натянул одеяло до подбородка и отвернулся, но перед тем как закрыть глаза, бросил через плечо:

- Я всё равно вас не забуду, даже без крови.

- Ну и ладно, - сказал Роберт со смехом. - Мы-то тебя не забудем. Хоть и трус ты знатный.

Комната погрузилась в тишину. За окном ветер гнал тени по стеклу. А на подоконнике, впитавшись в дерево, оставались следы крови. Она была как детская клятва, но слишком серьёзная, чтобы быть просто игрой.

Глава 7

Лето пролетело быстро и осень шла к своему концу. Прохладный ветер всё чаще свистел в щелях приюта. А в столовой стоял тяжёлый запах разогретых макарон с томатной пастой, которым уже ничем нельзя было перебить. Аарон сидел напротив Роберта, ковырял вилкой в тарелке, наблюдая, как капля соуса стекает по её краю. Вокруг болтали, смеялись, кто-то кидался хлебом, кто-то жевал с открытым ртом, но их стол оставался тихим.

Роберт вдруг положил вилку, откинулся на спинку и посмотрел в окно, за которым ветер шевелил верхушки деревьев.

- Эта еда... она мне уже вот где. Мы каждый день едим одно и то же. Макароны, хлеб, компот. Иногда кажется, что я не прожил здесь ни дня, а просто застрял в бесконечном цикле этих макарон. Но знаешь… скоро всё это закончится. Совсем скоро я попробую другую еду.

Аарон поднял взгляд, немного нахмурившись.

- Что ты имеешь в виду?

Роберт замолчал. Посмотрел в тарелку, будто пытался найти там правильные слова. Потом медленно выдохнул:

- Меня усыновляют.

Эти два слова прозвучали так тихо, что на секунду показалось, будто Аарон их придумал. Он замер, не сразу поняв, что именно чувствует. Радость - да, конечно. Но вместе с ней было что-то другое, глубокое, вязкое, будто в груди кто-то сжал всё, что было живым.

- Серьёзно?.. - спросил он, чуть тише, чем хотел.

Роберт кивнул.

- Семья из Америки. Приехали пару недель назад, долго разговаривали с Эстель. Они… выбрали меня.

Аарон отвёл взгляд. Всё, что он хотел сказать, словно застряло в горле. Он чувствовал, как внутри него что-то расползается, как холодная вода, просачивающаяся в ботинки.

- И давно тебе сказали? - спросил он наконец.

- Неделю назад, - ответил Роберт. - Я не говорил… боялся вдруг не получится, вдруг передумают. А теперь всё, документы готовы. Меня забирают завтра утром.

Аарон сжал кулаки под столом. Он должен был радоваться за Роберта, и он радовался. Но это не отменяло боли. Чувство, будто кто-то вытащил у него из-под ног доску, на которой он стоял.

Он кивнул, будто соглашаясь с чем-то, что не мог изменить.

- Ты заслужил, - тихо сказал он. - Надеюсь, там тебе будет лучше.

Роберт посмотрел на него и впервые за весь разговор улыбнулся.

День пролетел как обычно быстро, однообразно. Вот только для Аарона что-то изменилось. Этот день был последним, когда Роберт был рядом. Он знал, что уже завтра в это время его здесь не будет. И от этой мысли становилось не по себе.

За то ночь отличалась от других ночей проведенных здесь. Она была тише, мягче, как будто весь дом уснул и перестал притворяться. Окно было открыто, и прохладный ветер заходил в комнату, шевелил занавеску и приносил с собой запах далёких деревьев и пыли, что осела за день на дорогах.

Аарон и Роберт сидели на подоконнике, прижав колени к груди. Внизу мерцал уличный фонарь, и свет из него падал неровно, извилисто. Идо давно уже спал, уткнувшись в подушку и одной рукой обхватив одеяло.

- Я всегда хотел увидеть океан, - сказал Роберт бросив взгляд во тьму за окном.- А теперь, меня забирают в Америку. Представляешь? До сих пор не верится.

Аарон кивнул.

- Я рад за тебя. Правда.

Роберт обернулся к нему, и в его взгляде мелькнуло что-то большее, чем просто благодарность. Он замолчал на секунду, а потом сказал:

- Давай пообещаем друг другу кое-что.

Аарон посмотрел на него с лёгким удивлением.

- Что?

- Мы ведь дали клятву. Поэтому когда вырастим, обязательно встретимся. Обещаешь?

Он протянул ладонь, на которой виднелся шрам и Аарон пожал её, не задумываясь.

- Обещаю, - сказал он. - Даже если мы поменяемся, наши шрамы точно останутся.

Они сидели ещё долго. Может, час, может два. Ни один из них не следил за временем. Просто слушали рассказы друг-друга и как ветер перекатывается по стеклу.

А потом в коридоре послышались шаги. Это дежурная воспитательница обходила комнаты, проверяла, всё ли в порядке.

Мальчики переглянулись и без слов спрыгнули с подоконника. Через минуту каждый уже лежал в своей кровати, лицом к стене, и только тепло от ладони, которой они обменялись, ещё долго не отпускало.

На следующее утро, когда Аарон открыл глаза, ему сразу показалось, что в комнате стало как-то тише. Он приподнялся на локтях и увидел что кровать Роберта была пуста. Простыня аккуратно натянута, одеяло подоткнуто под матрас. Всё выглядело так, будто его никогда и не было. Не было ни ночных разговоров на подоконнике, ни смеха в полголоса, ни тех взглядов, которыми они делили молчание.

Он сел на койке, вжавшись спиной в холодную стену и долго смотрел на это безмолвие. В груди что-то упало, словно провал под ребром.

- Я же говорил, забрали на опыты, - пробормотал Идо, зевая. Он даже не поднялся, просто посмотрел и хмыкнул, будто это был очередной день, очередная потеря, ничем не отличающаяся от других.

Аарон не ответил. Он знал: Идо не злой, просто у него своя защита - болтать, хихикать, не вникать. И всё же это раздражало. Роберт ушёл, а рядом остался только тот, кто всегда всё обращал в шутку, даже тишину.

Приют отныне будто сжался. Стал теснее, туже. Тени в коридорах теперь растягивались длиннее, а за окнами прохлада уже висящая в воздухе, придавала дню ощущение безвременья. Всё, что раньше было привычным, стало чужим - лестница скрипела громче, ужин казался пресным, и даже шум в столовой не отвлекал.

Первая зимняя ночь была особенно тёмной, и тишина в приюте казалась зловещей. Аарон лежал, не двигаясь, уставившись в потолок, которого даже не было видно в темноте. Комната была наполнена тяжёлым дыханием спящего Идо, шорохами простыней и редкими посапываниями.

Но Аарон не спал. Он пытался считать вдохи. Но дыхание не приносило покоя, не выравнивало ни мыслей, ни тела.

Где-то скрипнула доска. Едва слышно, но достаточно, чтобы он замер. Потом ещё раз и снова. Послышались шаги. Сначала медленные, как будто кто-то проверял не проснулся ли кто. Потом более уверенные.

Дверь открылась очень осторожно, бесшумно, как делает тот, кто не хочет быть замеченным. Аарон повернул голову и на несколько секунд не мог понять, кто это. Темнота расплывалась в зрачках, фигура была всего лишь пятном.

Он приподнялся на локтях, глаза постепенно привыкали к темноте, и очертания стали яснее. Силуэт казался высоким, плечистым. И походка - наглая, уверенная. Это был Эфраим.

Аарон сел, как бы подтверждая своё присутствие, но Эфраим не стал тянуть.

Подойдя ближе, он резко ударил в живот, чуть в сторону, чтобы сбить дыхание, но не оставить синяка. Аарон согнулся, хватая воздух, но не издал ни звука. Только стиснул зубы и зажмурился.

- Ты думаешь, тебе можно всё? - прошипел Эфраим. Его голос был тихим, липким, как яд. - Ходишь тут, герой хренов. Думаешь я не понял, кто это сделал?

Он протянул руку и сдёрнул с Аарона подвязку с шеи - старую, металлическую, с ракушкой-медальоном. Металл был тусклым, в некоторых местах успел почернеть, особенно по краям, где постоянно тёрся о кожу.

- Может, сдам её, хоть пару шекелей получу, - проробормотал он, скривив губы. - За моральный ущерб.

Аарон медленно выпрямился и встал с кровати несмотря на острую пульсацию в животе. Боль будто гудела внутри, но он не позволил себе согнуться. Он сделал шаг вперёд и потянул руку, пытаясь отобрать медальон, но Эфраим лишь хмыкнул и усмехнулся, сжимая цепочку в кулаке.

- Что, она тебе дорога? - прошипел он сквозь зубы. - А мои кроссовки были дороже.

Он резко схватил Аарона за шиворот и дёрнул, будто хотел повалить, но тот удержался на ногах. Аарон стиснул кулаки. Желание ударить било в виски, но разум был холоден. Он понимал что сила не на его стороне. Что сейчас нужно действовать иначе.

Эфраим развернулся и пошёл к выходу. За ним вышел его молчаливый друг. Дверь хлопнула, и комната снова осталась в темноте.

Со своей постели приподнялся Идо, волосы торчали в разные стороны, глаза расширены от страха.

- Это… это был Эфраим? Вот чёрт. Я ведь говорил, что он псих.

Аарон выдохнул и медленно сел на край кровати, наклонившись вперёд. Злость не уходила - она пульсировала, как боль, жгла кожу изнутри. Он потянулся по привычки к шее и тут осознал, что медальона больше нет.

- Нет уж, я это так оставлю, - тихо, но твёрдо сказал он. - Мне нужна будет твоя помощь.

- Я? Нет, слушай… - начал Идо.

- Всё, что тебе нужно это просто постоять на стреме, - перебил его Аарон.

Он опустил голову, уставившись в пол. Даже если за это придётся вымыть все туалеты в приюте, он не остановится. Потому что теперь у него отняли не просто вещь, у него отняли что-то, что связывало его с прошлым. А за это кто-то должен заплатить.

На следующий день, во время обеда, Аарон подошёл к столу Эфраима. Тот лишь взглянул на него с насмешкой.

- Чего тебе, еще хочешь? - лениво спросил он.

Аарон не дрогнул, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась холодная решимость.

- Сегодня после отбоя, я буду ждать тебя у пруда. Хочешь отомстить за кросовки, приходи один.

Эфраим засмеялся, откинувшись на спинку стула.

- Ты серьёзно? Ты хочешь вызвать меня на дуэль? Я уложу тебя одной левой.

- Если у тебя хватит смелости, - ответил Аарон, глядя ему прямо в глаза.

Эфраим привстал, наклонившись ближе.

- Ты не знаешь, с кем связываешься. Я тебя уничтожу, понял? Сопляк.

Аарон не отступил.

- Увидимся у пруда.

Он развернулся и ушёл, оставив за собой тишину, которая была громче любого смеха. За столом начали перешёптываться, но Аарон не обращал на это внимания. Он уже знал, что ему делать.

Время ближе к ночи словно замерло. Аарон сидел на своей кровати, глядя в потолок. Его рука по привычке потянулась к шее, но нащупала лишь прохладную кожу. Та подвеска словно стало частью его, а теперь ее не было. У него словно отняли часть души, часть воспоминании. Злость била внутри, как волны об скалы. Он повернулся к Идо, который молча разглядывал свои грязные руки.

- Ты готов? Нам пора, - твёрдо сказал Аарон.

Идо посмотрел на него с тенью страха в глазах.

- Ты уверен что это хорошая идея? Может просто все рассказать Эстель? Эфраим это не тот, с кем можно спорить. Он старше, сильнее.

- Сильнее и старше да, - ответил Аарон, - но умнее? Не думаю.

Идо хмыкнул, качая головой, но, увидев взгляд друга, понял, что его решение не изменить.

Эфраим вышел из здания приюта в десять. В кармане он сжимал медальон, уже наслаждаясь мыслью о том, как унизит Аарона. Ухмылка скривила его лицо.

- Мелкий сопляк, - пробормотал он себе под нос.

Ночь была тихой. Луна освещала небольшой пруд за территорией приюта. У его края, под ветвями старого дерева, стояла фигура. Эфраим усмехнулся.

- Ну что, готов глотать кровь, мелкий? Только учти, расскажешь все Эстель и я с тебя спущу шкуру и жалеть не буду, - крикнул он, медленно подходя ближе. Силуэт обернулся и лунный свет осветил лицо Идо.

- Ты какого черта здесь забыл? - начал Эфраим, но тут же почувствовал, как его резко схватили сзади.

Это был Аарон. Он повалил Эфраима на землю, прижимая его лицо к земле. В руке Аарона блеснуло лезвие ножа, который он нашел под матрасом постели Роберта.

- Верни мой медальон, - холодно сказал Аарон, садясь сверху на Эфраима и прижимая нож к его шее.

Тот замер, почувствовав холод металла на своей коже. Его дыхание стало хриплым, глаза метались от страха. Он достал медальон из кармана и протянул его дрожащей рукой.

- На, забирай, - прохрипел он.

Аарон схватил цепочку и прижал её к груди. На мгновение он закрыл глаза, словно ощутив, как что-то вернулось на своё место.

- Ты трус, - прошипел Эфраим. - Мелкий сопляк и трус.

Аарон холодно взглянул на него, не убирая нож.

- Но ведь только так ты все понял. Ведь так?

Он встал, отступив назад. Эфраим остался лежать на земле, тяжело дыша. Идо стоял в стороне, широко раскрыв глаза от шока.

- Если Эстель узнает, она нас убьет!, - пробормотал он.

- Не убьет, максимум заставит мыть туалеты. Пошли, - бросил Аарон и повернулся к деревьям.

Они скрылись в темноте, оставив Эфраима сидеть под деревом. Его гордость была уничтожена, а лицо всё ещё ощущало холод металла. Ночь в приюте больше не казалась тихой.

Это было предсказуемо. Старый приют на окраине Хайфы не был местом, где дети чувствовали себя в безопасности. Здесь не строили воспоминаний, здесь выживали. Среди облупленных стен и скрипа железных кроватей правили не взрослые, а негласные правила силы и страха. Опасность могла прийти откуда угодно: от старших мальчиков, таких как Эфраим, чья жестокость была законна, или от младших, вечно голодных и способных на любую подлость ради кусочка сладкого. И с этим Эстель давно смирилась.

За пятнадцать лет работы в разных приютах она привыкла к тому, как быстро дети теряют доверие к взрослым, как учатся прятать слабость за злобой или дерзостью, и как в их взгляде оседает то, чего не должно быть у ребёнка - холодный расчёт. Иногда ей казалось, что она научилась читать их по глазам. Потому что именно в них часто отражалось куда больше, чем дети хотели показать.

Сегодня она смотрела на Аарона. Тот сидел на стуле напротив, будто случайно оказался в её кабинете, будто всё происходящее не касалось его вовсе. За окном моросил дождь, стуча в мутные стекла, а он, кажется, слушал именно этот звук. В нём было нечто слишком внимательное, сосредоточенное. Как будто он позволял себе выглядеть рассеянным только для того, чтобы лучше слышать. Это и тревожило Эстель.

Она не могла сказать, что он опасен, пока ещё нет. Она видела в нём и другое: какую-то ранимую доброту, которая ещё не исчезла, не засохла. Но она знала, как быстро это может поменяться. Один толчок, один предательский удар, один момент, когда никто не встанет на его сторону и тогда всё, что в нём живое, уступит место чему-то более твёрдому, непроницаемому. Такой ум, как у Аарона, может либо стать его спасением, либо оружием. Всё зависит от того, кто окажется рядом в нужную минуту.

Она вздохнула, сжав пальцы на ручке, которой до этого бессмысленно водила по бумаге. Ему нужно больше, чем просто крыша над головой. Ему нужен кто-то, кто научит его не прятать себя за молчанием, а двигаться вперёд не через ярость, а через понимание. Пока он ещё не выбрал сторону. Пока ещё не поздно.

Эстель смотрела на него так, словно пыталась пробить этот непроницаемый щит, который он воздвиг вокруг себя.

- Ты понимаешь, что наделал? - спросила она ровным, но усталым голосом.

- Да, - коротко ответил Аарон.

- Тогда объясни, почему ты это сделал? - она прищурилась, её руки нервно сжимали и разжимали ручку.

Аарон поднял голову, его взгляд был твёрдым.

- Хотел вернуть кое-что.

Эстель смотрела на него так, словно пыталась пробить этот непроницаемый щит, который он воздвиг вокруг себя.

- И поэтому ты решил, что нож - это подходящее решение? - наконец спросила она.

- А что мне оставалось делать? - ответил он резко.

Эстель застыла, сделав тяжелый вздох и медленно поднялась.

- Ты думаешь, я не понимаю, почему ты это сделал? Думаешь, я не знаю, какой Эфраим? Да я таких, как он, по три на этаж. Но знаешь, что я точно понимаю? Что ты перешёл черту взяв нож. Ты понимаешь, как это звучит?

Аарон молчал, но внутри всё металось, как будто его снова кто-то швырнул лицом в пол. Он даже не заметил, как сжал подлокотники стула, так что пальцы побелели.

Эстель не смягчилась. Она не для того столько лет тут работает, чтобы кого-то утешать после такого.

- А теперь слушай внимательно. Здесь каждый поступок вносится в личное дело. Не просто «поругался», не просто «сорвался». А «напал с ножом». И эта бумажка ляжет в ту самую папку, которую будут листать взрослые - те, что приезжают сюда раз в месяц, смотрят нам в глаза и выбирают, кого забрать домой. Ты думаешь, они выберут тебя?

Она подошла ближе, наклонилась, чтобы он слышал её чётко, без искажений.

- Они не видят мальчика. Они видят строки. Трудный, агрессивный, потенциально опасен. Ты это понимаешь или нет?

Он хотел что-то сказать, неважно что, просто вставить хоть слово, но она остановила его одним взглядом.

- Ты не в тюрьме. Но с такими выходками очень быстро окажешься где-то, где тебя никто уже не будет слушать. Там всё решается без разговоров. А я, Аарон, пока ещё говорю с тобой, потому что у тебя есть последний шанс понять: либо ты учишься жить среди людей, либо готовься, что никто из них не захочет быть рядом с тобой.

Эстель замолчала и ее взгляд переключился на телефон, что лежал у на столе.

- Я вынуждена сообщить об этом Габриэлю. Он сказал что несет за тебя отвественность, - сказала она, взяв в руки телефон.

Эстель набрала номер и, дождавшись ответа, заговорила:

- Габриэль, это Эстель. У нас проблема с Аароном. Он ввязался в драку, - сказала она. - С ножом.

На другом конце наступила тишина, нарушаемая лишь лёгким шумом дыхания.

- Мне некогда разбираться, - резко ответила Эстель. - Сегодня утром у дверей приюта оставили новорождённого ребёнка. У меня нет времени возиться с Аароном.

Послышался тяжелый вдох Габриэля. Услышав его, Аарон напрягся. Эстель прищурилась и внезапно на ее лице появилась слабая улыбка.

- Хотя… кажется я знаю что делать, - холодно ответила она.

Мария стояла за дверью, не решаясь войти. Сквозь тонкую перегородку она слышала голос Габриэля - низкий, сдержанный, полный привычной усталости.

- Эстель, я понимаю, что Аарон сложный мальчик, - говорил он. - Но нельзя превращать каждый его поступок в трагедию. Придумай что-нибудь.

Эти слова заставили сердце Марии дрогнуть и распахнув дверь она вошла в кабинет. Габриэль замолчал и обернулся.

- Мария, я занят, - сказал он, положив трубку.

Она сделала шаг вперёд, игнорируя его тон. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

- Что случилось?

- Неприятности с Аароном, - коротко ответил он, садясь за стол.

- Какие неприятности?

- Обычная драка, - сказал он, избегая её взгляда. - Ничего страшного.

Мария долго смотрела на него, пытаясь понять, почему он так холоден. Затем её голос разрезал тишину:

- Я хочу забрать его.

Габриэль нахмурился.

- Что? Это невозможно.

- Почему? - спросила она, её голос стал громче. - Этот мальчик страдает. Он одинок. Ты видел его глаза? Они полны боли, но он никому не скажет. И что мы делаем? Оставляем его в месте, где эта боль только растёт?

- Мы не можем спасти каждого, - сказал он твёрдо, его взгляд стал жёстким.

- Я не говорю о каждом! - её голос сорвался, и в глазах появились слёзы. - Я говорю о нём. Этот мальчик появился в нашей жизни не просто так. Это шанс, Габриэль. Шанс исправить наши прошлые ошибки. Неужели ты забыл?

Он покачал головой, сложив руки перед собой.

- Ты думаешь, это знак? Нет, Мария. Это просто ещё один случай. Мы не можем позволить себе жить эмоциями.

- Это не эмоции! - её голос дрожал, она сделала шаг к столу. - Я ни на минуту не переставала думать о нем.

Габриэль резко поднялся из-за стола.

- А что, если ты ошибаешься? Что, если он вырастет и разрушит твою жизнь? Ты подумала об этом?

- Я подумала обо всём, - прошептала она.

- Повторяю, в мире миллионы детей, которые нуждаются, - сказал он с холодной уверенностью. - Мы не можем спасти каждого.

- Но мы можем спасти этого, - сказала она, её голос был полон отчаяния.

- Это не изменит ничего, - ответил он, отвернувшись к окну. - В тебе говорит чувство вины, не более.

Мария подошла ближе, её голос стал тихим, почти шёпотом:

- Ты ошибаешься.

Габриэль не ответил. Его взгляд направился в окно.

- Пожалуйста, - прошептала она. - Подумай.

Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе почувствовать её боль. Затем повернулся к ней и холодно сказал:

- Я уже подумал. И мой ответ - нет. Чужой ребенок не заменит нам родного, никогда. Аарон - не Айзек и никогда им не станет.

Мария смахнула слёзы, которые потекли по щекам. Она знала, что спорить бесполезно, но её сердце не принимало его решения. Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Габриэль остался стоять у окна, глядя куда-то вдаль. В его голове звучали её слова, но он заставлял себя не думать о них. Только тишина кабинета, казалось, становилась всё тяжелее.

Аарон сидел на краю кровати, глядя на маленькую люльку в углу комнаты.

- Что это значит? - спросил он холодно.

- Это значит, что теперь ты за неё отвечаешь, - сказала женщина, не оборачиваясь. Она поправила одеяло, которым был укрыт младенец.

В люльке лежал крошечный свёрток. Девочка была одета в старенький розовый комбинезон, чуть выцветший, с маленькими белыми звёздочками на рукавах. Её лицо было совсем крохотным, с пухлыми щёчками и тонкими, почти прозрачными волосиками. Она выглядела так, будто её существование в этом мире было случайностью, словно её только что принесли из какого-то другого, более тихого и безопасного места.

Воспитатель поднялась и направилась к выходу.

- Я только что её покормила. Если что-то случится, справляйся сам.

Дверь закрылась за ней, оставляя комнату в тишине. Аарон смотрел на девочку, не двигаясь, словно ждал, что она исчезнет, если он будет достаточно долго игнорировать её. Но спустя несколько минут она начала извиваться, её лицо сморщилось, и воздух прорезал громкий, пронзительный крик.

Он замер, не зная что делать.

- Эй! - крикнул он в сторону двери. - Она голодна!

Воспитатель выглянула в комнату, недовольно сдвинув брови.

- Я сказала, что её только что покормила. Она плачет, потому что дети плачут. Разберись.

Дверь снова захлопнулась, оставляя его одного с кричащим ребёнком.

Крик становился всё громче, заполняя комнату. Аарон не выдержал и подошёл к люльке. Девочка дёргала руками и ногами, её крошечный рот широко раскрылся, как будто она кричала на него лично.

- Хватит, - сказал он, слегка качнув люльку. - Ты меня слышишь? Замолчи.

Она не переставала. Её крик был таким громким, что, казалось, вибрация шла по стенам. Аарон вздохнул и осторожно, почти с испугом, наклонился ближе. Его руки дрожали, когда он начал качать люльку, медленно, неумело.

- Ну же, прекрати, - пробормотал он. - Все ведь нормально, верно?

Девочка продолжала плакать. Её лицо стало красным, словно она сама не понимала, зачем делает это, но не могла остановиться.

Аарон закатил глаза и попробовал качнуть люльку сильнее. Он выглядел растерянным и раздражённым, но в его движениях была осторожность, словно он боялся, что может сделать ей больно.

- Замолчи, - шепнул он ещё раз. - Просто перестань.

Спустя несколько минут плач постепенно стих. Она зашевелилась, зевнула и закрыла глаза. Её маленькое тело расслабилось, но Аарон всё ещё стоял над ней, не решаясь отойти.

- Вот видишь? - пробормотал он, почти с вызовом. - Это не так сложно.

Но он знал, что это ложь. Его сердце всё ещё колотилось, а руки дрожали. Он сел обратно на кровать, не спуская с неё глаз, словно ожидая, что она снова начнёт кричать. Её дыхание стало ровным, и комната наполнилась странной, непривычной тишиной. Только теперь он понял, что чистить грязные туалеты куда легче.

Эта ночь не была такой, как прежде. После того как его с Идо разлучили, Аарон начал ждать наступления темноты как единственного утешения. Ночь становилась единственным временем, когда можно было исчезнуть. Но сейчас всё было иначе.

Теперь он был не один в комнате, и это странным образом пугало больше, чем одиночество. Младенец лежал в кроватке неподалёку, и даже тишина казалась натянутой, как нитка, которая вот-вот лопнет. Каждый вдох Аарона был напряжённым, как будто он боялся вздохнуть слишком громко. Невольно он прислушивался к дыханию, к шорохам, к звуку крохотного тела, лежащего неподалеку. Это было невыносимо, потому что рядом было что-то живое, слишком беспомощное. И он не знал, что с этим делать.

Только когда дверь тихо заскрипела и в комнату вошла воспитательница, чтобы забрать младенца, Аарон позволил себе выдохнуть. Грудь сжалась, но в этом выдохе было скорее облегчение. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. Но не успел даже осознать, что спит, как из темноты его выдернул резкий, пронзительный крик. Плакал младенец. И теперь ночь снова принадлежала не тишине, а ему.

Аарон тяжело выдохнул, перевернулся на другой бок и натянул одеяло выше.

- Чего же ты хочешь теперь? - спросил он в темноту, но ответом ему были только крики.

Он не решался подойти. Брать её на руки казалось чем-то пугающим, почти невозможным. Вместо этого он натянул подушку на голову, пытаясь заглушить звук. Но крик девочки был не просто громким. Он пробирался внутрь, наполняя его злостью и раздражением.

- Это несправедливо, - тихо пробормотал Аарон, уткнувшись в подушку.

Терпение закончилось и сжав кулаки, он резко поднялся. Плач продолжался, не давая ему даже попытки успокоиться. Он подошёл к люльке, остановился рядом и посмотрел на девочку. Её лицо было сморщено, крошечные ручки размахивали в воздухе, как будто она пыталась сказать ему что-то.

- Да чего же ты хочешь? - пробормотал он сжимая виски.

Он протянул руку к люльке и осторожно начал её покачивать. Ритмичные движения, сначала резкие, а потом всё более плавные, постепенно утихомирили крик. Девочка зашевелилась, вздохнула и наконец замолчала.

- Вот и всё, - прошептал Аарон, глядя на неё.

Она уснула, и комната снова наполнилась тишиной. Но в этот раз она была другой. Не пустой, а наполненной странным, почти незаметным теплом.

Аарон вернулся к своей кровати. Он лёг, прикрыв глаза, но не мог перестать думать о том, как странно жизнь меняет всё вокруг. Идо ушёл, а на его место пришёл кто-то другой. И хотя этот кто-то был совсем маленьким и раздражающим, Аарон чувствовал, что с этим тоже сможет справиться.

Автобус медленно продвигался по узким извилистым дорогам, сквозь запотевшие окна виднелись поля, укутанные лёгким туманом. Деревья казались словно выжженные охрой, их ветви клонились под тяжестью листьев.

Мария сидела у окна, крепко сжимая сумку. Её лицо было задумчивым, взгляд устремлён вдаль. Мысли блуждали вокруг Аарона - этого странного, молчаливого мальчика, который с первой встречи не отпускал её сердца.

Она вспомнила его лицо, когда он лежал на диване в их доме, сжимая медальон на своей шее, словно это единственная связь с жизнью, которую у него отняли. Она не могла выбросить из головы его глаза - глубокие, пронизывающие, но такие лишённые тепла.

Автобус остановился, рывком вырвав её из мыслей. Перед ней возвышался старый приют. Здание выглядело ещё более угрюмым под серым небом, с его потрескавшимися стенами и тусклыми окнами. Мария вышла, глубоко вдохнула влажный утренний воздух и направилась внутрь.

Эстель сидела за столом, её пальцы скользили по кипе документов. Когда Мария вошла, она подняла взгляд, и на её лице мелькнуло удивление.

- Утро доброе, - коротко сказала Эстель, жестом приглашая её сесть.

- Доброе, - ответила Мария, опускаясь на стул напротив. Она долго молчала, будто собираясь с мыслями.

- Что-то случилось? - Эстель скрестила руки на столе, её голос был строгим, но в нём угадывалась искренняя заинтересованность.

- Я хотела поговорить об Аароне, - начала Мария, её голос был тихим, но твёрдым. - Я… Я не могу перестать думать о нём.

Эстель вздохнула и откинулась на спинку стула.

- Он сложный мальчик, это правда. Слишком умный, слишком наблюдательный. И слишком холодный.

- Именно это меня беспокоит, - сказала Мария, её пальцы нервно теребили подол платья. - В нём… нет никаких чувств. Я смотрю на него и вижу пустоту, словно он всё чувствует, но не позволяет себе это показать.

Эстель молча кивнула.

- Он пережил слишком многое, - наконец сказала она. - Потеря матери, одиночество, жёсткость других детей. Это сломало его. Но я верю, что он ещё не потерян. Сейчас он ухаживает за младенцем. Этот ребёнок зависит от него. Без него она не сможет выжить, и я надеюсь, что он это поймёт. Может быть, забота о ком-то, кто не может ему навредить, растопит этот лёд внутри.

- А если нет? - спросила Мария.

Эстель долго смотрела на неё, её лицо было неподвижным, но в глазах мелькнула усталость.

- Тогда я не знаю, что с ним будет.

Мария опустила взгляд, чувствуя тяжесть этих слов.

- Он заслуживает шанса, - сказала она тихо, но твёрдо.

Эстель кивнула, её лицо стало мягче.

- Все дети, что здесь находяться заслуживают шанса, Мария. Но сами понимаете, мало кто захочет взять в семью тех, кто постарше. С ними много проблем.

Комната наполнилась тишиной. Снаружи начали слышаться голоса детей, которых выводили на утреннюю прогулку. Мария задумчиво смотрела в окно, слушая, как смех и крики детей смешиваются с лёгким шёпотом ветра.

- Можно ли мне увидеть Аарона?

Эстель подняла на неё глаза, в которых читалась лёгкая растерянность. Она отложила бумаги и, сложив руки перед собой, вздохнула.

- Боюсь это сейчас это невозможно, - сказала она тихо, но твёрдо.

- Почему? - спросила Мария, её голос дрожал от волнения.

- Мальчик наказан, - продолжила Эстель, избегая прямого взгляда. - Он ухаживает за младенцем. Это важно для его… воспитания.

- Но это не повод, чтобы запрещать ему видеться с теми, кто может поддержать его! - голос Марии стал громче, а к горлу подкатил ком. - Он ребёнок. Вы не можете просто оставить его одного в этом.

Эстель выглядела смущённой, но её лицо оставалось строгим.

- Правила одни для всех, я не хочу делать исключение, - тихо сказала она, и в её голосе прозвучала тень сожаления.

Мария замерла глядя на неё пристально.

- Это ведь Габриэль велел не пускать меня к нему, ведь так?

Эстель отвела взгляд к окну. Её пальцы нервно скользнули по столу, но она быстро взяла себя в руки.

- Нет, у нас есть правила, и я должна их соблюдать.

- Я права… это Габриэль... - тихо сказала Мария. - Он считает, что я слишком привязалась. Что мне лучше забыть об Аароне.

Она встала, понимая что Эстель словно нерушимая крепость будет стоять на своем.

- Мария, - начала Эстель, стараясь говорить спокойно, - я знаю, что вы хотите ему помочь. Но это только осложнит ситуацию.

Мария тяжело вздохнула, её руки сжались в кулаки.

- Осложнит? Ситуация уже сложная, Эстель. Вы знаете, что этот мальчик никому не нужен. Вы сами это сказали. Если не мы, то кто?

Эстель молчала, но в её глазах читалась усталость, смешанная с тихой болью.

- Я не могу разрешить вам это, - наконец сказала она. - Простите.

Мария закрыла глаза и медленно выдохнула.

- Значит, я не могу даже видеть его? - прошептала она, но её голос звучал так, будто она говорила самой себе.

Эстель опустила голову, избегая взгляда Марии.

- Нет, - сказала она. - Не сейчас.

Мария резко развернулась и вышла из кабинета. Эстель долго сидела за своим столом, глядя в закрытую дверь. Она знала, что поступила правильно, но это не делало её решение легче. Ей казалось, что она только что сломала что-то важное. Но с другой стороны, Габриэль возможно был прав - нельзя дарить надежду, если не можешь ее воплотить.

Комната была погружена в полумрак. Сквозь щели в жалюзи пробивались полосы лунного света, отчего всё вокруг казалось нереальным, будто это была не его жизнь, а какой-то тягучий, болезненный сон.

С момента когда к Аарону подселили младенца, прошла неделя, но для него словно миновала целая вечноть.

Девочка кричала уже не первый час. Её плач не был похож на обычный детский - он звучал так, словно кто-то целенаправленно пытался сломать его изнутри. Этот звук заполнял всё пространство, проникал в стены, в мозг, в самое сердце.

Аарон лежал на своей кровати, уставившись в потолок. Его глаза были красными от недосыпа, мысли путались, становясь вязкими и беспорядочными.

- Сколько ты еще будешь орать? - прощипел он сквозь зжатые зубы.

Он не спал почти неделю. Каждую ночь девочка кричала, словно пытаясь наказать его за то, что он оказался в её жизни. Утром он просыпался, если это можно было назвать сном, и брёл на занятия, где его мысли были медленными, как застывший мёд. Учителя задавали вопросы, дети насмехались, а он ничего не мог ответить.

Плач продолжался, не давая ему даже шанса на тишину. И вдруг что-то внутри сломалось. Он резко сел на кровати, чувствуя как учащается собственное дыхание. В груди росло странное чувство, словно тёмный, вязкий дым поднимался изнутри. Это чувство не было просто гневом, это было что-то другое. Глубокое, холодное и чужое.

Взгляд невольно скользнул на подушку, что лежала рядом и рука, словно чужая, потянулась к ней. Сначала медленно, неуверенно, а затем с решимостью, которая пугала.

- Я просто хочу тишины, - пронеслось в голове.

Аарон медленно поднялся, сжимая подушку в руках. Плач становился всё громче, словно девочка знала, что он собирается сделать и пыталась его остановить.

Каждый шаг казался вечностью. Его сердце колотилось от какой-то странной, пугающей решимости. Он стоял над люлькой, глядя на маленькое, сморщенное лицо. Ребенок кричал, её ручки дёргались в воздухе и тутрука Аарон с подушкой, опустилась над младенцем.

Тишины, я просто хочу тишины...

В голове звучал гул, словно весь мир сжался в один длинный, протяжный звук. Тёмное чувство внутри него росло, как чёрный водоворот, затягивающий всё светлое, что в нём оставалось. Он опустил подушку еще ближе, а затем еще…иприжал подушку к лицу младенца. Сначала почти осторожно, словно просто хотел приглушить его крик, который тонкой нитью впивался в уши. Но через несколько секунд давление усилилось, и руки, казалось, начали жить своей волей. Плач ещё слышался, глухо, слабо, как будто ребёнок всё ещё пытался выбраться наружу, как будто внутри него жил какой-то остаточный инстинкт, цеплявшийся за жизнь. Собственное дыхание на миг остановилось. Он машинально начал считать про себя: один… два… три… и вдруг внутри словно что-то оборвалось. Будто в голове вспыхнуло осознание, пронзившее насквозь. Словно резкое, холодное отрезвление, как если бы кто-то поднёс зеркало и заставил посмотреть на себя со стороны.

Он резко отдёрнул подушку. Младенец судорожно вдохнул, его крохотное тело дёрнулось, из горла вырвался сдавленный звук, больше похожий на хрип, чем на крик. Аарон отшатнулся назад, будто обжёгся, и уставился на ребёнка, а потом на свои собственные руки, ещё сжатые, как будто след от подушки всё ещё оставался на ладонях. Он не узнавал себя. То, что только что произошло, не укладывалось в голове. Казалось, он просто споткнулся на краю чего-то бездонного и чудом не упал.

Аарон медленно опустился на кровать, не обращая внимания на пронзительный крик младенца, который всё ещё сотрясал комнату. Сердце грохотало так яростно, что казалось его пульс стучит прямо в горле, поднимаясь к вискам, сбивая дыхание. Он провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь, но пальцы были всё ещё напряжены, будто тело помнило то, на что он только что решился.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла воспитательница. Она замерла на пороге, оглядываясь с тревогой.
- Что случилось? - насторожённо спросила она.

Аарон поднял глаза. Он посмотрел на неё, затем на свои руки, как будто искал на них следы доказательства того, чего не должно было произойти. Губы приоткрылись, но вместо слов вырвался только глухой звук, не то стон, не то извинение. Он сам не понял, что сказал, если вообще сказал что-то осмысленное.

Женщина нахмурилась, подошла к кроватке, аккуратно взяла ребёнка на руки.
- Всё хорошо, - тихо произнесла она, больше младенцу, чем Аарону, и, не дожидаясь объяснений, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Тишина обрушилась сразу. Глубокая, вязкая, слишком громкая в своей неподвижности. Но именно в ней Аарон почувствовал, как внутри начинает рваться что-то важное. Эта тишина не утешала, она не приносила облегчения. Она, напротив, звучала обвинением которое было гораздо сильнее, чем любой упрёк или взгляд. Она словно снова и снова напоминала что он почти перешёл ту черту. Аарон сел на кровати, сцепив пальцы, уставившись в пол, и долго не шевелился. Внутри пылала пустота и странное ощущение, будто он стал свидетелем собственной тени.