Чернила для Боруты

Весна 1669 года выдалась гнилой. Казалось, сама природа решила оплакать междуцарствие: родовое гнездо Вишневских умирало стоя, подпирая просевшей крышей свинцовое брюхо неба. Сквозь щели в рассохшейся раме венецианского окна — единственного, что уцелело от дедовской роскоши, — в кабинет сочился сквозняк, пахнущий сырой штукатуркой и безнадежностью. Само стекло, когда-то прозрачное как слеза, теперь помутнело, покрылось радужной пленкой старости и жалобно дребезжало от порывов ветра, словно просясь наружу.

Ян Вишневский, последний из рода, макнул расщепленное гусиное перо в чернильницу. На дне стыла бурая жижа — отвар дубовой коры, заправленный ржавчиной вместо дорогого купороса. Эти чернила были его кровью, бумага — его плотью. Перед ним лежала не просто стопка пожелтевших листов, а «De Salute Reipublicae» — «О спасении Республики». Рецепт бессмертия для страны, которая гнила заживо, пожираемая магнатами, пока он, голодный и злой, пытался спасти её на бумаге.

Страна осталась без короля. Ян Казимир Ваза отрекся от престола, и теперь Речь Посполитая замерла на перепутье. Вся шляхта, от богатейшего магната до последнего голодранца, стекалась под Варшаву, на поле в Воле. Там, в гигантском таборе, им предстояло криками и саблями выбрать нового государя. Это была Элекция — священное право, единственный день, когда голос Вишневского весил ровно столько же, сколько голос всесильного Потоцкого.

— Кони готовы, пане, — голос старого Мачея дрожал, сбиваясь на виноватый шепот. — То есть... Гнедуха.

Ян скрипнул зубами. Ехать на Сейм верхом на кобыле — позор. На кобылах пашут, на кобылах ездят хлопы. Там будут оценивать по контушам и скакунам. И Шляхтич должен быть на жеребце. Но идти пешком — смерть для чести. А не явиться вовсе — значит предать Республику.

Он поднялся. Малиновый жупан на нем лоснился от старости и был искусно заштопан на локтях, но осанку держала отцовская карабела. Клинок из дамасской стали с золотой вязью «Si Deus Nobiscum Quis Contra Nos»(«Если Бог с нами, кто против нас») стоил дороже, чем все руины его поместья. Продать саблю означало набить брюхо, но перестать быть собой. Пока тяжесть этой стали холодила бедро, он оставался шляхтичем, равным воеводе. Без неё он стал бы просто бродягой в цветных тряпках.

— Седлай, — бросил он, пряча рукопись за пазуху, ближе к сердцу. — Пусть смеются над клячей. Главное, чтобы не смеялись над тем, что я скажу.

* * *

Путь к столице был сошествием в ад. Поле элекции в Воле напоминало Вавилон перед падением. Золоченые кареты магнатов, похожие на ковчеги, давили весеннюю распутицу, в которой безнадежно вязли колеса телег «шарачковой» шляхты. Тысячи глоток орали: «Виват Конде!», «Виват Пяст!», смешивая латынь с матом, а патриотизм — с перегаром.

Ян врезался в толпу, словно клинок в прогнившую плоть. Он искал Власти. Шатер киевского воеводы Анджея Потоцкого возвышался над морем голов как осажденная цитадель. Воевода не пировал расслабленно — времена были опасные. Его шатер был окружен тройным кольцом гайдуков в венгерских шапках, а сам магнат сидел в глубине, мрачный и трезвый, перебирая письма. Он чувствовал ненависть толпы кожей.

— Ясновельможный пане воевода! — голос Яна, сорванный простудой, прозвучал не как просьба, а как выстрел. Гайдуки скрестили бердыши, но Потоцкий сделал знак пропустить. Ему было скучно, и дерзость оборванца обещала развлечение.

— Я принес Истину! — Ян швырнул стопку листов на походный стол, прямо поверх карт и донесений.

Потоцкий даже не взглянул на бумагу. Он смотрел на Яна тяжелым, немигающим взглядом человека, привыкшего повелевать тысячами. — Истину? — тихо переспросил он. — В Варшаве нынче истина дешевле овса. Кто ты, безумец? — Ян Вишневский. Герба Тшаска. — Вишневский... — Потоцкий поморщился. — Слышал. Отец твой был плохим солдатом. А ты, вижу, плохой портной.

— В этом трактате, — Ян ударил ладонью по рукописи, — доказательства. Не философия, пане. Бухгалтерия. Здесь списки тех, кто берет ливры у французского посла. Здесь суммы, за которые продают голоса шляхты. И здесь есть ваше имя, воевода.

В шатре повисла тишина. Секретарь Потоцкого перестал скрипеть пером. Магнат медленно протянул руку и брезгливо, двумя пальцами, приподнял угол рукописи. — Мое имя... — протянул он. — Ты обвиняешь сенатора в измене, мальчишка? Это пахнет судом. Или плахой. — Это пахнет спасением Республики! Прочтите это на Сейме! Именем Бога, вы обязаны!

Потоцкий откинулся на спинку кресла. В его глазах мелькнул злой огонек. Он не мог просто убить шляхтича здесь, когда снаружи бурлила разъяренная толпа. Нужно было уничтожить его иначе. Сделать его слова ничтожными. — Я обязан только королю, которого мы выберем, — холодно сказал он. — А ты... Ты ведь пришел обвинять? Но у обвинителя должны быть чистые руки. А твои руки, Вишневский, в грязи долгов.

Магнат кивнул секретарю. Тот, словно ждал этого, выудил из стопки бумаг старый, пожелтевший лист. — Вексель Ежи Вишневского. Пятьсот злотых. Просрочен на десять лет. С процентами — цена хорошей деревни. Ты пришел платить, Ян Вишневский? — Векселя сгорели... — начал Ян, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Копии хранятся в архиве гродского суда, — скучающим тоном перебил секретарь. — Закон есть закон.

Потоцкий встал. Он был огромен в своей собольей шубе. — Ты кричишь о спасении страны, а сам не можешь спасти даже свою честь. Ты банкрот. Infamis. Твое слово на Сейме весит меньше, чем лай собаки. — Он шагнул к Яну вплотную. — Убирайся. Пока я не приказал возному (судебному приставу) арестовать тебя и бросить в долговую яму.

Ян стоял, сжимая кулаки. Его план рушился. Его не услышат. Его просто раздавят, как клопа, бумажкой с печатью. Он посмотрел на рукопись, лежащую на столе. Там была правда. Правда, которая могла изменить всё. — Я заплачу, — хрипло сказал он. Потоцкий насмешливо выгнул бровь. — Чем? Вшами со своего жупана?

Ян медленно расстегнул пояс. Тяжелые ножны ударили в ладонь. — Карабела. Дамасская сталь. Золотая насечка. Подарок короля Владислава моему деду. Она стоит вдвое больше вашего долга.

Глаза Потоцкого жадно блеснули. Он был коллекционером, и он знал толк в оружии. — Допустим, — магнат сел обратно. — Ты хочешь отдать саблю в уплату долга? Добровольно? — Я отдам её, — голос Яна дрогнул, но окреп. — Если вы пообещаете прочесть мою рукопись. Вслух. Перед рыцарством. — Ты торгуешься? — Я жертвую. Сабля — это моя честь. Я отдаю свою честь за честь Республики.

Потоцкий смотрел на него долгую минуту. Потом улыбнулся. Это была улыбка змеи. — Verbum nobile (Слово шляхтича), — сказал воевода. — Давай сюда.

Ян поцеловал крестовину. Металл был холодным, как лед. Он протянул оружие рукоятью вперед. Это был момент смерти Яна-воина и рождения Яна-мученика. Потоцкий принял саблю. Взвесил в руке. Вытянул клинок на дюйм — сталь запела хищно и чисто. — Хорошая вещь, — кивнул он. — Секретарь, пиши: долг Вишневских погашен полностью. Претензий не имею.

Ян выдохнул. Его трясло. Он был безоружен, унижен, но он победил. Его книгу прочтут. — А теперь рукопись... — напомнил он. — Ах да, рукопись.

Потоцкий взял стопку листов. Посмотрел на заголовок «De Salute Reipublicae». А затем, не читая, передал её гайдуку, стоявшему у жаровни с углями. — Я обещал прочесть её, — сказал магнат, глядя Яну в глаза с ледяным спокойствием. — И я прочту. Когда-нибудь. Но сейчас мне холодно. А бумага, говорят, хорошо горит. Разожги угли, хлопче.

— Нет! — Ян рванулся вперед, но его перехватили. Не грубо, а профессионально-жестко. — Вы дали слово! — кричал он, глядя, как гайдук комкает листы и сует их в жаровню. — Вы дали слово шляхтича! — Я дал слово прочесть, — усмехнулся Потоцкий, любуясь игрой света на дамасской стали отобранной сабли. — Но я не сказал — когда. Может, через сто лет. А сейчас... Выведите этого безумца. Он безоружен и кричит. Не ровен час, напугает лошадей.

Яна не били. Это было бы милосердием. Его просто вытолкали взашей. Он стоял в грязи у шатра, без сабли, без книги, без чести, и смотрел, как из дымохода шатра поднимается сизый дым. Дым его «Спасения Республики». В этот момент в нем что-то умерло. И в пустоту, образовавшуюся в душе, хлынула тьма.

— В корчму, — прошептал он Мачею, который смотрел на него с ужасом. — Мне нужно выпить. И купить чернила. Такие, которые не горят.