Чернильная невеста ректора

Ветер шёл не по дороге — он шёл из камня.
Из щелей между древними плитами тянуло сыростью, как будто кто-то шептал в глубине камня: «ды-ши». Я вцепилась пальцами в край тонкой бумаги, прижала её к рельефу и повела щёткой, собирая с шершавой поверхности знакомые и вовсе незнакомые знаки. Чёрная краска впитывалась в волокна, как ночь в воду.

— Девушка, — сказал голос сзади. — Бумагу отпустить. И дышать ровно.

Я не отпустила. Потому что если отпустить — весь оттиск уйдёт насмарку. Ещё и потому, что я никому здесь не доверяла. Минуту назад я была на своём ночном рынке, где торговцы ругались, чай пах жареными орехами, а я подрабатывала: делала оттиски на заказ с старых табличек для любителей «винтажа». Я накрыла последнюю стелу бумагой — и рынок исчез. Воздух сжался, язык укусил сам себя, а туман пахнул так близко, как будто им выдохнули мне в лицо.
А теперь — каменная аллея, реющая дымка, на горизонте — шпили. И неизвестный с голосом, у которого все слова получались приказы.

— Вы кто? — спросила я не оборачиваясь. — И почему у вас такой командирский баритон?

— Тот, кто не даст вам умереть от собственной глупости, — отозвался баритон спокойно. — Перестаньте бороться с ветром. Он дышит вместе с плитами. Если вы удержите бумагу, он удержит вас.

— Прекрасно. Давайте договоримся: ветер держит меня, я держу бумагу, а вы держите язык за зубами.

Пальцы свело. Бумага зашуршала. Я вдохнула, щётка послушно пошла по поверхности — и в этот момент из угла рельефа вытянулась тонкая, маслянистая линия. Как жилка на камне — только двигалась.
Знак, который должен был остаться знаком, шевельнулся и распустился рыбьим плавником. Линия пересекла мою ладонь — холодком, будто глоток воздуха ушёл мимо лёгких.

— Отпустить, — повторил голос уже ближе. — Сейчас же.

— Я не… — начала я.

Чья-то ладонь легла поверх моей. Тёплая, сухая, без перчатки. Пальцы сжали мои — не больно, но так, что захотелось выпрямиться. Мужчина, стоявший за моей спиной, повёл моими пальцами: вдох — и щётка чуть приподнялась; выдох — и штрих лёг точно туда, где бегала живая линия. Линия дёрнулась, свернулась, как тонкая змейка, и втянулась назад в камень.

— Вот так, — сказал он. — С вами можно иметь дело.

Я, конечно, оглянулась. Ещё как.
Передо мной стоял высокий мужчина в чёрном, слишком молод, чтобы быть «великим древним», слишком сосредоточен, чтобы быть «просто прохожим». Серые глаза — прямые, как риски на линейке. На воротнике — вышивка, напоминающая сломанное перо. Баритон лично.

— Простите, — сказала я, — но кто тут кому мешал дышать?

— Вы — себе. Я — вам. А теперь наоборот, — он протянул мне свёрток. — Это перо и контракт.

Я взяла. На обложке — выпуклыми золотыми буквами: «Академия Стелы. Брачный договор особого статуса».
Я уставилась. Потом на мужчину. Потом снова на слова «брачный договор».

— Ха-ха, — сказала я без смеха. — Смешно. Где камера?

— Камеры не использую. Мой метод — бумага, чернила и дисциплина. Меня зовут Тарис Вернон. Я ректор Академии. Вы — вероятная обладательница редкого дыхательного письма. И единственный кандидат на роль со-подписанта главного контура академии. Проще: без вашего дыхания наш печатный контур развалится. Без контура — город останется без защиты. Без защиты — люди будут умирать.
Он сказал это так спокойно, будто предлагал взвесить яблоки.

— И вы, конечно, всегда так знакомитесь: «Здравствуйте, возьмите перо и руку, расписаться за мир?» — выдохнула я.

— Обычно достаточно «здравствуйте». Но ветер показал, что у нас мало времени. Вы уже слышите его.

Я действительно слышала: между плитами тянулся шёпот, больше похожий на шуршание. Будто кто-то внизу листал книгу. Я не привыкла, чтобы камни шептали. Но я привыкла слушать.

— Допустим, я подпишу, — сказала я. — Что дальше?

— Дальше вы не умрёте в первый же день. Дальше — общежитие, вступительные проверочные, расписание занятий. Дальше — учебные стелы, дыхательные тренировки, ограничение на самодеятельность.
Он поджал губы: — И никаких оттисков на ночном рынке.

— Вы откуда…

— Вы пахнете дешёвыми орехами и рисовой бумагой, — сухо сказал он. — А ваша щётка — с мануфактуры, которую закрыли девять лет назад. Вы или коллекционер, или ремесленница. Голос — ремесленницы.
Он указал на контракт. — Читайте потом. Сейчас — имя, дата и согласие на временный союз. Союз обеспечивает доступ к центральному контуру. И вашему, и моему.

— Вашему? — повторила я. — Вам-то зачем союз?

Глаза ректора чуть дрогнули. На мгновение. Потом он снова стал статуей.
— Формулировка излишня.
И почему мне показалось, что у него под манжетой блеснуло что-то странное, как сухая трещина?

Я вдохнула. Запах чернил утешал. Контракт был аккуратный, с глухими, но вежливыми угрозами: «В случае отказа Академия не гарантирует безопасность субъекта на территории контура».
Я не умру сегодня — звучало как план.

— Ладно, — сказала я. — Дайте перо.
— Возьмите сами, — сказал он. — Это принципиально.

Перо было тяжелее, чем я думала, и теплее. Я приложила кончик к бумаге — и перо легко пошло, будто само искало штрихи. Я написала своё имя. Воздух внутри камней будто выдохнул вместе со мной.

— Добро пожаловать, — ректор кивнул, забрал контракт и бережно спрятал в чёрную папку. — В Академии Стелы даже ветер читает. Вы научитесь отвечать.
Он повернулся, жестом приглашая идти за ним. — И да. Правило первое: не спорьте с ветром. Правило второе: если спорите — дышите.

— А правило третье? — спросила я, шагнув к нему в туман.

— Не погибайте, — без выражения сказал он. — По крайней мере, до завтрашнего теста.

Академия оказалась городом, притворившимся школой. Шпили, мостки, атриумы с круглыми фонтанами, где вода текла не вверх и не вниз — по букве «S». Студенты в мантиях разных оттенков спорили, смеялись, несли связки бумаги и странные узкие ящики для кистей. Над входом в главный корпус висела вывеска: «Тишина — это вид письма».

— Вам — в блок «С» для новичков и… особых случаев, — сообщил ректор. — Ключ, карта, браслет допуска. Завтра в семь — вступительная. Я буду.

— Какая честь, — буркнула я. Он не услышал. Или сделал вид.

Комната оказалась неожиданно светлой: две кровати, два стола, шкаф. На одной койке уже валялась чья-то сумка с высунутым букетом сушёных трав. Я едва успела подумать «надеюсь, не ведьма», как дверь хлопнула — влетела девушка с солнечной улыбкой и ожогом на щеке, похожим на кляксу.

— Ты — та самая! — сообщила она вместо приветствия. — Которую принёс ветер! И которой сам ректор… эм…
— Не продолжай, — попросила я. — Договор — бумажный. И временный.
— Конечно-конечно, — она подмигнула. — Я Мара. Травы, чернила, сплетни. Вторая кровать твоя. Хочешь чаю?

— С орехами? — вырвалось у меня.
— С чабрецом. Но можем найти орехи, — Мара оценила моё лицо, улыбка стала мягче. — Не бойся. Здесь все в первый день слушают, как дышит камень. Потом привыкаешь. Потом уже скучаешь, если он молчит.

— Вот уж нет, — сказала я. — Пусть камни молчат.
Камни не согласились: где-то под полом прошелестело, будто кто-то снова листал страницы.

— Завтра тест? — спросила Мара.
— В семь. Ректор лично.
— Ого, — уважительно присвистнула она. — Либо ты чудо, либо катастрофа.

— А если честно — оба, — сказала я. — Посмотрим, кто кого.

Ночью мне снились буквы. Они шли по воздуху, как стая рыб, складывались в моё имя и оборачивались лицом ректора — спокойным, слишком спокойным. На его запястье разрасталась трещина, как сухое русло. Я проснулась с ощущением, что где-то очень близко кто-то осторожно вытащил из меня страницу и спрятал под подушку.

Ветер шевелил шторы. И да, он шептал. «Ды-ши».

Я вдохнула. И выдохнула. А утром взяла щётку.

Завтра, сказала я себе. Завтра — мой тест на принадлежность миру, где буквы живут.