Чёрное железо

Перед пустолунием она обходила дозором свою землю - с обоих сторон. Подновляла личины-обереги, заглядывала в терновые заросли и поливала колючки водой из своих родников. Пусть держат и ловят, кого не надо.

Вот и сейчас один такой нашелся. Уже осунувшийся и бледный - терновник держал крепко, двинуться не давал. Кусты вокруг были иссечены ножом, но не поддались.

- Говори, чего хотел, - Изморозь высвободила секиру, утренний свет пробежал по ее лезвию, заиграл на солнечных кругах. - Или молчи, если сказать нечего.

- Пролезть... Хотел, - губы у мужика потрескались от жажды. - Сокровища Змиевы поглядеть..

- Ещё.

- Прибрать чего к рукам... вдруг получится... замучился беднотой жить... - он то смотрел в сторону, то бросал настороженные взгляды на секиру.

- А одежка добротная.

- Так в дорогу же...

- Что тебе в уши напели? Что Змий мертв, и грабеж его без охраны? Знаешь, сколько лет этой сказке?

- Не губи... Отпусти, - выдавил он просительно. - Или уж руби голову, чтобы тут в голоде и грязи не помирать!

Секира свистнула в воздухе. Несколько обрубленных ветвей терна упали на землю, остальные отпрянули. Человек удержался на ногах, хоть и пошатнулся. Пятясь, выбрался из зарослей. Полупустой мешок за его спиной тоже висел добротный и немалого размера.

- Уходи.

- А не впустишь ли меня туда, красавица? - уверенность стремительно возвращалась к мужику вместе со свободой. Даже несмотря на грязные штаны.

- Вон ступай, пока цел.

- Благодетельница! - мужик повалился вдруг ей в ноги, и довольно ловко, будто не стоял не один день в терновом плену. - Не погуби! Пусти на ту сторону, хоть глазом поглядеть, счастья попытать! Жизни не будет мне, если зря вернусь, в долгах весь... Не дай пропасть!

- Нет мне дела до здешних долгов, - она ждала, глядела и слушала, как причитания становятся выше и жалобнее и как ползет к ней по земле человек, словно норовя ноги поцеловать. Все с тем же зажатым в руке ножом, будто приросшим.

Правой, костяной ногой отбила удар ножа, когда он бросился. Пропустила мимо себя - и снесла голову одним взмахом. Ветви терна затрепетали.

Голову она насадила на ближний сук - много чести такого тащить к дому. Не поединщик.

- Бери его, земля сырая, лесная, - попросила Изморозь нараспев, кидая на тело горсть земли из-под ног. - Бери его, мох мягкий да теплый. Закутайте пеленами крепкими, баюкайте в колыбели своей. Костям землю крепить, телу терном прорастать, корнями заплестись, мхами ползти, душе идти своей дорогой. Птицей лететь, мышью бежать, зверем лесным скакать прочь отсюда, на суд богов. Лишь голове дороги стеречь, глазами сверкать, смертных людей смертным страхом отгонять. Плети колыбель, сырая земля, кутай его, зеленый мох, спи, человек, крепким сном, кем проснешься - не мне решать...

Когда она уходила домой, позади остался лишь холмик среди терновника и ежевики, да старый даже с виду череп на еловой ветке.

Приборка ее к пустолунию - секиру наточить да ножи. Хлеб, испечённый до света, лежал на выскобленном столе - ждал. Остыла печь в углу, смотрела пустым ртом. Кот с печи сошел на скамью и щурил оттуда глаза - куда, мол, тепло делось? Погладила его: потерпи, переживём ночь, будет тебе тепло и сытно.

Зашлепали босые ноги по тропе к дому, все ближе. Кто-то почти бежал, малорослый, и торопливо перебирая ногами. Девчонка...

И забарабанила в дверь. Срывающийся голос твердил призыв.

Отворяя дверь, оттеснила ее прочь осторожно, и то девчонка упала на траву. Испуганно подняла глаза, дернулась вперёд, потом назад, потом вскочила: горе и страх метались в ней бурями, едва вмещаясь.

- Брата увели, брата моего! - дрожа, выговорила девчонка. Ей было лет дюжину, не больше. - Со двора свели, никто не видал, чужих не было! Нечисть это! Подскажи... - она запнулась, - хозяйка добрая, госпожа лесная, подскажи дорогу! Отслужу! Век тебя чтить буду!

Изморозь жестом велела ей войти.

Хуже всего будет, думала она, если это человек-зверь ребенка свёл: и угадать его тяжко, и найти. Вот уж всем нечистям нечисть, хуже оборотней, те хоть личину меняют вправду...

- Вещь его или одежду принесла?

Девчонкины тонкие руки выпутали из передника игрушку - тряпичный мячик, уронили на стол. Обрезки тряпок были добротнее и ярче ее одежды.

- Не за брата ведь боишься, - уронила Изморозь, беря игрушку в ладони. - За себя.

Слезы у гостьи так и брызнули. Вытерла их кое-как, размазывая по щекам лесную зелень:

- Не верну - выгонят меня! Его любят! Меня терпят только! Будто подкидыш я им.. или служанка!

- Чего брату в сердцах пожелала? Чтоб птицы унесли, водяной утянул, мавки свели?

Слезы текли рекой теперь, девчонка только что не подвывала, дрожа всем телом:

- Чего только не желала! Всего! От овинника... до умрунов... и мавок тоже...

Мячик в ладонях катался легко и был совсем теплым. Живой ещё хозяин. И словно бы мокрым сделался мяч, если к нему дольше прислушиваться. И тиной словно бы в доме запахло на мгновение.

Похоже, всё-таки мавки. А значит, можно успеть - пока ещё.

- Плачь, но слушай. Исправлять будешь, если жалеешь. Только подумай сперва, зачем идёшь.

Девчонка посмотрела зверьком.

- Дома быть хочу! Верну брата - домой пустят, хоть доброе слово скажут! Может, хоть за то полюбят...

- А если не полюбят? Если все - как раньше?

- Злая ты, хозяйка лесная, - протянула девочка с тоской.

- Подумай. Я не тороплю.

- Ты-то нет, а вдруг там!..

- Что - там?

- Глупый, маленький - там...

- Вот про это думай. Глупый и маленький, - из тряпичного мяча легко выдернулась длинная нитка, закрутилась вокруг него. - Думай и иди за ним, дорогу покажет.

- А там... что делать?

- Узнавать. Голову тебе будут морочить, а ты думай о главном, держись за железо и смотри внимательно.

- Нет у меня его! Железа-то...

О чем думают люди, которые выгоняют одного ребенка на поиски другого и даже без защиты и оберегов, Изморозь не хотела бы знать. И не такое видела.

Вынула булавку черного железа, подумав, что видит ее в последний раз. Своими руками воткнула девчонке в рубаху. Зажать в кулаке - и оборониться сможет.

- Иди. Я за тебя добычу у мавок не отберу. По твоему слову стало, по твоему делу исправить можно.

- Правда... можно?

Не должно бы в дюжину лет смотреть в таком отчаянии. Но это люди. И все то, что они делают друг с другом и с собой. И не делают. Растят детей как слуг, как траву сорную... Эта хоть выжила.

Изморозь взяла ее руки в свои - пальцы ее в мозолях уже от рукоделия. Посмотрела в глаза, свиток открытый. Увидала отца - перед сильными кланяется, в семье князя строит. Мать увидела - красоту выцветшую, хозяйку безответную. И брата - глупого маленького, материнскими и отцовскими надеждами увешанного не по возрасту, и оттого балованного. Уже сестрой помыкает, будто служанкой. А за этим всем поверху - росток живой, упрямый, младенческим теплом держащийся, к живому тянущийся - суть девчонкина.

- Можно. Силы тебе хватить должно. Сюда ведь добралась. Держись и иди.

Сорвался тряпичный мячик, запрыгал вокруг нетерпеливо - и девчонка вздрогнула, подхватилась. Выбежала следом за ним в людскую дверь, только замелькали босые ноги на тропе.

А Изморозь вытерла пот со лба и выпила воды жадно. Вот не надо было смотреть, куда не надо... День ещё не кончился и обещал быть длинным.

Богатырь пришел во второй половине дня, когда солнце запуталось в верхушках дубов, а Изморозь сидела на людском крыльце и резала оберег. Не один пришел - за ним брел старик-гусляр, знакомый вышитый чехол укрывал длинные семиструные гусли. Старик присел в сторонке, словно вовсе не при чем.

Нарядную рубашку богатыря кое-где тронули колючки терновника.

- С чем снова пришел, Горислав-богатырь? - спросила она первой, не дожидаясь положенных слов вызова.

- Все с тем же, госпожа моя Изморозь, - он поклонился, а затем посмотрел требовательно и прямо. Между бровей его теперь лежала складка - тенью. - Забыть хотел - не могу никак, только хуже делается! Не буду долго слова плести. Приди в мой дом хозяйкой! Любить буду без памяти. По коврам ходишь будешь, на землю не ступать... Мастерскую тебе поставлю лучшую в городе, тешься, сколько душа пожелает! Так бы и шел с тобой рука об руку по лесу, как в тот раз...

Хорош он был, Горислав, ладен всем собой. На дне его серых глаз лежали осколки памяти: вот мальчик босой бежит по траве к матери, вот юнец, закусив губу, деревянным мечом машет, вот юноша из первого боя вернулся... А будет стариком, могучим, ясным, с бородой до пояса...

- Встанешь ли рядом со мной, на моем пределе? - спросила она - снова.

- Найди замену себе, госпожа Изморозь. Это ведь возможно.

- Найдешь ли замену себе в своем городе, богатырь?

- Мой это город, - сказал он тяжело. - Какой ни есть, а мой. Со всеми его дураками.

- И предел этот - мой. Пока нет мне смены - я здесь стою. На этих костях.

- Сколько раз ещё ходить надо - столько и буду! - закричал он в сердцах. Потряс кулаками, не зная, кому грозить.

- Правда ли, что князь Мстивой свою жену у богатыря Орешка отобрал? - спросила она прямо.

- Прошлое дело, - сказал Горислав нехотя. Но в глазах его метнулось беспокойство.

- Не ищи беды в город. Иди.

- Я приду снова, - повторил он с тем спокойствием, с которым в злой бой ходят.

- Женись. Будет моя защита на твоём доме.

Отвернувшись, Горислав ринулся в лес почти бегом.

А гусляр Векша остался сидеть, ухмыляясь в бороду.

- Злорадствовать хочешь, старый негодяй? - спросила Изморозь, когда треск шагов в лесу затих.

- Да куда уж мне с богатырями тягаться. Я и в лучшее-то время не мог... Попрощаться пришел.

- Поживешь ещё, - сказала она успокоительно.

- Зажился я, госпожа моя дивья. Жена ушла давно, а я вот один... Завидуют уже. Думаю, не отдать ли внуку твои гусли и не уехать ли. Чтоб дожить в спокойствии и где подальше.

- Я рукодельные дары обратно не беру, кому хочешь, передавай, - кивнула она. - Голос-то у внука хорош?

- Лучше моего! - заверил Векша. Стащил через голову деревянный оберег на шнурке, от времени ставший будто янтарным. - Возьми этот дар назад, госпожа моя. Зависти боюсь, не мне, так детям жизнь попортить ой как могут. Не князь ведь, не богатырь. А до таких лет без болезней и бодряком... Я хорошо пожил. Пусть они теперь живут в покое.

А покосился, как в молодости, на ее босые ноги. На живую - и на точеную из змеевой кости, в точь как бывшая живая.

- Брось в реку его, - велела Изморозь. - Пусть вода отдаст, кому выберет.

Векша поднялся. На посох опёрся, но не всей тяжестью ещё. Поклонился в пояс - и пошел прочь тоже, уверенно и спокойно.

На закате она вымыла пол, бросила на угли пучок трав и распустила волосы. Распахнула вторую дверь. Снова села на пороге, положив секиру на колени и гладя лезвие небесного черного железа, как живое. Подошёл кот, обиженно ткнулся серой мордой в руку, почему, мол, не его.

Закат подземья красил теплым светом полукруг обережных статуй. На кургане поодаль вовсю цвели тюльпаны и васильки, синее как небо путалось с ярко- красным. Змеев выбеленный череп с другой стороны тянулся бессильно к кургану, и не мог его достать.

Ползла, удлинялась закатная тень, накрывая собой останки Змея. Холодало. Затихали дневные птицы одна за другой, только ночные не подавали голоса - вместе с сумерками прокралась тишина. Исчез лягушачий квак от озерца поодаль.

Серый туман поднимался от Змеевой головы. Загустел, растекся, оплел собой дом, избегая лишь кольца статуй.

Изморозь поднялась навстречу. Кот дернулся в сторону и исчез, как всегда. Провела секирой черту по земле, между статуями.

Кто выйдет к ней в этот раз из тумана? Невольно гадала каждый раз. И все промахивалась. Много было их, дравшихся тогда со Змеем. Целый курган. А выживших - по пальцам счесть.

В тумане бродили вихри и облачка, она стояла крепко, держа секиру в руках - и не могла перестать гадать.

Кто-то из подруг ближних, троих неразлучниц?

Не суженый ее, не успевший любимым стать, лишь улыбавшийся ей перед битвой?

Старший Ястреб-князь?

Подгорные рукотворные звёзды дрожали над ней, а там, позади дверей, дырой в небе поднималась пустая луна. Поле и лес затаились. Потрескивала стенами изба о двух дверях, холодила живую ногу роса на траве, замерли маленькие твари среди травяных дебрей.

А туман раздвинулся и выпустил серую дивью деву, словно пеплом присыпанную. В жизни была Ястребица яркой, как нарисованной, и яркие одежды носила, а здесь выцвела в змеевом тумане. И на косы белые серость легла... Встала Ястребица у черты, положив ладонь на рукоять меча.

- Пусти меня на волю, дружинная, - сказала, качая головой. - Добром прошу.

Изморозь молчала. Раньше пробовала отвечать, да поняла потом, что все зря. Со змеевым туманом говорить без толку.

Ходила вдоль черты госпожа Ястребица лёгким шагом, говорила, убеждала, к прежней службе взывала. Потом за меч взялась. Пошла статуи обережные рубить - брызнули искры, посыпались, отгоняя туманную, следов от ударов не оставляя. Особо яростно туманная дивья в одну обережную статую била - со своим лицом. Потом в злобе черту топтать принялась, землёй и травой забрасывать. И вот уже готова погаснуть обережная черта, и тогда Изморозь встала между столбов сама. И подставила секиру черного железа под удары серого меча цвета пепла.

- Воровка! - ярится Ястребица. - Отдай, что взяла, и убирайся с дороги!

Клубится вокруг туман множеством серых змеиных тел. Змеиные зрачки в пепельных глазах Ястребицы, дочери Старшего Ястреба-князя, некогда спаленной на глазах Изморози в Змеевом огне. Стоит Изморозь на земле прочно обеими ногами, живой и костяной. Шарахаются от нее клубы тумана.

Чем ближе был рассвет, тем выше поднимался туман, дышал холодом. И тяжелее дышала Изморозь, пар вырывался из ее рта. Не уставала туманная дивья, только блекла и темнела, плотнилась, все больше на живую походила. На ту, за которой прежде воительницы шли на Змея. Образ из живой противницы силы тянул.

Разбивался туманный меч раз за разом о секиру небесного железа - и собирался снова.

- Зачем стоишь здесь? - замерев, спросила Ястребица, шевельнув пепельными губами. - Зачем смертных глупцов бережешь? Кто они тебя, что они для тебя? Твой дом здесь. Пусти наружу. Измучились мы здесь в затворе. Дай на просторе полететь, душу отвести... На живое небо посмотреть...

Изморозь молчала, только оперлась на плечо статуи-оберега с лицом своей подруги. Все давно было сказано и повторено много раз. Давно был насыпан дивиями курган и над черепом Змея, но раз за разом приходят зимние ветра с осенними дождями - и размывают белые кости...

Извиваясь, подполз к Изморози туманный змееныш - она придавила его костяной ногой к земле, и тот распался со слабым шипением. Другие ползли следом, прорываясь через затоптанную, взрытую ногами черту. Настал предрассветный час. Туман набрал полную силу - а силы Изморози пришли к исходу. Она металась между обережных статуй, рубя и топча, не разбирая, образ ли перед ней или призрак, и только сильнее припадая на рукотворную ногу.

Ещё немного продержаться. Как и всегда.

Образ Ястребицы стояла перед ней, воздевая меч, и змеи тумана клубились вокруг нее, победно шипя. Это приходило всегда - время, когда нет сил и пропадает надежда. Когда усталость забирается в самые кости, и страх поражения заполняет, словно кувшин, до краев. Нет ничего за спиной и вокруг. Она одна, и только туманный образ торжествует перед ней, и гаснут все чувства - и выученная воинская ярость, и ненависть к врагу, и слова долга Лесу и рубежу. Только она и только ее поражение. И что-то на самом дне, что не позволяет отступить. Может быть, это упрямство. А может быть, она слишком устала, чтобы отступать.

Вздрогнул туман. Заскрипела дверь позади. Зашелестели босые ноги по ступенькам.

- Я оберег твой принесла, добрая хозяюшка, - раздался в тишине голос глупой девчонки. - Ждали тебя, ждали...

- Мы плинесли, - добавил важный мальчишеский.

Туманные змеи потянулись к ним, извиваясь по примятой траве. Часть Изморозь обрубить успела - да не все...

Взвизгнула девчонка. Замахнулась зажатой в кулаке иглой черного железа, резанула ею воздух и туман...

- Плочь пошли! - крикнул мальчишка лет пяти, ударяя змея веником, у ступенек лежащим, снег зимой с обуви обметать, летом мусор со ступенек...

Хвост того змея Изморозь срубила, а голова замешкалась, и тоже получила в морду черную иглу. Визжала глупая девчонка так, что воздух задрожал. А когда замерла воздух набрать - закричали ей в ответ из лесу птицы.

И рассыпалась в пепел образ Ястребицы, уже перейдя было черту.

Ветер поднимался из леса, и дубы махали им едва одевшимися ветками. Туман распадался и таял на глазах.

Изморозь вставала, опираясь на секиру. Девчонка метнулась туда и сюда, пихнула брата в дверь, подскочила к ней - помочь подняться.

- Что ты сделала? - спросила Изморозь, переведя дух. - Нет. Вы.

- Помешала, - буркнула девчонка. - Ещё орала...

- Я хлеба хочу, - сказал мальчик из-за двери. - Который на столе и пахнет. Дай!

- И что сразу я?

- Кто встал со мной в эту ночь на рубеже? - спросила Изморозь. Запрокинула голову и засмеялась.

Девчонка успела впихнуть ей в руки железную иглу, вернуться в избу и отругать брата, что лезет на стол, а Изморозь ещё смеялась. Потом она медленно побрела в дом, ещё медленнее обычного, и ступени под ее ногами боялись скрипеть.

...Она нарезала хлеб на столе большими ломтями. Мальчик утих, получив свой, и теперь громко жевал, сидя на скамье и болтая ногами. Девчонке хлеб в горло не лез, она все прикладывалась к кувшину с водой. Уже догадывалась, что не обойдется так просто.

- Я должна... Расплатиться? За помощь? - прошептала она.

- Должна? Ты ничего не должна. Только однажды тебе станет тесной твоя доля. И ты придёшь сюда снова.

- А я? - спросил немедленно мальчишка.

- И ты.

- Да что мы сделали? Я просто открыла дверь... - нахохлилась девчонка. - Я же вернуть... А у меня нос не вырастет крючком? Я не хочу!

- А у меня как, крючком?

- Совсем нет. Все смеёшься...

Совсем дети, думала Изморозь. И влезли в чужую судьбу обеими ногами каждый. Полезли в бой.

Булавкой.

И веником.

Они бы ещё сапогом кинули. За дверью-то стояли.

Булавка черного железа лежала на столе, и девчонка все косилась на нее с испугом.

- Звать тебя как?

- Веснянка...

- А я Буян, - тут же вмешался мальчишка.

"Двое или одна? Одна или двое?"

Изморозь почти насильно вложила в девчонкину ладонь злополучную булавку.

- Твое. Оружие, в бою испытанное. Носи при себе.

- А потом оно меня сюда и притянет? - но Веснянка оберега не выпустила.

- А ты так не хочешь сюда больше? - спросила Изморозь коварно. И та опустила глаза.

Они уходили вдвоем, в середине дня, продремав кое-как утро на лавке. Мальчишка ныл, что хочет домой, и почти тащил сестру за собой. Свободной рукой теребил дареный оберег на шее. Веснянка оглянулась один раз и отвернулась, будто испугавшись.

Пестрая большая неясыть следовала за ними, тенью скользя с дерева на дерево. Судьба их уже изменилась. Вот только что они сделают с этой судьбой?

- Тесна тебе будет девичья доля, - пробормотала Изморозь нараспев, - темницей покажется. Да она и так темница... Захочешь ли стражем быть, со мной на рубеже встать, усталость на двоих разделить?

Поймала слетевшее к ней совиное перо, сжала ладонь. Совсем недолго ждать - два-три года. Сговорят родители дочь - и кинется она в лес от старой судьбы к новой...

- Вырастешь ли, Буян, богатырём справным или разбойником, до чужого добра жадным?

Усмехнулась Изморозь. В круглоголовом мальчишке привиделся ей вдруг молодец, ломящийся сквозь терн с криком, да в поисках любимой сестры.

Может быть, так и будет.

Пустила перо по ветру, и оно, закружившись лодочкой, поплыло следом за двоими.