Черногорский Предел

Свинцовое небо нависало над самой головой, грозя разродиться дождëм. Золотые краски осени, пышущие жаром на деревьях в солнечную погоду, сейчас поблëкли и только наводили на мысли о предстоящих холодах.

Мальчуган брёл мимо леса по тропинке, чавкая слякотью под ногами. Засаленные пепельные волосы сосульками спускались на плечи, а в карих, почти чёрных, глазах читалась только усталость. Он совершенно не имел представления, куда идти, ведь после того, как деревню сожгли, у него не осталось никого, кто смог бы приютить сироту.

Мальчик просто шел, куда вела дорога, потом тропа, потом едва заметный, будто звериный след. Он бы давно должен прийти в соседней деревне, а то и выйти к большому селу, да видно, свернул не там. А свернул потому, что как зверек, трепыхался от каждого звука, а уж от звука лошадиных копыт позади и подавно. В блужданиях, день за днем, скиталец провёл уже неделю, довольствуясь редкими ягодами и водой из луж. Как-то ему даже повезло найти мёртвую полевку. Короткая шерстка до сих пор саднила в воспалëнных дëснах.

Тропинка свернула в лес. Стоило лишь сделать несколько шагов, как вокруг стало темнее. Хвойные деревья с удивительно раскидистыми кронами здесь не давали свету пробиться к земле, чем вытеснили лиственные, оставляя лишь бурный папоротник да незнакомые кусты. Мальчуган, зачарованный тишиной и запахами, а более почти безразличием к собственной судьбе, шел дальше и дальше вглубь, пока не наткнулся на избушку с покосившимися стенами и обветшалой крышей, на которой лежали ветки и высохшие иголки. Она смотрела на него чёрными глазницами окон.

Паренек замер, укрытый густой сенью ветвей. Оцепенение внезапно спало и осознание, что он тут совсем один, посреди неизвестно где, накатило, как накатывали осенние холодноватые сумерки. Лес уже более не казался гостеприимным и спокойным. Деревья скрипели, за спиной слышались шорохи, словно неясный шепот касался и холодил грязную шею.

Он обернулся. Никого. Лишь темнее стала чаща. Неужели деревья подвинулись, выталкивая его на мрачную прогалину с избой? Передернув плечами, мальчик принял решение — ночь впереди, изба страшная, как в бабкиных сказах, но всё ж стены от зверья. Как ответом на его мысли послышался далекий волчий вой.

Приоткрывая скрипучую дверь, что сыпалась под рукой, мальчик заглянул внутрь. В сумраке глаза никого не нашли. Несмело переступив порог, вошёл.

Внутри было теплее. Пахло домом и едой, топленой печью, шерстью и травами. На столе, будто ожидая гостей, стоял горшочек с дымящейся картошкой, крынка с молоком, чарка, наполненная судя по всему вином и блюдо с большим куском сочного мяса. Отставленная скамья намекала, что хозяин вот только вышел и сейчас вернется. На мальчика разом навалились усталость и облегчение. Позабыв в один миг, что снаружи к домишке не вела ни одна тропа, гость окликнул хозяев. Нет ответа. Решив, что дождётся их, не могли ж они далеко от трапезы отлучиться, и отплатит, как сможет, паренёк робко вытянул картошку.

От ее запаха желудок заурчал. И мальчик сам не заметил, как потянул еще кусок, запил молоком, поглядывая на вино…

Наевшись и напившись досыта, но так и не дождавшись хозяев, гость тут же на лавке и уснул.

…

Утро наступило на горло, мерзким вкусом отдаваясь во рту. Едва разлепив глаза, мальчишка не сразу понял, что он видит перед собой. На столе лежал человек. Старый дед со вспоротым животом из которого осталась торчать ложка.

Ужас задушил прорывающийся вопль, мальчугана замутило, он прянул от стола, упал с лавки, попятился, не вставая к двери. Глаза все смотрели на густые потеки крови, шлепающие медленными каплями на пол, на мертвеца… Еле поднявшись, мальчик выбежал во двор. Только там оказался погост с поросшими травой могилами.

Ноги сами подогнулись и горло выдало низкий сип.

...

— Да нешто можно так, деда? — визгливый голосок прорезал ножом густую тишину. — Таперя ошалеет? Вон, меж грядок шарахается, всю белену потопчет, окаянный.

Дед с кряхтеньем поднимался со стола. Он отряхнулся и поправил длинную рубаху. Насуровил косматые брови:

— Неча чужаков привечать. Как дорогу-то нашёл? Давненько тут басурманов не было.

Существо, маленькое, лохматое, и, видимо, очень молодое, обернулось от окна. На плече его прижалось нечто тёмное и когтистое.

— Анчутко сбежал, — сконфуженно пропищал внук. — Я его искал...

Брови совсем скрыли мрачные глаза старика.

— Вон оно чё... Орлякова ночь... Забыл, что тропы открываются? Не положено им до срока сюда. Хворостиной бы тебя! Дал же Всеведущий внучка! Учи его теперь...

Мальчишечка сжался и затравлено взглянул на деда. Но тот только пожевал губами, прошаркал к поставцу у дальней стены. Зашуршали мешочки, загремели плошки. Охая и вздыхая, дед протянул мальчику кувшинчик.

— На-ко, сам привел, сам выводи, коли жалко тебе его стало.

Видя, что гроза прошла стороной, внук схватил зелье и подскочил к двери.

— Да подожди, шалопут! Он голодный, видать. Только настойки хлебнул и вона чё привиделось, — тёмные узловатые пальцы старика сноровисто завернули в тряпицу краюху ноздреватого серого хлеба.

От порога мальчик обернулся.

— Деда, а как ты... ну эта... видишь, чего они? Научишь?

— А ну-ко, ступай, пока оглашенный весь огород не порушил! Ишь, видеть он хочет... Научу, как воротишься.

Внука как ветром сдуло. Старик вздохнул тяжело, сгорбился, достал из-под ворота амулет и сжал его узкой сухой ладонью.

— Научу, как воротишься, — проворчал он тоскливо, глядя как внук догоняет ночного незваного гостя. — Только воротись. Да лучше не видеть…

…

Сердце ночного гостя бешенно колотилось, взгляд метался от поваленного креста до поросшей мхом облупившейся плиты. Не понимая, что делать дальше, он стоял то ли вцепившись, то ли облокотившись о полусгнившую низкую оградку. В тишине, боясь сделать лишний вдох, мальчишка услышал из глубины хижины сильно приглушённые неразборчивые бормотания и стук. Внутри всё похолодело. Через доли секунды голос раздался из самих дверей и мальчику стало совсем дурно. Никак мертвец за ним идет? Мертвец-то идет, а вот ноги… Они не идут. Прислонившись к замшелой плите спиной, он обхватил колени и голову, крепко зажмурившись. Надрывным, прерываемый всхлипами голосом твердил тихо сам себе:

— Чур меня, чур… Это всё сон, этого не может быть, это всё сон...

Он раскачивался вперёд-назад повторяя одно и то же, его колотило. Внезапно в плечо ткнулось что-то и раздался голос почти над самым ухом:

— На, держи.

...

Голос был противный, но никто не хватал его, не рвал на части, не рычал и не ухал, как в страшных бабушкиных байках про упырей и неупокоенных.

— Эй, паря, ну выпей, лучше станет. Оклемаешься маненько.

Голосок со странным выговором, слегка окающий, звучал с просительной и чуть виноватой интонацией.

Паренёк осмелел и открыл глаза.

Перед ним стоял маленький, навроде чертенка, мальчишка. Чумазый, с копной нечесаных, нестриженных черных волос, в длинной, не по росту, подпоясанной кожаным плетеным шнурком рубахе, коротких портах и босой.

Он протягивал парню какую-то посудину.

— На, пей. Не бойся, в миг все снимет, — он облизнул губы. — Не бойся. Я тебя из леса выведу. Меня Иверко кличут…

Страх на грани безумия плескался в глазах пришлого. Несмело протянув руку, он принял посудину. Пересохшие губы смочил терпкий отвар трав, скатился по гортани, распространяя приятное тепло. Второй глоток был смелее, более жадным. Осушив сосуд, мальчик встал, чувствуя как унимается дрожь. Неуверенно произнёс:

— Благодарствуй... Но что это было?

Спустя миг, добавил:

— Да и куда мне из леса идти? — будто что-то вспоминая, что-то мрачное, неприятное, мальчик опустил голову. — Нет теперь у меня ничего и никого.

— Да подожди, торопыга. Посиди, — сказал Иверко, потом тоненько вздохнул. — Куда, не знаю, а отсюда надо уйти. Дед сердится.

Он взглянул на избу.

Парень тоже невольно взглянул туда. И внезапно увидел, что изба, хоть и старая, врывшаяся в землю, но крепкая. И вокруг не погост, а ровные гряды большого огорода, не кресты на могилах, а жерди с перекрестьем и длинными лоскутами, видимо, отпугивать птиц. И сам он сидит не у могильной плиты, а у поросшей мхом стенки колодца. И мальчишка — просто мальчишка, а не чертёнок.

— Дед?

Парнишка явно растерялся от очередной перемены восприятия. В голове всплыла недавно увиденная картинка, где старый дед лежит на столе с отвëрнутыми кусками брюшины. Желудок сделал сальто, а лицо парнишки позеленело. Едва справляясь с собой, он выдавил:

— Да как же..? Как он сердиться может?

— Значит, ты тоже сирота? — Иверко невольно потер горло, и парень мог заприметить длинный шрам.

Осматривая огород, выискивая взглядом только недавно виденные могилы парень отстранённо ответил:

— Сирота. Но, раз так нужно, я уйду. Раз… дед.

Он наконец нашел силы, чтобы подняться с земли, удивленно посмотреть на “чертёнка” сверху вниз.

Иверко, с силой удивительной для его маленького роста, он был чуть ли не на голову ниже гостя, нетерпеливо потащил того в сторону леса.

— Дед-то дед. Колдун он у меня. Тут, понимаешь, как получилось... Короче, тем, кто по ту сторону живет, к нам нельзя.

Он замотал головой в подтверждение.

— Ты по тропе пришёл? Где орляка много? Вчера была Орлякова ночь, когда Предел становится тонким. Вы вроде как Ивановым днем зовете? Анчутко мой убежал и как назло в заросли орляка. Вот мы с ним и протоптали дорожку, а ты по ней и пришел.

Сказать, что это парню ничего не объяснило, ничего не сказать.

— В другорядь бы бродил и бродил по лесу, а тут вот... Но дед сказал, что твое время не пришло ещё. Ну и наслал морок, чтобы тебя напугать, значит.

Иверко обернулся и с жадным любопытством спросил:

— Страшно было? Я-то не вижу пока. И настойку белены мне тоже рано.

Мальчишка мигом потерялся в потоке нахлынувших вопросов. Он выбрал один, казавшийся самым животрепещущим:

— Какое такое моё время?

И тут, будто плотину прорвало, посыпались вопросы один за другим. Парень никак не мог остановиться, с каждым словом всё повышая голос:

— Где вообще я оказался? Какой, к дьяволу, Анчутко? Какой орляк? Что значит дед-колдун?! По какую сторону?! Что значит — морок?! Страшно ли мне было!? Сам как думаешь?!

Пальцы заиграли запоздалой дрожью, руки стали ватными. Чуть ли не на всю округу кричал мальчишка, не понимая сам, в чëм провинился парнишка перед ним. Когда вопросы закончились, он уставился на собеседника, глубоко дыша. Иверко даже отпрыгнул в сторону.

Глаза пришлого покраснели, руки сжались в кулаки. Скорее от бессилия и непонимания. Плечи опустились. Гость опустил поник, свесив на лоб сальные сосульки волос. Стало жутко стыдно перед хозяевами и лицо покраснело.

— Ты чего орёшь, оглашенный? Лес пугаешь!

И правда, где-то в деревьях в ответ закричали птицы и послышался шорох многочисленных крыльев.

— Лес тишину любит, — строго сказал Иверко и прислушался. — Хорошо, что стая далеко. Подь сюда. Сядь. Покажу.

Сам он скинул маленький заплечный мешок и уселся под толстой сосной.

Засунул руку за пазуху и достал... Вот это точно напоминало чертенка. Мохнатое, с четырьмя тонкими конечностями и длинным хвостом, с мордочкой, напоминавшей лицо сморщенного бородатого старичка, существо уставилось на гостя большими блестящими глазами.

— Это Анчутко. Он лесовик, нежить по-вашему. Только они совсем не злые, вредные маленько, но не злыдни. Злыдни, ууу, не приведи Всеведущий, с ними повстречаться. Деду-то ничего, а я еще сам не заговаривал.

Иверко погладил лесовика, тот прижмурился. Мальчик вспомнил про хлеб. Развернул кусок и протянул гостю.

— Не бойся, нет там белены.

— Извини, — буркнул гость. — Просто я не понимаю...

Дыхание вернулось в норму и он поднял глаза. Едва ли удивившись, он всё же, с не скрываемым любопытством, рассмотрел лесовика. Когда Иверко погладил довольного Анчутко, губ парня мимолётно коснулась улыбка.

— Он... Необычный.

Хлеб поманил одним своим видом. Вопросительно взглянув на собеседника, гость протянул неуверенно руку и едва коснулся краюхи.

— Правда можно?

Немного подумав, Иверко отломил себе, остальное сунул в руку парню.

— Это, — он махнул рукой, — Черногорский лес, он ничей, потому как с нежитью трудно договариваться. Там, — он махнул в другую сторону владения воеводы Тужилича, стал быть, Малая Черногорка, ну а дальше — Большая, там уже вотчина пресветлых князей. А ты пришел из Запределья. Обычно-то оттуда по Тракту приходят, там и застава Тужилича стоит, чтобы, понимаешь, досмотр и в списки внести.

Парнишка следил за полётами руки мальчика, жуя кусок хлеба.

— А что за списки? Почему сюда нужно досмотр проходить?

Он откусил ещё небольшой кусочек, растягивая приятный вкус.

Иверко покрошил горбушку питомцу и, прищурившись, с видом знатока хмыкнул.

— Али ты на голову слаб? Кто ж чужаков в дом пускает без оглядки? А ну как воры-убивцы? Записать надобно как выглядят, вещички там... Иногда, — мальчик понизил голос, — говорят, такие штуковины приносят! Да только не работают они.

Сам он, конечно, не видел ни штуковин, ни пришлых, но, поняв, что парень тоже ничего не знает, решил придать себе веса.

Проглотив кусочек, помялся с секунду.

— А всё таки, что значит, не пришло моё время? Должен буду оказаться здесь позже?

Закинул последний кусочек и зажевал. Он честно старался понять, что происходит, но ни всезнающий мальчуган, ни изба, оказавшейся не такой, какой была, не давали никакого представления о происходящем. Ошарашенное выражение так и не сходило с лица, намертво впечатав брови в приподнятом положении.

— Да не ведаю я! Говорю же, случайно вышло! — Иверко явно был смущен вопросом, но то, что дед не позвал пришлого в дом, для него было естественным ответом. — Не каждый может Предел найти. Его кто ищет, а кому и помогают.

Чтобы не отвечать, он перешел в наступление:

— Ты вот чего в лесу делал? У тебя и корзины не было, и даже узелка, и вообще ничего!

— А и нет у меня ничего, — парень выдохнул. — Сгорел мой дом, погибли мамка с отцом, сестры, бабуся старая…

Он замолчал, нахмурившись и опустив взгляд в ноги. Глубоко вдохнул, набравшись смелости, продолжил повествование:

— Всё сгорело, а я выжил. Брёл, куда глаза глядят, да приют искал. Жить хотелось, понимаешь?

Парню всё тяжелее давались слова, застревая комом в горле.

— Тропинка привела меня сюда, — он прерывисто выдохнул. — Набрёл на ваш домишко, а внутри никого. Хотел, было дождаться хозяев, а оно вот как вышло. Отныне и здесь мне не рады. Нет, ни в чëм не упрекаю вас, мне, по всему видно, пора уходить.