Чернокровье

— Почему так, Очеретянка? За что нам это? Мы — лиходеи?

Сделал он всё правильно: на пояс навесил амулет с конской головой, шиповник и желуди, у берега посыпал березой, коло охранное очертил, еще и заговор произнес трижды. А теперь — вот те на: за вопросы взялся! Даже имя спросил. Нет бы сразу принялся убивать. А еще ловчий... Мельчает их народ, мельчает.

— Потому что, — сказала нечисть. — Кто сердцем злой — тот уже навья. Но ваши ловчие — ты ж гляди! — охотятся только на тех, кто навья не только внутри, но и снаружи. Так когда оно снаружи, всякий дурак может. Но внутри?..

Из болотца она выпростала тонкую ножку — словно камыш. Обманчиво детская, покрытая тончайшей гусиной кожей и наверняка мертвецки холодная, ножка вызывала и жалость, и отвращение.

— А ты? За что ты стала навьей?

— Дурёха я. Замуж скорее желала. И увлеклась слегонца. Соседке, что на моего жениха заглядывалась, крыльцо топленым салом смазала, та и навернулась. Думала, руки-ноги переломает, а она — шею.

— Понятно.

— Ну, что встал-вылупился? Бить ты меня будешь али как?

— Жалко тебя, дурёху.

— Я-то дурёха, но и ты — дурень. Ты гляди ж, слабину дашь — затяну в болотце, потоплю и твои телеса обглодаю, до последней косточки.

— Стой, где стояла!

А ведь не дурак, ты гляди... Заметил, что подбираться начинает, и уже не ножка, а ручка из озерца выглянула. Встал поровнее, топор выставил наготове, а в другой руке — серп. Мелкий серп совсем, но и того хватит. Всё он правильно сделал, хорошо подготовился. Но лишь зачем? Очеретянка сроду людям не вредила. С тех самых пор, как сама перестала быть человеком. Кто же мог послать ловчего по ее душу?

А он знай себе кричи:

— Хоть дёрнись — к Чернобогу отправлю, не пожалею!

— Да стою, стою, не дышу даже.

Ножка спряталась обратно в прохладный омут, а вот ручка — осталась, с виду еще более беззащитная. Но только с виду.

— Все вы не дышите. Как говорите лишь, не пойму.

— А ты пошто такой любознательный? Не ловчее это дело — болтать с навьями.

— А ты почем знаешь? Любишь это озеро, Очеретянка? Ответь на вопросы — и будешь купаться в нем еще и еще.

— Угрожать он надумал, ишь!

Серпик опустился в воду. Зачарованный, сразу видно. Вокруг лезвия вода потеплела.

— Да молчу я! — выкрикнула нежить, пряча под водой и руку. — Ну, чего тебе? Иль темноверец ты, быть может? Подчинить меня желаешь, верхом ездить, зло на земле творить?

Серпик он оставил в воде. Все-таки соображает. Стоит ему подержать его до заката — и эти воды очистятся от любой нави. Стоит нави самой коснуться серпика — не пройдет и минуты, как она отправится к Чернобогу. Нет, все-таки не темноверец. Не в их интересах слуг своих убивать. Лишь особо блестнули караковые глаза ловчего и нехорошая ухмылка надтреснула его лицо.

— Чего тебе? Говори, не томи.

Решился он не сразу. Дождался, пока навья отползет от берега еще на шаг. Тогда же сам подступил, почти из охранного круга вышел, к серпу веревку привязал и закинул с ней подальше в озеро, словно удочку. Вот лишь кто поймается на такое?

— Отчего злые люди становятся нечистью, Очеретянка? Убийцы, ворьё, ревнивцы. Вот люди они, а вот уже и нелюдью стали. Хоть обереги вешай, хоть все яства крышками закрывай от духов злых, хоть заговоры, хоть березовую листву сжигай — ничего не помогает.

Навья обплыла серп, держась от него по левую руку, как и положено нечисти. Тина облепила ее впалые груди, от которых давным-давно остались лишь пустые мешки из сморщенной кожи. Зато глаза стали огромные-преогромные. Как две луны. И серые, как будто выпили из них всю краску.

— А ты, небось, спасти кого-то надумал? Близкого, зло сотворившего?

Навья заликовала. Наконец ловчий утратил свой норов. Аж дернулся весь, ноги подкосились.

— Что, угадала? Так напрасно ты пришел сюда, ловчий. Уловил закон. что правит душами? Так это нетрудно. Послушать хотя бы знахарей да колдунов. А вот переть грудью против самого Благоземья — вот это трудно. Ты что надумал себе?

— Братишка у меня.

Силы оставили ловчего. Тот уселся на берегу, будто позабыв о защитном круге. Ноги самым краешком касались воды.

— Норов у братишки вздорный. То каравай украдет, то с мальцами всеми передерется, то напраслину на бабок гонит. Думал отдать его в белоратники, так не идет, противится. Уже и староста злым прозвал его. Того и гляди натворит что — вот совсем как ты, с крыльцом — и навьей сделается.

— За братишку ему боязно, гляди... Сам на берегу сел, серпик в воду свесил. А ничего, что в озерце помимо меня живут еще вилы молодые, прекрасные, из таких же деток пошедшие, как братишка твой? Анчутка белый безобидный еще есть и берегиня своя, что ночами по берегу ходит. Я-то ладно, а их тоже погубить желаешь? И всё-то ради спасения того, кто пока еще человек? Так недалеко и навьей стать. Тебе. Не ему. Забери лучше свою «удочку» подобру-поздорову. Никто здесь на нее не поймается.

И хоть послушал бы! Так нет. Дернул веревку, подумал, но в воде оставил. И на ноги встал. И топор выставил. Метнет его того и гляди.

— Не выйдет! — гаркнул ловчий. — Врёшь ты все, меня отвлечь хочешь. Отвечай! Почему ничего не спасает? У нас недавно дева молодая шумницей стала. Всегда все заговоры говорила, амулеты носила...

— И ничего не помогло, да? А ты, небось, в невесты ее себе удумал, а она возьми да навьей стань?

Ловчий не покраснел, но на месте помялся.

— Вижу ведь, что удумал. И теперь, когда ее поймали и со свету свели, тебе во всех видится будущая нечисть.

— Ты мне кто, мать родная?!

И подскочил ведь, и мешочек омелы с пояса сорвал, в озеро закинул. Зря он так, зря. От этого серп быстрее «исцелит» это озеро от всякой не-жизни. А если серп и забрать обратно, так все равно к берегу лучше не подплывать до следующей весны. Или искать храбреца, что нырнет в проклятое озеро и сам-один мешочек тот выловит и унесет.

— Отвечай!

Ловчий вопил что есть силы. Того и гляди сам от крика лопнет.

— Дурак ты, ловчий. Что творишь? Правда кривдой не добывается. Знаешь, пошто ничего не помогает? Все ваши обереги, заговоры должны прогнать навь снаружи — свести с улицы, не пустить в дом. А с чего ты взял, что навь — она только снаружи? Это лишь говорят, что люди родились посреди битвы богов, из крови Белобога, а из крови Чернобога — чудища. Такие сказки лишь мальцам за правду сойдут. Да и ты сам... даром что ловчий, боец, воин. Неужто не знаешь, что когда борются двое на мечах, и когда их кровь проливается — она смешивается? Вот из нее-то и появились люди. Да и как бы иначе могло быть? Явились бы из крови одного лишь Белобога — так сами бы сияли, как солнце, а не по земле ходили, с голоду помирая. Ведь по земле ходите же?

Застывший ловчий кивнул, словно ярмарочная кукла с деревянной головой на веревочке.

— Вот и я говорю, что по земле, а не по небу летаете. Молнии с громами не мечете. Земля — хоть и Матушка, но не только она вас к себе тянет, но и то, что под землей. Ваша кровь, что досталась от Чернобога. Она и вскипит внутри, стоит ее подкормить злом, которое творят ваши руки. Слыхал притчу о двух волках, черном и белом? Вот какого из них кормишь — тот и победит. Белого кормишь — останешься человеком. Черного кормишь — станешь навью.

— Как же мне спасти брата, Очеретянка? — спросил ловчий.

И то ли всерьез говорил, то ли в шутку. Даже щека его дергалась, будто вот-вот разразится ловчий диким хохотом.

— А я почем знаю? Никак. Уж не амулетами точно. И не тем, что ты губишь мое озеро.

— Тьфу на тебя! — буркнул ловчий.

И пошел. Вначале в круг, затем позади круга, потом и скрылся он в зарослях ветхих осин.

— Ты обещал!

Подумать лишь — ничего не обещал он. Все, кто живет в этом озере — просто зло. Как можно такое спасать? Как можно с таким быть честным? Это уже не люди: тьма, зло, нежить, слуги Чернобога. Те, у кого ни жизни, ни души нет.

А у самого?

Очеретянка припомнила всех своих соседей по озеру: болотника с бородой мочалом, упырицу с рыбьей головой и жутковатым, как сквозь воду, храпом. Молодых крылатых вилов и вилиц — тех, что водили по ночам хороводы под звонкие песни берегини, а топоту детских ножек вторил глухой отстук кладенцового барабана. Да и анчутку припомнила с белой, во все тело, бородой, словно плащ, серебрящейся при полной луне. Да и сама она себя припомнила — Очеретянку: навью, некогда бывшую человеком, из двух кровей сотканным, на два мира видящим.

— Обещал? Да и Лель с тобой.

Руки Очеретянки, тонкие, как камыш, мощно загребли воду. Ноги оттолкнулись от дна. Рядом потеплело. Еще немного, и тепло охватит все озеро. Вслед за теплом пришел жар: казалось, вода горела, словно политая горным маслом, но не тонкой корочкой над самой поверхностью, а до самых глубин, где на дне сидит кладенец, сторожа клады.

Когда навья коснулась благого серпа, ей почудилось, будто пальцы ножом режут. Когда она сомкнула их на серпе — показалось, что их оторвали. Она не разжала сведенные судорогой пальцы. Да и смогла бы? По самому дну Очеретянка поползла к берегу. Там и мешочек с омелой попался. От него веяло жаром и горечью. Очеретянка схватила мешочек зубами, как старая псина, и потащила к берегу. На четвереньках. Потом еле ковыляла на трех ногах, опосля вилась ужом по берегу. А потом упала в прибрежных кустах да и затихла.

* * *

— Где он?

— Тебе кого, девица?

Ловчий давнишний смотрел, не узнавая: небесно-голубые, как у нордов, глаза, каштановые волосы, упитанные руки и ноги, полные аппетитные груди, аккуратный вышивной сарафан. И только взгляд остался столь же колким и темным.

— Братишку твоего. Хранить его велено. Добро привечать, от кривды отваживать.

— Ты откуда?.. Чья ты, девица?.. Очеретянка?!

Амулеты в ход пошли. Мешочки. Листва березовая, шиповник, дуб. Нож заговоренный. Соль. Заклятья да заговоры. Всё без толку. Разве что притопить в озере не пробовал.

— Ты что же, человеком стала?

— Дурак ты, ловчий. Веди.