Черные цепи

Свинцово-синее небо перечеркнула молния, а следом раздался удар незримого молота бога-кузнеца по наковальне, установленной в незапамятные времена на вершине небесного купола. Он прозвучал достаточно грозно, давая понять, что ночь будет ненастной, богатой на дождь и раскаты грома. От раската грома лошади испуганно шарахнулись в сторону. Крытая, видавшая лучшие времена повозка заскрипела, покачнулась и подпрыгнула на обтесанном ветрами ухабе, оказавшемся у нее на пути. Звякнули черные цепи с прикрепленными к ним эмблемами десятого легиона. Под копытами кобылиц затрещал сушняк, с тихим шелестом скользнули по хлипким деревянным бортам листья высоких кустарников и трухлявой валежины.

Сидевшим на медвежьих шкурах юношам, едва достигшим совершеннолетия, все это показалось увлекательным приключением. Они выросли за стенами большого города, а потому со смешанными чувствами любопытства и страха перед неизвестностью ехали по старому торговому тракту, проложенному невесть во какие времена. Молодые люди не испытывали уважения к лесу, но боялись его сумрачных обитателей, а потому опасливо рассматривали все вокруг, гадая, какие звери могут издавать звуки, то и дело раздававшиеся в полумгле, образованной желтеющими кронами старых деревьев.

После того как повозка в очередной раз подскочила на торчащем из земли камне, возничий заставил перепуганных лошадей остановиться, тихо выругался и спрыгнул на землю. Это был невысокий, худощавый человек, примерно сорока лет от роду. Его маленькие глазки хитро поблескивали, а кривой мясистый нос нависал над тонкими губами. Когда он чертыхался, его неряшливая борода, плохо прикрывавшая скошенный подбородок, дергалась из стороны в сторону. Это повеселило юношей, выглянувших из-под полога, сотканного из обрезков грубой парусины темного цвета. Откровенно говоря, возничий, имевший крайне неприглядный вид, напоминал им поднявшегося на дыбы коротконо́го верблюда.

Извозчик обошел фургон, внимательно осматривая его. Подергал переднее колесо, явно сомневаясь в его надежности, потом повернулся к жилистому пожилому легионеру, выглянувшему из-за парусины, и сказал:

- Дело плохо. Совсем расшаталось.

Бывалый вояка неспешно спустился с повозки, глянул по сторонам, явно желая убедиться в том, что среди деревьев не скрываются разбойники или какие-нибудь хищные лесные твари. Откинув капюшон, он взглянул на хмурое небо.

- Думаешь, что затемно до ближайшего трактира не доедем?

- Может и доедем. Но если по пути встретится еще пара похожих булыжников, - возница указал на угловатый серый камень, торчавший посередине дороги, - то колесо попросту отвалится. Не это, так другое… Держится все на соплях. Давно говорил, что повозку пора заменить. Эта, наверное, пережила моего нерадивого папашу. Эй, малец! – обратился он к черноволосому зеленоглазому юноше, занимавшему место на скамейке, у продолговатого деревянного ящика. – Открой мой волшебный сундук, достань деревянный молоток.

Юнец с интересом покосился на ящик.

- Волшебный?

Возничий рассмеялся.

- Конечно волшебный! Сейчас немного поколдую над колесом, и дальше поедем.

Темноволосый парень отворил крышку и, покопавшись в ящике, достал из него длинный тяжелый молот, сделанный из редкого в этих местах красного дерева. Он взвесил его в руках, рассудив, что таким орудием вполне можно как вправить покосившееся колесо в повозке. А еще им можно отбиться от лиходеев из числа простолюдинов, разбойничавших на дорогах.

- Может помочь чем? – поинтересовался пожилой легионер.

- Вы лучше смотрите по сторонам, - с опаской ответил извозчик, забирая у юноши молот. – Места тут плохие.

- Я неоднократно ездил по этой дороге и полагал, что здешние леса относительно безопасны. Но ты, стало быть, опасаешься разбойников?

- Разбойники – такие же люди, как и все остальные. С ними можно договориться, обменяв свою жизнь на пару золотых и молчание. Вдобавок, никто из лихих людей не покусится медвежье добро, - извозчик указал на черные цепи, свисавшие с бортов старой повозки. – За все годы, что я мотаюсь между приграничными крепостями, лишь два раза мне встречались грабители. Да и те становились сговорчивыми, когда получше разглядывали эту развалюху. А как откупишься от кошки с клыками, что кинжалы?

Пожилой легионер улыбнулся. Его улыбка выглядела достаточно добродушной, но то было обманчивое впечатление. Многие годы, прожитые этим человеком в крепостях и военных походах, наложила на него особый отпечаток, который выражался в весьма пренебрежительном отношении ко всякого рода опасностям, перед которыми он давно уже утратил желание пасовать.

- Тебя, наверное, запугал кто-то страшной молвой. О хищных тварях, имеющих такие зубы, разносят байки разве что следопыты, бродящие по Дальнему Лесу. Но здесь подобное зверье перебили еще при короле Асмоде. Сейчас в этих местах навряд ли встретишь кого-то страшнее медведя, или волка.

- Лично я ничего этого не знаю, — возничий с силой ударил молотом по перекосившемуся колесу, приводя его в нужное положение. — Но здешние звероловы шепчутся... Далеко в лес на добычу зверя ходить отказываются. К северу отсюда, у заброшенного рыбацкого поселения, они уже не раз натыкались на следы чудовищ. И крестьяне неспроста детей опасаются в лес отпускать. Наслушались всякого… Молвят, что там морской черт завелся. Страшный, говорят! С таким не сладишь.

- Не раз натыкались, да? – заинтересованно спросил черноволосый юноша. – А зачем они ходят к тому поселению, если там опасная нечисть обитает?

Возчик пристально посмотрел на парня, усмехнулся.

- Так мне откуда знать об этом, а? Может, зверя в той стороне ищут. Может, на морского черта посмотреть хотят. Мало ли причин можно отыскать?

Юноша скептически покачал головой.

- А что люди? – спросил он после того, как возница, еще раз стукнув молотком по колесу, протянул ему свой инструмент. – Люди в вашей стороне пропадают часто?

- Пропадают. Как не пропадать? Вот недавно сбежали из большого храма мальчишки – послушники, готовившиеся принять постриг. Скрылись в лесу и с концами! Жрецы их по всем окрестностям ищут. Не нашли до сих пор. Бабы деревенские говорят, что тот морской черт их и сожрал. А еще говорят…

- Ты сказки эти нам потом расскажешь, старина, - прервал его легионер, залезая в повозку. – Надо торопиться. Скоро дождь пойдет. Дорога от воды набухнет и телега твоя вязнуть начнет. К тому же, вечереет уже, – вот-вот ночь… Довези нас до трактира, пока совсем не потемнело. Кабы и впрямь какая лесная тварь дорогу не преступила. - Он задернул парусиновый полог , пододвинулся к темноволосому юноше и тихо у него спросил: - Догадался о чем, или просто языком молол?

Тот заерзал на месте, не решаясь ответить. Потом, глянув на товарища, примостившегося возле заднего борта, заговорил:

- Догадаться несложно, наставник. Поселение заброшено. Зачем туда охотники повадились ходить, если морского черта все так боятся? Да еще и людей отваживают… И если они не зверя там повстречали, то значит скрывают там что-то. Или кого-то. Стало быть и…

Молодой человек оборвал себя на полуслове, поскольку старик жестом приказал ему замолчать.

- Ты, Орадо, язык в другой раз попридержи, понял? – беззлобно произнес он, когда повозка тронулась с места. - Лучше и дальше на корявые сосны пялься. С молчунов и дураков спросу меньше...

Юноша покраснел и отвел взгляд от наставника. Он уже не раз вызывал недовольство этого человека, в отличие от Чаини – своего ровесника, старавшегося говорить и делать исключительно то, что было угодно учителям. Чаини с младенчества рос при храме богини-матери, а потому ему было намного проще проявлять сдержанность и льстиво улыбаться наставникам. Орадо же, попавшему в сиротский приют семилетним мальчишкой и сохранившему воспоминания о детских годах, было непросто преклонять колени перед людьми, в чьих жилах, по его убеждению, имелось меньше благородной крови, чем у таракана. Отчасти поэтому, когда набирающий новых воспитанников эвокат — наставник новобранцев, предложил Орадо продолжать обучение воинскому искусству в малой приграничной крепости, он с радостью согласился. Выбор, что ему предоставляли жрецы, был небольшим. Можно было распрощаться с приютом и пойти куда глаза глядят. Можно было напялить на себя сутану послушника и провести остаток жизни в каком-нибудь храме, пропахнув ароматическими травами и маслами на склоне лет. А можно было нацепить на свою одежду «медвежью» цепь и войти в воинское братство. Молодой человек, не желавший нищенствовать, презиравший религиозные предрассудки, разумеется, предпочел третий вариант.

Вот так и получилось, что, выбрав путь, который мог привести его к вершинам воинской славы, Орадо оказался в старенькой крытой повозке, неуклюже двигавшейся по проселочной дороге прочь от сумеречного Пифона в сторону «Берлоги» — приграничной крепости, находящейся в медвежьем крае, около каменистой реки, вечно скрытой под колдовским туманом.

Вытащив из походной сумки пару сухарей, Орадо протянул один из них Чаини, не утратившему интереса к лесу, и, усевшись поудобнее на медвежьей шкуре, принялся мысленно пересказывать сюжет старенькой поэмы, прочитанной в одной из древних рассохшихся книжек, хранящихся в библиотеке святой обители. В ней говорилось о могучем короле — тигре, посредством топора занявшем трон слабовольного правителя, о войнах, которые этот узурпатор вёл с хитроумными змеями, об интригах и заговорах… Всё это представлялось увлекательным, но далёким от правдоподобности. Сомневаться не приходилось: данное литературное творение появилось на свет в рыбацких кабаках, где-нибудь на побережье Газари или в солнечном Ондатрионе. Автор его – неизвестный бард, рыбак или торговец пушниной, никогда не державший в руках настоящего боевого топора. А может статься, что автор книги сам сочинил эту небывальщину. Разве сложно писать о том, чего нет и никогда не было?

Задавая себе этот и другие вопросы, пытаясь найти на них ответы, Орадо завернулся в медвежью шкуру и незаметно для себя уснул. Проснулся молодой человек после того, как кто-то настойчиво принялся тормошить его за плечо.

- Вставай, дружище, - произнес негодяй, бесцеремонно оборвавший его сон. Оказалось, что был Чаини. Эх… Вот дать бы ему по зубам! – Мы, похоже, приехали.

Орадо протёр глаза, пытаясь что-либо различить в потемках. Зевнув, откинул медвежью шкуру, но тут же поежился от ночной прохлады, которая способна взбодрить не хуже ледяной воды.

Немного погодя юноша выглянул из повозки и прежде чем спуститься, обратил внимание на низкие облака, сквозь которые местами проглядывало небо, усеянное многочисленными звёздами. Фонарь, коптивший на палке, прибитой к передку повозки, медленно покачивался под порывами холодного ветра. Моросил по разбитой дороге неприятный дождик, тоненькими струйками стекала по многократно латанной парусине вода, шелестели, будто о чём-то ведя тихую беседу, желтеющие кроны высоких деревьев. В повозку и дело норовил попасть какой-нибудь увядший листок.

Интересно, который сейчас час?

Снова поежившись, Орадо оглянулся и увидел у дороги невысокое строение, освещенное несколькими масляными лампами, подвешенными к фонарным столбам, окруженное частоколом. У повозки, распрягая лошадей, суетились наемные работяги в крестьянских кафтанах. Неподалеку расхаживали стражники, хотя скорее всего, это были не стражники, а наемники, которых иногда брали на работу владельцы постоялых дворов, чтобы следить за порядком. За оградой лаяла собака, и слышались голоса, среди которых Орадо узнал голос своего наставника. О чем шел разговор, понять было сложно, но когда ворота открылись и Вишен снова подошел к повозке, его настроение было весьма благожелательным.

- Ну что, оболтусы, – произнес старик. – Идите погреться. Я договорился с хозяином постоялого двора. Вам двоим выделят отдельную комнату. Более того, нас даже накормят, не содрав денег за постой. – Он повернулся к возничему: – Тебя тоже голодным не оставят, но спать ты будешь на сеновале в конюшне. И почини до утра колесо, слышишь? Я не хочу, чтобы твое старье разломалось где-нибудь на дороге, вдали от города.

Возничий с безразличием пожал плечами. Похоже на то, что ему часто доводилось слышать подобные слова.

Трактир «Куриное гнездышко», казалось, насквозь пропах разнотравьем, кореньями и скисшим вином. Главной его достопримечательностью, вероятно, являлась огромная печь, обеспечивавшая теплом как нижний, так и верхний этажи. В ней же готовили жаркое, варили похлёбки и сушили травы, от которых исходил приятный запах. Возле печи, на земляном полу сидел какой-то мальчишка (вероятно, то был один из сыновей трактирщика) и лениво ковырял длинной кочергой угли, не давая пламени угаснуть. Сам пол был заляпан жиром, но хорошо выметен, а кое-где даже застелен старенькими выцветшими коврами. Один из них лежал у деревянной лестницы, ведущей из зала наверх, к спальным комнатам. Лестница была хлипкой и старенькой. Под весом людей, ступавших на деревянные ступеньки, те скрипели и немного прогибались, готовые в любой момент сломаться от тяжести. Надо полагать, что всю эту конструкцию, поддерживавшуюся несколькими опорами, не чинили уже многие годы.

Людей в обеденном зале к этому часу собралось немного. За столами сидело несколько мрачных личностей, одетых в походное шмотье, между ними прохаживались две миловидные прислужницы, подававшие еду и питье, выполнявшие распоряжения хозяина заведения. Поскольку в зале горело всего два светильника и несколько свечей, большая его часть была погружена в мягкий сумрак, и потому Орадо толком не мог разглядеть посетителей. Но он предполагал, что это были доходяги, бродившие по свету в поисках легкой наживы, или укрывавшиеся от правосудия: наемники, вольноотпущенники, беглые каторжники… Такие, пожалуй, могут убить человека не моргнув глазом, всего за пару золотых. Интересно, как бы поступили некоторые из здешних выпивох, не скованных строгой моралью, узнав о том, кого в нынешний час привела судьба в этот трактир? Возможно, натянув капюшоны, они уткнулись бы взглядами в свои тарелки, но не исключено, что и взялись бы за ножи. Блюстители порядка, подобные Вичену, в таких заведениях были крайне нежелательными гостями.

Местная публика невольно взбудоражила воспоминания Орадо о городских притонах, в которые он периодически захаживал, вырываясь из нищеты и серости опостылевшего сиротского приюта. В одном из них, самом популярном из среди воспитанников святой обители, ему довелось впервые сыграть в азартную игру, попробовать напитки, за употребление которых наставники нещадно пороли розгами, а также завлечь женщину в постель.

В отличие от многих своих сверстников Орадо совсем не терялся в женском обществе. Более того, ему претил романтизм приятелей, которые старались неловко обольстить красивыми фразами и глупыми поступками молоденьких дурочек и хорошо знающих себе цену матрон. Без всякого стеснения он пользовался услугами продажных женщин, став завсегдатаем притонов, которые посещал вплоть до того дня, когда один из его лучших друзей, часто искавший плотских утех в увеселительных заведениях, получил срамную болезнь от какой-то потаскухи. Много дней бедолага-распутник корчился от боли, обратившись в подобие живого мертвеца из-за пожиравшего его недуга, прежде чем скончаться в муках. Став невольным свидетелем страданий этого несчастливца, приняв во внимание последствия его ужасной ошибки, Орадо, сильно ограничил свое общение со жрицами любви. Порой один лишь хорошо прожаренный окорок, да кружка пива, коих невозможно было сыскать в сиротском приюте, манили его прочь из унылых стен старого храма под крышу кого-нибудь вертепа.

«Интересно, а как кормят здесь?»

Вичен приказал юношам усесться за один из свободных столиков, стоявших возле огромной печи, а сам на какое-то время удалился, чтобы проследить за работой мальчишек, перетаскивавших нехитрые пожитки из повозки в комнату, выделенную его воспитанникам под ночлег хозяином трактира. Пламя, плясавшее на поленьях, приятно согревало промёрзших молодых людей, расположившихся за столом и завёдших тихую беседу. Пожалуй, именно оно способствовало улучшению настроения Орадо, не желавшего сейчас ничего, кроме как закутаться в тёплый плед и отдаться во власть безмятежных снов до самого утра.

Плохо поддерживая разговор, начатый приятелем, вздумавшим пересказать одну из тех баек, что были распространены среди черни, он пододвинулся к печи и, облокотившись о теплые камни спиной, прикрыл глаза. Нехотя открыл их, когда к столу подошла одна из служанок и поставила на столешницу огромный поднос, на котором лежал хорошо прожаренный молочный поросенок. Соответствующих кухонных принадлежностей она отчего-то не принесла, но опасения хозяина трактира были понятны: охранники в таких заведениях работали из рук вон плохо, а здешняя публика без всяких воззрений совести присваивала себе все, что плохо лежит. Ко всему прочему, люди, поселившиеся в здешних местах, по большей части зарабатывали себе на жизнь охотой на крупную и мелкую дичь. Они неплохо управлялись с пищей посредством охотничьих ножей и собственных пальцев.

В отличие от крестьянских мужиков, Орадо посчитал зазорным хватать мясо руками. В детстве отец нередко отчитывал его за неподобающее поведение за столом и приучил пользоваться столовыми приборами, включавшими в себя несколько видов вилок и ложек. В приюте правила этикета были намного проще, но и там жрецы не дозволяли детям аристократов хватать пищу немытыми руками. Теперь же оставалось сожалеть о том, что в его распоряжении не имелось даже плохенького обсидианового ножа!

А вот Чаини вовсе не приходилось терзаться подобными мыслями и сомнениями. Этот прохвост сразу же вытащил откуда-то покрытый пятнами ржавчины, сломанный кинжал (и где только он его подобрал?!) и принялся деловито кромсать поросячью тушку. Отрезая от неё наиболее аппетитные куски мяса, он деловито насаживал их на клинок и отправлял в свой рот. В такие минуты как эта приятель представлялся Орадо живым воплощением ненасытного гнома из старой детской сказки и был достаточно забавен.

- Ну, что сидишь? – спросил Чаини пару минут спустя. Он задал этот вопрос с набитым ртом, а потому Орадо не сразу понял, о чем он спрашивал. – Одними сухарями не наешься, дружище!

- Жду, когда наешься ты сам и позволишь мне воспользоваться обломком своего ножа. Ты ведь не будешь против одолжить его мне? К тому же, наблюдать за тем, как ненасытный человек поглощает пищу, бывает интереснее, чем насыщать собственный желудок.

- Нож? – Чаини смутился. - Этот нож - боевой кинжал! Это единственная память о моем отце, погибшем в битве при Шертуфе. Жрецы нашли его в той же корзине, что и меня, у порога святой обители.

- Вот как? Я этого не знал. Право же, глядя на клеймо изготовителя, я подумал, что этот клинок был выкован одним из кузнецов, которые трудятся на улицах, выполняя заказы для охотников, послушников и скотоводов. Деревянная рукоять, зеленоватая ржавчина на потемневшем от времени металле… Ведь это даже не сталь… Медь, верно? Нет, приятель. Это не оружие дворянина, каким ты являешься по крови. Это оружие погонщиков скота.

Чаини на пару секунд прекратил жевать, потом усмехнулся.

- Умный, да? Думаешь, что прочитал больше книжек чем я? Ха! Ладно, ты и быть… Ты меня расколол, дружище. Я купил эту штуковину у одного из оборвышей в старом квартале. Между прочим, отдал за нее десять шутовских!

- И прогадал, уверяю тебя. Такая безделушка не стоит и пары.

В ответ Чаини хитро прищурился и отправил в рот здоровенный кусок мяса. Экий плут… Так он всё и сожрёт! Орадо, не сдержавшись, потянулся к жаркому, но в этот момент подошла служанка. Она водрузила посреди стола две кружки с ячменным пивом, а также горшок с тушёными овощами.

- Это подарок от моего господина, - разъяснила она, мягко улыбнувшись. – Он просил передать вашему учителю, что медвежья цепь обязывает к гостеприимству.

Чаини радостно кивнул и тут же, взяв в руки одну из кружек, приложил её к губам. Он глотал пенный напиток так, словно его с давних пор мучила жажда, хотя причиной тому являлось скорее другое: вернувшись, Вичен сразу же отставит обе кружки подальше от молодых людей. Наставнику очень не нравилось находиться в обществе нетрезвых людей, поскольку он полагал их легкой добычей для воров и доносчиков. Орадо отчасти разделял его убеждения, но порой не мог устоять от того, чтобы выпить немного крепкого пойла.

- Ты погляди на него, - произнес кто-то, находившийся за спиной у Орадо. – Пьет, как лошадь.

Юноша обернулся, выглянул из-за печки и увидел за соседним столиком небритого человека, одетого в серый, заляпанный чем-то кафтан, похожий на те, которые носят вояки из числа охотников. Единственное чего ему не хватало – медной цепи, что украшает одежду легионеров и представителей власти. Но может статься, что это какой-нибудь дезертир, или бродяга из числа ходоков — авантюристов, не имеющих крова, блуждающих по здешним лесам в поисках добычи.

- Я не лошадь! – невпопад буркнул Чаини. – Просто это хорошее пиво!

- Это отвратительное пиво, - отозвался незнакомец, брезгливо скривив губы. Толком разобрать черты его лица Орадо, не смотря на все свои старания, не мог. В той стороне, где сидел бродяга, было особенно темно, а на голове у него имелся капюшон. Но едва ли он был намного младше Вичена. – Все знают, что старый башмак Шотэх не умеет делать хорошего пива. Но все пьют то, что он делает, потому, что на расстоянии нескольких десятков верст отсюда нет ни одного трактира, или постоялого двора, где можно опохмелиться. Я и сам лакаю его дрянное пойло как подыхающий от жажды пес и плачу за него большие деньги. Однако вам, соплякам, оно досталось бесплатно. За него, как это принято на постоялых дворах, платит Корона. Вичен, должно быть, говорил вам об этом.

- Вы знаете Вичена? – спросил Орадо.

- Знаю ли я этого ворчливого гавнюка? Конечно знаю! И, конечно же, знаю лучше вас обоих.

Бродяга глотнул содержимое из своей кружки, усмехнулся. Орадо же на какое-то время задумался, спросив себя, что конкретно ему известно о наставнике. За те несколько дней, что они находились в дороге, Вичен толком ничего о себе не рассказывал, хотя судя по количеству шрамов на лице и руках эвоката, нанесенных не иначе как остро заточенной сталью, он мог бы рассказать немало занимательных историй из своей жизни.

Конечно же, своего дома старик не имел. Не имел он и семьи, поскольку всю свою жизнь отдал службе в легионе. Много лет Вичен проживал в «Берлоге», обучая воинскому искусству мальчишек из благородных семей. Кое-какие из них стали известными легионерами, другие предпочли воинской службе карьеру в Сыскном Приказе. Были, разумеется, и такие, которые заняли высокие посты в тени Трона, обретя немалое влияние, найдя себя в политике, но имен их Вичен не называл. Будто позабыл…

- Семь лет назад я служил в «Берлоге», - сказал незнакомец. – В том самом кварте, куда вы направляетесь. Вичен подтирал задницу проклятущему префекту и обучал детишек вроде вас, а я командовал десятком охотников. Потом я перевелся во второй кварт, что стоит у реки Боссон, а упрямый ворчун так и остался жить в этом медвежьем углу. Славные деньки были. Не скучные. Не то, что теперь… Я потому и пришел сюда, что хотел встретиться с ним. Ждал его приезда целых два дня! Отсиживался тут и от скуки хлебал эту гадость, - он постучал пальцами по кружке. – Парни из фанкордума Хонготара болтали, что старик желает взять себе новых учеников. Теперь я вижу, что это правда... Он никак не хочет успокоиться. Берет на поруки таких вот щенят, а потом бросает в воду и смотрит, кто из них выплывет!..

- Должно быть, некоторые из них сделали хорошую военную карьеру, - предположил Орадо.

- Те, которые сумели выжить в череде сражений с дикарями. Да, их имена увековечены на стеле, в центре Пифона. Однако, сколько их? Двое? Трое? Но что с остальными? Я скажу тебе что, парень: их кости бесславно тлеют в земле!

- Вы забываете о тех, которые ушли в Сыскной Приказ.

- Хм… ну… как же, как же? Сыскной Приказ… - незнакомец поморщился. – Это никому ненужное сборище лентяев и лоботрясов, не достойных даже упоминания. Прежний король был великим выдумщиком, это всем известно. Создал множество учреждений, в которых чиновники перекладывают кипы пергаментных листов с места на место… А как начинает тухлятиной вонять из подворотен, так дураков нет! Благороднейший сыск превращается в обычный фарс. Сыскной Приказ… - он усмехнулся. – Кому нужен Приказ, если большая часть дел перекладывается на военную префектуру и инквизицию, тварь такую? Первая любит отправлять на каторгу за преступления, которые стоят под грифом государственной важности, вторая – сжигать за ересь. Под то, или другое можно подвести все что угодно, включая воровство яблок у рыночного торговца.

Чаини побледнел и огляделся, надеясь на то, что никто в зале не обратил внимания на прямолинейного бродягу, осмелившегося произнести столь дерзкие слова. Орадо нахмурился. Оба молодых человека отдавали себе отчёт в том, что глупцов, не сдержанных на язык, сажали в крепость на многие месяцы, а то и годы!

- Из сыскного ведомства имеется прямая дорога в политику, - неуверенно произнес Орадо.

- А вот тут я с тобой согласен, сопляк! Это очень удобное ведомство для тех, кто хочет усесться в кресло сенатора, досыта нажраться и сдохнуть богачом. Большинство крысенышей, добравшись до переходной касты в войсках, с головой окунаются в политическое дерьмо, где начинают хлебать иного рода науку, отличную от той, которую в ваши мелкие головы вдалбливает наивный старик. Они учатся лгать, брать взятки и усердно лизать задницы прихлебателям Триумвирата. Надеюсь, что и вас постигнет та же участь. Иначе вы заживо сгниете в стенах какого-нибудь мелкого канфордума, подобного тому, в который сейчас направляетесь.

- Послушайте, как вас там…?, - начиная терять терпение, заговорил Орадо, - Если бы у меня был меч, что я бы заставил вас проявлять уважение ко мне и моему приятелю!

- Во первых, меня зовут Стэкшеном, парень, - непринужденно сказал незнакомец. – Во вторых, меча у тебя нет, также как и у твоего приятеля. В третьих, если бы ты захотел вызвать меня на поединок, то я бы от такого вызова отказался.

- Как это? – оторопев от неожиданности, спросил Орадо. – Почему отказался?

- Я не поднимаю руку на женщин и детей.

- Мы не дети, - проворчал Чаини. У меня даже нож есть. И я умею им пользоваться.

- Нож? – Стэкшен глянул на обломок охотничьего кинжала, что юноша держал в руке и громко захохотал. – Вот этот стручок – твой нож? Парень, ты смешной, честное слово. На что годится эта игрушка, кроме как на то, чтобы ей жаренное мясо терзать?

- Я умею метко его бросать, - сказал Чаини. - В приюте я считался одним из лучших метателей.

- Ты всего лишь бахвалец, - сказал Сиэкшен, вставая со скамьи. Он взял со своего стола деревянную кружку, выплеснул остатки ее содержимого прямо на пол. Отойдя на пять шагов к одному из пустующих столов, поставил ее на столешницу. – Ну, бросай свой нож, малец. Если попадешь, то получишь от меня парочку шутовских.

Чаини опасливо глянул по сторонам, растерянным взглядом выискивая хозяина трактира.

- Если я испорчу кружку, то наставник вряд ли будет доволен.

- Если ты испортишь кружку, то так кабану Шотэху и надо! Его давно следует проучить за жадность. Продает кислятину, дерет с покупателей втридорога. А хорошее пойло прячет где-то в подвале. Наставнику твоему все спишется, я уверен. Не трусь, парень! Не медли. Покажи мне, на что ты способен. И смотри не промахнись, слышишь? Иначе, ты так и останешься на моей памяти болтливым сопляком.

Слова подвыпившего охотника, по всей видимости, задели Чаини. Он покраснел и привстал со скамьи, поддавшись провокационным заявлениям Стэкшена, однако отчего-то помешкал. Орадо заметил, что руки его тряслись от гнева, и понял: вспыльчивый товарищ, уже выпивший немало хмельного напитка, боится промахнуться.

- Давай я попробую, - произнес он. – Если попаду я, то попадешь и ты, не так ли?

- Да… Да, конечно, - отозвался Чаини дрогнувшим голосом. Он протянул Орадо свой нож, облегченно вздохнул. – Только постарайся как следует, иначе этот бродяга и дальше будет насмехаться над нами

В голосе вспыльчивого товарища сквозило нечто каверзное, на что Орадо, впрочем, предпочел не обращать внимания. Он взял сломанное оружие, взвесил его на ладони. Наверное, в своем первоначальном виде оно было хорошо сбалансировано, однако сейчас требовало недюжей сноровки и твердости в руке.

«Ни на что не годное барахло, - подумал молодой человек, оценивая свои возможности. – Но все это пустяки. Расстояние ничтожно. Не больше десяти шагов. Сложно промахнуться…»

Ножи бросать он, по собственному мнению, умел очень хорошо, поскольку именно этому занятию отдавал предпочтение, когда в наказание за провинности жрецы запирали его в большом каменном мешке, называемом чуланом. Воспитанники приюта боялись того места, как огня, и рассказывали о нем друг другу много жутких историй. Орадо же вполне сносно чувствовал себя в полумраке. Тишина, нарушаемая только возней мышей, соответствовала характеру привыкшего к размышлениям молодого человека. Темнота не являлась для него обиталищем жутких тварей. Напротив, она казалась Орадо спасительным убежищем от суеты, в котором находилось место для воспоминаний о другой, более счастливой жизни. Там, в сумраке, среди многочисленных фантомов, предпочитавших темноту дневному свету, как ему представлялось, бродил и призрак его отца.

На самом деле, в старом чулане не имелось ничего, кроме никому не нужной рухляди и подгнивших овощей, которые храмовники заставляли шалопаев перебирать и обрезать ржавыми кухонными ножами. Возиться с гнилью, выискивая в ней что-то, что ещё могло сгодиться в пищу, особого смысла не имело, ибо большую часть овощей, хранившихся в подземелье, жрецы выбрасывали или отдавали скотине, предпочитая закупаться на рынке свежими продуктами. Поэтому, чтобы отвлечься от своих страхов, отбывая наказание в большой холодной комнате, мальчишки придумывали себе разнообразные развлечения. Одни гоняли мышей, или при тусклом свете свечи малевали угольком рисунки на голых стенах, другие сочиняли страшилки, которые позже рассказывали своим сверстникам, заставляя слушателей испытывать еще больший ужас относительно старых подземелий. Орадо же просто мучался от скуки. Однажды, воображая себя рыцарем, он метнул в пробегавшего по стене паука плохо заточенный кухонный нож и весьма удивился, когда понял, что попал. То, скорее всего была обычная случайность, но именно она дала мальчугану стимул усердно тренироваться в метании палок и ножей по мелким целям, с разного расстояния. Теперь, по прошествии многих лет усердных тренировок, вогнать гордость Чаини по самую рукоять в деревянную кружку со смехотворного расстояния Орадо не представлялось особо сложным делом.

«Похоже на то, что мне сильно влетит за это от ворчливого старика»

Размахнувшись, юноша бросил нож. Ржавый клинок точно вонзился в кружку, опрокидывая ее на пол.

- Эй, вы там…! – крикнул трактирщик, стоявший у печи. – Вы что творите, олухи?! Кто мне заплатит за это?!

- Не ворчи, старик, - сказал Стэкшен, поднимая поврежденную кружку, выдергивая из нее ржавый клинок. – Тебе давно следовало ее поменять. Вон, видишь, прохудилась… - он указал на отверстие, проделанное сломанным книнком. – Прикажи своим оболтусам подавать новые столовые приборы. А это – сплошное гнилье!

- Чертовы легионеры, - проворчал Шотэх. – Если бы не обязательства перед Короной, то я бы таких как ты даже на порог не пускал! И вас двоих тоже! – он ткнул пальцем в сторону Орадо и Чаини. - Навязались на мою голову, сопляки…

Орадо хотел ответить, чувствуя наплыв ярости, которую не в силах был сдержать. С ним никто и никогда не разговаривал в таком тоне, а потому он считал себя вправе отстаивать всеми возможными способами свою честь.

- А ну сядь! – раздался неподалеку голос Вичена. Орадо оглянулся и увидел наставника, неторопливо приближавшегося к столику. Пожилой вояка мрачно глянул на кружку пива, которую снова держал в руках Чаини, перевел взгляд на объеденного жареного поросенка, вздохнул. - Видимо, мне предстоит научить вас очень многому. И, прежде всего, – сдержанности, - он повернулся к Стэкшену и, неожиданно для своих воспитанников, широко улыбнулся. – Какая неожиданная встреча! Я не ожидал тебя когда-нибудь увидеть, волчара. Вижу, что ты совсем не изменился! Все такой же задиристый.

- А вот ты изрядно поседел, упрямый пень! – ответил тот, садясь на скамью рядом с Орадо, бросая обломок старого ножа на столешницу, поближе к Чаини. – Наверное, немало хлопот доставляют тебе желторотые, если морщин на лице стало столько, что их не пересчитать. Особенно вот этот, - он хлопнул Орадо по плечу. – Смотрит, как на лесного дикаря! Хорошо, что ты не доверяешь им мечи, иначе без кровопролития сейчас бы не обошлось.

- Не суди строго мальчишек, - сказал Вичен, усаживаясь за стол. - В их голове играет ветер и те глупые принципы и повадки, свойственные голубой крови. Вера, честь, преданность сюзерену… Мы с тобой знаем, когда следует вынимать меч из ножен, а они – нет.

- Я знаю, что достоинство аристократа нуждается в защите, - сказал Орадо резче, чем следовало бы. – Так учил меня мой отец. Мой настоящий отец.

- Возможно, твой отец был прав, - сказал Стекшен. – А может быть, эта правда его и погубила. Скажи мне, кто был твоим отцом?

- Он был одним из вернейших подданных короля Дохевена…

- Его отец – Донсельми де Костильи, избранник дэви Синтелии, служительницы богини-матери, - сказал Вичен. – Ты слышал о нем когда-то. Хороший был человек. Вот только в жены взял не ту, которую следовало бы… Полагаю, что это и послужило причиной гнева прежней жрицы Крови.

- Вы что-то знаете о моем отце? – живо спросил Орадо.

- Не думаю, что я знаю о нем больше, чем знают жрецы, взявшие тебя на воспитание, - ответил Вичен. – Но мне известно, что кровавая Сальве держала на него злобу и очень не хотела, чтобы тебя отдавали на воспитание храмовникам из святой обители. Как ты знаешь, у этих ведьм с почитательницами богини-матери давняя вражда. Полагаю, что лишь вняв убеждениям настоятельницы храма Весты, нынешний король позволил тебе переступить чертоги земного дома хранительницы материнства и заступничества.

- Мне действительно когда-то рассказывали об одном упрямце из рода Костильи, - произнес Стекшен. – Кажется, тот человек каким-то образом сумел помешать обряду жертвоприношения в Черном Храме…

- Он спас мою матушку, - сказал Орадо. В эту минуту молодой человек чувствовал себя брошенным и беззащитным. Словно с него ураганным ветром сорвало все одежды и даже кожу с мясом. Остались только кости, да ничем не прикрытая душа. – Тогда, в храме…

- А…, - Стекшен улыбнулся. – Теперь все встало на свои места! Гнев жрицы Крови не знает себе равных по силе, правда? Да, парень… Удивительно, что после того твоему папаше удалось прожить еще несколько лет в благополучном здравии. Обычно черные монахи с такими как он долго не церемонятся.

Вичен кивнул, вытащил из-за пояса большой охотничий нож и принялся ловко резать им на части лежавшего на подносе жаренного поросенка. Видя, что Орадо брезгует прикасаться к мясу руками, он нанизал один из кусков на клинок и протянул его юноше.

- Возьми, или я сожру это все сам, парень, - произнес он. – Здесь никто не оценит твоей галантности и чистоплюйства. Сюда знать захаживает редко, а потому свои дворянские замашки отбрось, иначе останешься голодным. Навряд ли после того, что вы здесь устроили, башмак Шотэх покормит нас завтра. Он злопамятен, как озерная каракатица. А ведь нам предстоит еще немало проехать до Красной реки и ты не раз проклянешь свою спесивость, когда от голода кишки свернет. Ну же! Бери, я говорю.

Вичен рассуждал вполне резонно, а потому, услышав урчание в животе, молодой человек снял с клинка кусок мяса и принялся за еду. Наблюдая за ним, даже сейчас пытавшимся сохранить достоинство, Стекшен иронично скривил губы.

- Настоящий чудак! Клянусь всеми богами, ты никогда не ходил по лесу, парень. Никогда не голодал и ни разу не убивал животное крупнее мыши. Интересно, почему ты не захотел спрятаться под теплое крылышко какого-нибудь жреца? Нет ничего скверного в том, что иные послушники ко времени пострига наедают брюхо и становятся похожими на уток. Ведь они больше ничего делать и не умеют.

- Преклонять колени перед каким-нибудь алтарем? – спросил Орадо. – Мой друг Майло подался в послушники, а я… Ну уж нет! Мой отец никогда…

- Мне надоело слушать про твоего отца! - резко сказал Вичен. – Он был глупым еретиком и это единственное, что ты должен о нем знать! Если бы он не встал на дороге у храмовников, то до сих пор был бы жив. У Трона имелся бы преданный меч, а у Короны – заступник. Так что, больше ни слова о нем, парень. Иначе ты навлечешь на всех нас беду и утянешь за собой на костер инквизиторов.

- А о моем отце вы что-нибудь слышали? – с надеждой спросил Чаини.

- О твоем отце больше болтают небылиц, чем о жрицах слепого бога правосудия, - ответил Вичен, немного смягчившись. – Полагаю, что ты сам же их и распускал, когда в свободные от занятий часы покидал приют. Все это, наверняка, - пустые сплетни, которые не стоят нашего внимания. Жрецы называют тебя бастардом, чье рождение связано с именем особы, близкой к его величеству и я никаким образом не могу это опровергнуть. Хотя, если бы на устах храмовников не лежала печать молчания, то мы бы, скорее всего, узнали, что отцом твоим является какой-нибудь проходимец и забулдыга, а мать, если судить по шелковому платку из той корзины, - была одной из одалисок благородного мональе, согрешивших на стороне.

- Я ничего не распускал! Никаких сплетен! – сказал Чаини, но наставник лишь отмахнулся от него и молодой человек насупился.

Закончив терзать массивным ножом жаркое, Вичен попросил присоединиться к позднему ужину Стэкшена и тот согласился. В отличие от Орадо, этот человек вовсе не постеснялся рвать мясо грязными руками, вгрызаться в него крепкими зубами и стирать рукавом жир, стекающий с подбородка. Очевидно, он был начисто лишен всяких благородных манер и, наверное, толком не умел даже пользоваться кухонными принадлежностями.

«Интересно, читать то хоть этот олух умеет?»

Как выяснилось немного позже, читать Стэкшен умел, но намного лучше он знал основы выживания в лесах, по которым бродил, выполняя обязанности разведчика, или обычного охотника. Он являлся образцовым воякой, которому не находилось места в жизни, бурлившей вне канфорумов и военных городков. Повоевав много лет с дикарями, жившими у восточных и западных границ Ахерона, он хорошо знал уклад солдатской жизни, был отважен и решителен, но испытывал слабость к золоту, которое отчего-то не задерживалось в его карманах. Получая приличное жалование, соответствующее легионеру в звании следопыта, но не имея родных и близких, Стэкшен тратил его на азартные игры, женщин и выпивку, да так быстро, что ближе к середине месяца уже не мог себе позволить выбираться в город для получения удовольствий, коих не находилось в стенах крепостей. Оттого и бродил по лесам, высматривая звериные тропы, собирая бобровые, соболиные и заячьи шкурки, за которые прижимистые лавочники платили сущие гроши.

- Теперь, надеюсь, ты скажешь, ради чего хотел встретиться со мной в этом медвежьем углу, старина? – спросил Вичен у Стэкшена, уплетавшего мясо за двоих, рассказавшего несколько историй о своей жизни. – Ты ведь не для того проделал свой путь от большой крепости, чтобы болтать о своих похождениях, или ёрничать над моими учениками. Не верю я в случайности, ты уж извини. Не хочешь ли ты передать мне что-нибудь от наших общих знакомых?

- Да нет, серьезно – нет, дружище, - отозвался тот, вытирая запачканные жиром пальцы о скатерть, накрывавшую стол. – Мне нужна твоя протекция в в переводе с факкордума в третий кварт. Туда, куда вы направляетесь.

- В «Берлогу»? Что это тебе в голову взбрело, приятель? Тебе надоело трепать нервы пиктам у Боссона и ты решил потрепать их Шеену? Представляю себе его физиономию, когда он увидит твое прошение…

- Я бы тебе многое наплел про недовольство воинской дисциплиной в фанкордуме, про взяточничество и казнокрадство, про муштру и пьянство, про бесхребетность легата Главдия и отсутствие устоев братства в Медвежьем легионе, но все это будет враньем. Мы оба знаем, что Главдий – один из лучших легатов, назначенных королем для руководства олухами, прозябающими в здешних лесах, между Красной рекой и Кацитом, а дисциплина в регулярных войсках сейчас не хуже, чем четверть века назад, в пору его золотых времен. Поэтому скажу прямо: мне нужна должность разведчика и следопыта в канфордуме для моих собственных надобностей.

- Рассказывай, - угрюмо произнес Вичен. – Выкладывай все на чистоту, старина.

- Погоди, всё счас обскажу… Видишь ли, недавно, заболтавшись за кружкой чая с одним жрецом… - он на секунду осекся, поскольку Орадо хмыкнул, едва сдерживая смех, потом продолжил говорить. - Одним словом, я узнал от этого пресветлого человека, что в главном храме Хентцы хранится старая рукопись, которая рассказывает о некоем заброшенном городе, руины которого находятся далеко за перевалом, в лесах, полных дичи, где-то в предгорьях Близнецов. Тот… святой человек сказал мне, что руины целиком состоят из золота и никем не охраняются! Представляешь себе, целый город из золота!

- Знаю я, что это за город, - нахмурившись, сказал Вичен. – Тот, о котором болтают все кому не лень… Дураков манят небылицы и истории о золоте, но разве ты мальчик, чтобы верить в подобные сказки, Стэкшен? Сколько таких баек мы с тобой наслушались после того, как седьмой перебросили в эту глушь? О зубах дракона, о кровожадных пауках, что охотятся на людей, о зловещем черепе тишины… А теперь еще и эти руины…

- Город существует! О нем жрец говорил также уверенно, как и о том, сколько пальцев должно быть на руках у человека. Ты же знаешь, что жрецы не прячут в своих подвалах ничего незначащую писанину. Дикари, живущие к западу от Близнецов считают эти места священными. Всякого, кто ходит туда, они убивают, и это я тоже слышал от своих дружков, следопытов, месяцами скитавшихся по правобережью кровавого Гьелля.

- Следопыты – известные лжецы, если дело касается затерянных в лесах развалин. Многим из них хочется хотя бы в мыслях своих побродить средь заплесневелых развалин сгинувшего в веках величия. Я и сам, помнится, в молодости натыкался возле Порога на руины какого-то строения, но у меня и в мыслях не было искать там что-либо ценное. Пикты, древесные люди, челебиги и прочие лесные бродяги давно уже выгребли оттуда все, что можно выменять у торговцев на металлы и украшения. Этим дела не поправишь, приятель

- Возможно, - Стекшен вздохнул. – Скорее всего, ты прав. Но я хочу сам сходить туда и убедиться в том, что все, рассказанное жрецом – ложь от начала и до конца. Ведь если я этого не сделаю, то буду жалеть о том до конца своих дней, - он прислонился спиной к спинке старого, но пока еще крепкого стула и, задумавшись о чем-то, принялся ковырять тонким, заточенным с обеих сторон кинжалом в столешнице. – Близится уже пятый десяток с того дня, когда шлюха-мать исторгла меня из своего тела. Я изрядно потоптал землю. Повоевать успел, кажется, со всеми и нахлебался всякого дерьма. А вот получилось так, что до сих пор не обзавелся семьей. Без дома, часто без гроша в кармане… Словно побитый старый пес! Камеспес – моя единственная надежда разбогатеть, Вичен. Коли сдохну где-то за перевалом, то значит, так тому и быть. Ведь мне больше некуда идти, понимаешь? Хоть в дезертиры подавайся… Близится зима и мне потребуется крыша над головой где-нибудь поближе к перевалу, а не в вонючем военном городке, до которого от Красной реки два дня пути кряду. Если ты напишешь рекомендательное письмо центуриону, то я буду в неоплатном долгу перед тобой.

- За рекомендательным письмом дело не станет, - улыбнувшись, произнес старик. – Но в той малой крепости, куда мы держим путь, всем по-прежнему заправляет Вольязо, - старый черт, которому я бы не положил в рот палец. Он такой же упрямый, как нагарский осел и к себе на поруки авантюристов не берет. Ты когда-то служил под его началом и хорошо его знаешь. Советую тебе помалкивать о своей затее, слышишь? Иначе он непременно вышвырнет тебя из канфордума с черной меткой и клеймом на роже, не посмотрев на то, что ты – лучший из следопытов в этих местах. Куда подашься потом – твои заботы.

- Ну что ты, старина?! – воскликнул Стекшен. – Я буду молчать о том как рыба! Мне ведь многого не надо. Лишь бы было куда возвращаться после многодневных скитаний по лесу.

- Ну, добро… - произнес Вичен, после чего повернулся к притихшим подопечным. – Ступайте наверх, олухи. Мальчишка-прислужник вас проводит в выделенную для ночлега комнату. Помните, что выезжаем завтра утром, с рассветом. А потому не опаздывайте, если не хотите, чтобы я вас, спящих, ошпарил кипятком.

***

Этой ночью ему снилась матушка – молодая, красивая, с грустными глазами и роскошными светлыми волосами. Ее неизменный образ, хранившийся где-то в глубинах памяти вот уже десять лет, был нечетким, будто скрытым какой-то дымкой. Она тянула к Орадо руки и что-то шептала, но слова, срывавшиеся с ее губ, были не слышны и это отчего-то юношу встревожило. Затем все вокруг заволокло серым туманом, который становился все гуще и темнее, темнее, темнее…

Юноша проснулся в тот момент, когда во дворе закукарекал петух. Он протер глаза, встал со скрипучей кровати и нехотя оделся. Застлал постель, открыл оконные ставни, впуская холодный утренний ветер. Дождь уже прошел и небо было абсолютно чистым, лишенным даже намека на облачность. Солнце еще не поднялось, но небо на востоке, над верхушками деревьев уже посветлело. В глубине леса щебетала какая-то птаха, ей вторила другая. Из соседней светелки доносились чьи-то невнятные голоса, мяукала кошка.

Орадо постоял недолго у окна, затем похлопал по плечу похрапывающего Чаини. Тот что-то пробормотал, отмахнулся и перевернулся на другой бок. Разбудить этого лежебоку всегда было непросто. Орадо звонко хлопнул в ладоши, после чего взялся за край одеяла и рванул его на себя. Он сделал это с немалым удовольствием, помня о том, как прошедшим вечером и сам Чаини бесцеремонно вырвал его из царства сновидений.

Тот что-то промычал, натянул на себя одеяло и опять уткнулся лицом в подушку.

- Вставай, да поскорее одевайся, братишка. Петухи уже пропели. Если сейчас сюда заглянет наставник, то он заставит тебя отжиматься до седьмого пота. И меня вместе с тобой.

Чаини промямлил что-то неразборчивое, зевнул. Дрожа от холода привстал.

- Ты просто злыдень, Ори… Мне снилось что-то хорошее, а ты вон как со мной! Хуже жрецов-настоятелей.

Орадо усмехнулся, вместо ответа снял со стула старенькие, местами латанные штаны и бросил их своему приятелю.

- Вичен уже ждет, я полагаю.

Он спустился в обеденный зал в тот момент, когда гревшийся возле камина наставник снимал с углей разогретую кастрюлю с водой, вероятно намереваясь исполнить свое страшное обещание.

«Тьфу ты, дьявол… Неужели и правда ошпарил бы?!»

- Наконец-то ты спустился, лоботряс, - протянул старик. – Где второй?

- Он сейчас спустится, учитель.

- Приводи себя в надлежащий вид и выходи во двор, - произнес Вичен, подавая ему полотенце, указывая на кастрюлю с горячей водой. – Стэкшен уже заждался, я полагаю. Да и я тоже, честно говоря.

Прикладывать к лицу теплое влажное полотенце было приятно, а потому Орадо не отказал себе в удовольствии задержаться в зале до появления Чаини, растирая кожу и волосы, избавляясь от остатков сна. В святой обители похожие процедуры проводились только посредством колодезной воды, в которую добавляли ароматические масла, один лишь запах которых у воспитанников вызывал отвращение. И даже после того как его приятель, протиравший заспанные глаза, показался по лестнице, Орадо не спешил отойти от камина.

- Разве нас не накормят на дорогу? – поинтересовался Чаини после того, как Орадо сказал ему, что нужно поторопиться.

- Наш завтрак находился на дне той дурацкой кружки, которую я вчера продырявил по твоей милости. Полагаю, что хозяин трактира не настолько щедр, чтобы кормить нас после случившегося задаром, а у Вичена, наверное, в кармане кроме дыры ничего нет. Так что будем доедать сухари, дружище.

На то, чтобы полностью завершить все утренние процедуры, у молодых людей ушло порядка десяти минут. За это время мальчишки-носильщики успели погрузить в повозку их багаж, включающий несколько тяжелых сумок с нехитрым имуществом, а наставник получить новую порцию гнева.

- Ничего, ничего, - говорил он Стекшену. – Скоро они станут порасторопнее. Спуску не дам!

- Будешь гонять также, как гонял когда-то меня, - не протянут и года, - ответил тот, вальяжно расположившись на медвежьих шкурах, внутри повозки. – Впрочем, может быть, тебе еще удастся сделать из этих сопляков хороших вояк, старина.

- Если болтать лишнего не будут, - ответил Вичен. - Иначе я за их дурные головы не дам и гроша.

***

Когда солнце приподнялось над лесом, прогоняя дымку утреннего тумана, стелящегося над высокими травами, они тронулись в путь. И снова повозка затряслась по дрянной стезе, объезжая лужи и большие ухабы, то и дело проваливаясь колесами в выбоины, оставшиеся на месте булыжников, некогда являвшихся частью дорожного покрытия. Лес постепенно редел, а потом он закончился и на многие версты вокруг растянулась невозделанная целина, средь которой изредка имелись небольшие рощицы, или крестьянские постройки.

Должно быть, люди тут начали селиться относительно недавно, поскольку несколько раз по пути попадались стада копытных, старавшихся обходить стороной всякого рода поселения, а ближе к полудню дорогу даже перегородил волосатый зверь с длинным рогом на морде, один из тех, чьи кости и шерсть высоко ценились охотниками и торговцами. Носорог разлегся прямо посреди колеи, нежась в грязи, словно свинья-переросток, но прогнать его, к сожалению, возможности не представлялось. Стараясь не нарушать покоя могучего зверя, зная его буйный нрав, возничий объехал его, сделав небольшой крюк, рискуя увянуть колесами в рыхлой, влажной земле.

Когда солнце начало клониться к закату, дорога снова потянулась через лес, на этот раз состоявший из развесистых елей, корявых сосен, мхов, валежника и ветвистых кустарников, между которыми пробраться было бы сложно не то, что крупному зверю, но и человеку. Это был уже совсем другой лес, не похожий на тот, в котором располагался приютивший их до утра трактир. Он был темным, первобытным, наполненным какой-то мрачной тайной. Даже звуки, доносившиеся из глубины этого массива, как чудилось Орадо, были наполнены опасностью. С животными, издававшими их, молодому человеку встречаться совсем не хотелось.

- Теперь действительно будь повнимательнее, - тихо сказал Вичен, обратившись к возничему. – В этом лесу, если верить слухам, еще со времен большой тьмы живут лесные карлики. Особого вреда они никому не доставляют, но кто знает, что на уме у этих заморышей?

- А кто они? – спросил Орадо, пододвигаясь ближе к наставнику. – Кто эти карлики?

Вичен неопределенно пожал плечами.

- Я и сам толком не знаю. Некоторые из здешних жителей говорят, что это одно из выродившихся племен пиктов, не пожелавших убраться в западные пустоши с приходом кхари. Другие считают их одичавшими потомками народа, во времена семи королевств владевшего этими землями. Есть и такие дураки, которые приравнивают их к демоническим тварям, живущим то ли на деревьях, то ли в норах… Местные жители утверждают, что карлики периодически наведываются в их поселения, чтобы украсть скот, женщин, или детей и я, отчего-то, склонен им верить.

- А почему десятый не выкинет отсюда всех этих недомерков? – поинтересовался Чаини.

- Он пытался, - сказал Стешен. – Около двухсот лет назад король Асмод хотел очистить эти земли от маленьких дьяволов и даже послал парочку центурий, состоящих из бывалых охотников за головами. Да только сгинули все эти вояки. Ушли и с концами. Мне доводилось говорить с некоторыми из звероловов, живущих на берегу красного Гъелля. Они много плохих историй рассказали о покрытых человеческими костями капищах и черных идолах, на которые натыкались, уходя в лес. Находились среди тех костей и те, что принадлежали легионерам. Теперь здесь нас могут повстречать только их призраки…

- Не пугай моих дурней, - сказал Вичен. – Нет тут никаких призраков.

- Может быть и нет, - Стекшен улыбнулся. – А может и есть. Один мой приятель утверждал, что однажды повстречал тут настоящего оборотня. Я и сам слышал жуткий вой, похожий на человеческий стон, когда мы останавливались на постой в одном из здешних селений. Вот примерно такой, - он тихонько завыл, подражая волку. – С тех пор и ношу с собой вот этот кинжал! – Стешен вытащил из небольших ножен, свисающих с портупеи небольшой стилет с посеребренным клинком.

- Это что, серебро?! – с интересом спросил Чаини.

- Серебряная пыль, - отозвался бывший легионер. – Я сам покрывал ею талурийскую сталь. Это не то, что твой обломок, малыш. Это кинжал химмелийских горцев. В умелых руках – грозное оружие, способное вспороть крепкий стеганный жилет также легко, как и брюхо свиньи.

- Наверное, он стоит больших денег, - произнес Чаини.

- Всякая сталь стоит денег. А сталь талурийцев идет на вес золота. Но главная ценность этого клинка состоит в том, что я забрал его в бою у горного дикаря, намеревавшегося отправить меня к праотцам. Пожалуй, мне тогда было немногим больше, чем тебе, парень. Но я уже поучаствовал не в одной кровопролитной схватке и всякого успел повидать.

- А кошек с зубами как этот кинжал ты видел? – спросил Орадо.

- Нет, не видел. Так ведь и нет их на равнинах. Рыси, лесные коты, барсы… Всему этому в лесах нет счету. А те, про которых ты говоришь, здесь не водятся. Может быть, где-то за перевалом живут… Но зато я как-то раз повстречался с горбатым медведем!

- Фу, медведь… - Чаини поморщился. – Я тоже недавно видел такого! То был зверь одного талтоша, кривляющегося на ярмарках. Ревел, показывал подпиленные клыки и танцевал под дудку…

Стекшен снова улыбнулся.

- Там, куда мы направляемся, ты еще и не такого зверя увидишь, пацан. Это я тебе обещаю…

Лес становился реже, высоченные сосны и ели уступили место лиственным деревьям, стали попадаться кусты рябины. Ближе к вечеру вдоль дороги появились неказистые домишки, принадлежащие, вероятно, вольноотпущенникам и звероловам. Вскоре начали встречаться более презентабельные постройки, а также распаханные поля, на которых, впрочем, к этому времени года уже был собран весь урожай. Орадо, которому наскучило трястись в повозке по ухабам лесной дороги, был рад снова увидеть человеческое жилье. Он отодвинул занавеску и с интересом разглядывал неказистые сооружения и хозяйственные постройки.

Фургон неспешно проехал через арочные ворота, в маленький городишко, что правильнее было назвать непомерно разросшейся деревней. Состоял он из множества приземистых построек, за которыми проглядывали купола храмов, сторожевые башни и административные здания с покатыми крышами и множеством колонн, казавшиеся чересчур мрачными в своей неподвижности. Улочки были узенькими, лишенными симметрии, а застройка беспорядочная, что делало селение похожим на какой-то лабиринт. Только ближе к центру она теряла свою хаотичность и приобретала очертания, отдаленно напоминавшие те, что были свойственны крупным городам. Улицы стали более опрятными и широкими, появились арочные перекрытия, насаждения из зелени и даже фонтаны.

Очень скоро они выехали к небольшой рыночной площади, на которой в эти часы происходила вялая торговля. Людей здесь было немного, а потому юноша видел, в каком запустелом состоянии находилось это место – грязное, заваленное мусором и нечистотами. Запах тут царил соответствующий, а потому приходилось прижимать к носу платок, или задерживать дыхание, когда повозка проезжала мимо торговых палаток, возле которых были втоптаны в грязь гнилые овощи и фрукты, требуха, залежавшаяся рыба и куски протухшего мяса. Здешние крысы своими размерами немногим отличались от упитанных котов. Они бегали по нечистотам и промеж людей, никого не опасаясь, то и дело норовя укусить какого-нибудь прохожего за ногу. Торговцы и покупатели, похоже, давно привыкли к такому соседству, а потому лениво отгоняли от себя особо дерзких тварей и проходили мимо, не выказывая неудовольствия, даже не морщась от неприязни.

Продуктовые лавки растянулись на несколько десятков шагов, после чего повозка загрохотала колесами по булыжникам, мимо торговцев тюками и рулонами тканей, сотканных из шерсти коз и верблюдов, миновала продавцов бижутерией, глиняной посудой и деревянной утварью, на все лады расхваливавших свой товар.

Судя по всему, это было любимое местопровождение свободного времени у горожан; тут сновали заезжие торговцы из земель Земри, Стигии и вассальных Ахерону королевств; дородная матрона покупала сукно для шитья, рядом с ней меняла предлогал обменять неплохие охотничьи сапоги на звериные шкуры, а чуть поодаль какой-то дворянчик пытался ухаживать за пышно разодетой девицей, несущей в руках корзину с цветами. Покрытые струпьями дервиши,предсказатели будущего – морщинистые старики с длинными всклоченными бородами сидели на возвышениях, установив перед собой подносы с тщательно просеянным песком или сухими травами. Всякому, кто платил им золотую монету, старики позволяли потрясти поднос, после чего разъясняли им значение получившихся узоров. Орадо очень хотелось знать свое будущее, а потому, он всегда с завистью смотрел на тех людей, способных заплатить уличным пророкам за предсказания судьбы, желающих узнать, чего следует остерегаться, чтобы избежать непоправимых бед. Впрочем, куда больше чем о своем будущем, юноша хотел знать о прошлом, - о тех временах, когда его отца – благородного мональе, нашли мертвым, на одной из улиц Пифона, ножом в груди, а мать добровольно подалась в монастырь, отдав единственного наследника древнего дворянского рода на попечение жрецам небесной заступницы. В приюте о причинах ее поступка молодому человеку никто не рассказывал. Сам же Орадо предполагал, что она попросту боялась. Боялась как за собственную жизнь, так и за жизнь своего ребенка.

«Она бросила меня! – неисчислимое количество раз говорил себе молодой человек. – Я ей оказался не нужен…»

Между тем, повозка ненадолго остановилась около каменного домика, принадлежащего кузнецу, давая возможность Вичену и его воспитанникам повнимательнее рассмотреть вещи, выставленные на продажу – мечи, наконечники стрел, подковы, цепи, упряжи и прочее, имеющее не малую цену. Здесь наставник завел недолгую беседу с рослым сыном кузнеца, стоявшего за прилавком. В конце разговора старик взял в руки один из превосходных кинжалов, чья деревянная рукоять была покрыта рисунками тончайшей работы, поинтересовался его ценой. Сделал он это скорее ради приличия, чем по какой-то иной причине. Денег в карманах наставника, как Орадо и предполагал, не оказалась, а потому Вичен с сожалением возвратил оружие на прилавок и приказал вознице двигаться дальше.

Ближе к концу площади, там же где располагались загоны для продаваемого скота, находились клети работорговцев. Их окружила толпа покупателей и обычных зевак, в то время как торговцы, поочередно выводя невольников на деревянный помост, подробно излагали историю каждого из них, давали пояснения относительно его особенностей и достоинств. Остальные несчастные - грязные, голодные, покрытые ссадинами от работы надсмотрщиков, сидели в клетках, словно диковинные звери, выставленные на обозрение. По большей части это были преступники, и осужденные за серьезные провинности несчастливцы, лишенные статуса вольного человека. Но удивило Орадо то, что среди выставленных на продажу рабов находились и пикты! Низкорослых, смуглых дикарей торговцы живым товаром держали на небольшом удалении от других закованных в цепи бедолаг. Молчаливые и хмурые жители лесов, каким-то образом умудрившиеся попасть в неволю, поглядывали на прохожих, наверняка раздумывая о том, как можно сбежать. Сидеть им в цепях предстояло еще долго. Все знали, что рабы из этих варваров получаются отвратительные.

- Их, скорее всего, купят жрецы, - произнес Стекшен. – Ни на что, кроме как для жертвоприношений они не годятся.

- Никто этих дерьмоедов не купит, - отозвался Вичен. – Посидят немного тут на потеху толпы. Потом подеста, как это водится в приграничных городках, прикажет обменять их у собратьев на звериные шкуры. Толстый Кти уже много лет наживается на таких бедолагах. Впрочем, пикты не остаются в долгу. Они безнаказанно воруют у горожан все, что плохо лежит. Эти, наверняка, приходили сюда за тем же…

- Почему подеста позволяет дикарям разбойничать? – поинтересовался Чаини. – Я бы на его месте, давно уже призвал легион, чтобы навести порядок и прогнать дикарей за перевал.

Стекшен рассмеялся.

- Это называется мирным сосуществованием, парень. Зачем воевать со зверолюдьми, если с ними можно торговать и получать хороший доход от взаимовыгодных сделок? К тому же, лучше пиктов разведчиков не сыскать во всем приграничье. Сам легат иногда использует их в качестве следопытов, как бы сильно он дикарей не презирал.

- Вы хотите сказать, что в десятом легионе служат дикари? – с удивлением спросил Орадо.

- Служат? Нет, парень… Зверолюди не знают, что такое преданность. Они приходят и уходят когда хотят. Зато под крылом Короны осевшие на берегах Гъелля варвары чувствуют себя относительно спокойно и не опасаются враждебных кочевых племен. Они всегда могут найти укрытие у стен канфордумов. В свою очередь, пришлые кочевники стараются не показываться на глаза легионерам, поскольку с ними никто не церемонится. В конце концов, мало ли что у них на уме? Вот так и живем…

- Мне казалось, что пикты – непримиримые наши враги.

- Так многие полагают. Но если бы мы убивали всякого низкорослого мерзавца, которого встречали на своем пути, то сейчас умывались бы кровью. Бывало, что я гонялся за пиктами по лесам, но гораздо чаще эти ублюдки гонялись за мной, желая украсить моей головой свои жилища. Приятного в такой беготне немного, честно говоря… Скажу тебе так, приятель: лучше сойтись в бою с тысячей химмелийских горцев, чем с сотней лесных мерзавцев. Хуже них могут быть только угрюмые подонки с отрогов Бен-Морга. С этими договориться нельзя, - Стекшен покачал головой. – За всю историю Короны никто и никогда не мог наладить с ними общение. А если киммерские кланы собираются в одну большую стаю и идут через перевал, то одиночный канфордум остановить такое нашествие не может. Они опустошают провинцию, доходя до самого Кацита, сжигая все на своем пути. Убереги боги нас от подобной напасти…

Вскоре торговая площадь осталась позади. Повозка пересекла несколько небольших кварталов, состоявших по большей части из невысоких деревянных строений, принадлежавших простолюдинам и, выехав из города, снова затряслась по проселочной дороге, сложенной из разных форм и размеров камней.

Теперь лошади двигались медленнее, чем прежде, быть может, потому, что им приходилось тянуть повозку на возвышенность, местами холмистую, заросшую хвойными деревьями. Странную форму имели здешние пригорки, глядя на которые Орадо не мог отделаться от мысли, будто в прежние века на их месте находилось что-то рукотворное. Юноша с любопытством рассматривал холмы, стараясь примечать каждую деталь, а один раз, наткнувшись взглядом на торчавшие из земли камни, покрытые мхами и плесенью, имевшие на удивление ровные углы, пожалел, что под рукой не имелось уголька и плохой бумажки. Рисовать молодой человек умел неплохо, но он никогда и не помышлял о том, чтобы овладеть ремеслом художника. Ему достаточно было просто набросать угольком схематичное изображение заинтересовавшего предмета на коре берёзы или относительно чистом листе пергамента, чтобы позже, в спокойной обстановке разглядывая корявый рисунок, вспоминать увиденное во всех подробностях.

Между тем, уже начало смеркаться и возничий зажег прикрепленный к фургону фонарь, чтобы подсветить дорогу.

- Уже почти приехали, - произнес он, обратившись к Чаини, выглянувшему из под полога парусины. – Вон, смотрите, - он указал рукоятью плети вперед, на возвышавшиеся над верхушками деревьев сторожевые башни. Канфордум казался огромным, однако Орадо предполагал, что он имел весьма скромные размеры, а причина, по которой пограничную крепость можно было увидеть отсюда, была проста: ее возвели на возвышенности.

Чаини весело ухнул и сразу же пересел на скамейку, располагающуюся возле козел. Орадо также не сдержался и подсел к передку, разглядывая дозорные башни.