Чёрные Лапы

И тогда ты понял, что ёлки в доме всё ещё нет, а Новый год уже послезавтра. Усмехнувшись, подумал, что отец из тебя так себе - ни подарков ещё не купил, ни ёлки. Подумал вслух, что надо бы в лес скататься - но Славка, рассмеявшись звонким голосом, обняла, сказала, что телефоны для того и изобрели, чтобы в лес больше не надо было кататься. Она достала смартфон, быстро посмотрела, где ближайшие ёлочные базары - и улыбка подугасла. Не было в деревнях базара, и в городке ближайшем не было, а может и во всей области даже. Слава наклонилась через плечо, хмыкнула - и сказала, что и без ёлки можно отпраздновать.

Тогда Нюрочка спросила: да как же так без ёлки - и посмотрела на него снизу, но так, будто бы сверху. “Кто же так делает, папа?” - спросила она строго. Без ёлки не празднуют.

И тогда Слава подхватила её на руки, рассмеялась и прижала к себе, и сказала, что папа много работал, и благодаря его работе они и купили этот дом, даже коттедж, как в Америке! И будут теперь работать из дома, потому что в городах все теперь чёрти чем занимаются. И не нужна им ёлка, и так отпразднуют! И дочка нахмурилась, и губы её дрогнули, готовясь сложиться в капризную, взрослую гримасу - но не сложились, дрогнули и рассыпались в звонком смехе. И тогда она повернулась к нему и сказала, что не надо ёлочки, я и так тебя люблю, папочка.

И тогда ты понял, что достанешь эту ёлку, чего бы тебе это ни стоило - именно потому, что Нюрочка согласилась праздновать без неё, согласилась на ненастоящий Новый Год. Будто бы она запустила руку в глубь своего сердечка маленького, зачерпнула там любви к папе - и щедро швырнула в послезавтрашний день, наполняя его запахами праздника и звуками веселья. Будто бы любовь к отцу - понятие бесконечное, всеобъемлющее и вечное. Только вот ты знал, что это неправда. Знал по себе, что если черпать быстрее, чем наполняется - то всё внутри опустеет раньше срока. И как-то полезешь ладошкой - а там только мягкие стены из сырого мяса, по которым царапнут твои же ногти, и тогда поймёшь, что отец твой подонок, избивающий мать, а ты на это смотрел и молчал. И сначала тебя оправдывало то, что тебе было пять, и что было семь, и что было восемь и одиннадцать. А потом ты вырастаешь, и тянешь с собой эти воспоминания - только уже оправдываться не получается, потому что тебе тридцать два, и что толку, что это было давно, если стыдно прямо сейчас.

Тогда ты сказал, что тебе надо позвонить, а сам вышел на крыльцо нового дома, подальше от их света и смеха, и стал смотреть на снег и на лес за забором, и тебе почему-то подумалось, что если ты вот сейчас выйдешь и пойдёшь к деревьям, а потом - всё дальше и дальше, и никогда не вернёшься - то им, здесь, будет без тебя лучше. Что-то внутри тебя уверенно твердило, что уходить надо прямо сейчас, когда всё хорошо, и никогда больше не возвращаться, потому что ты обязательно всё испортишь. Память услужливо подсунула тебе лица девушек, которых ты разочаровал и лицо матери, которая злилась на тебя за то, что ты слишком похож на отца, и лица сестёр, которые с тобой не разговаривают после того, как уехали с матерью, а ты остался с отцом, и теперь они думают, что вы с ним одинаковы.

Тогда на крыльцо вышла Славка и коснулась пальцами твоего плеча - и по его напряжённости сразу догадалась, что у тебя опять, и прижалась, и поцеловала в ухо, и сказала “пойдём внутрь, она без тебя не хочет Аанга смотреть”, и сразу всё встало на свои места, и ты покорно пошёл за ней, жалея в очередной раз, что нельзя взять этот её голос, да поместить к себе в башку, чтобы шепталось там вот такое обыденно-светлое, когда начинает казаться вдруг всякое… Вы зашли внутрь, дверь отсекла тьму, и ты, наконец, смог улыбнуться и выдохнуть.

Тогда Нюрка, не дожидаясь, пока родители усядутся на новый, пахнущий кожей диван, щёлкнула пультом, включая мультик - и вот она уже не здесь, а где-то далеко, и ты вместе с ней и лишь иногда смотришь на дверь, будто ожидая, что сейчас в неё войдут люди, которым можно входить куда угодно, и строго скажут, что нельзя тебе быть таким счастливым, бери-ка вещички и дуй на выход, к остальным ублюдкам. Но ты отогнал от себя эти мысли, ведь когда дочка ёрзает под боком и с аппетитом хрустит какой-то чипсовой гадостью, это сделать очень легко. Позже, ночью, когда жена прижалась к тебе и прошептала на ухо, что устала, но не настолько, чтобы просто заснуть, тебе тоже легко об этом не думать, тебе вообще тогда ни о чём думать не приходится, а просто чувствовать себя, её - и всё на этом. И лишь потом, когда ты уже засыпал - мысль эта вернулась к тебе, прошла по самой грани сонного восприятия, и ты будто разглядел её целиком и понял тут же всю и услышал, как она звучит: “Если у неё Новый Год ненастоящий будет, то и ты тогда отец ненастоящий получаешься”.

Тогда с утра встал гораздо раньше их. Думать, наконец, стало просто и легко - утро вечера мудренее. Ты взял топор - и кинул его в багажник, затем завёл машину и оставил её греться, а сам вылез на утренний мороз и стал смотреть на деревья за забором - высокие, тёмные сосны. Тебе было приятно думать, что они стояли здесь, наверное, задолго до тебя - и после ещё долго простоят. Вернувшись в дом, стоял и смотрел, как они спят - сначала на одну, потом на другую. Жена спала глубоко и ровно, светлые волосы разбежались по подушке кто куда, а отросшие корни предательски чернели, и ты наклонился и поцеловал её именно туда, потому что там она настоящая. Дочь ещё светлее - густые, кажущиеся немного влажными кудри, прямо, как у твоих сестёр в детстве. Ты боялся её разбудить, поэтому только поправил одеяло - и вдруг она схватила тебя за палец сквозь сон, заставив вздрогнуть от неожиданности. Постояв, аккуратно разогнул её по-необычному сильную хватку, вытащив палец из трогательно маленькой ладошки, хотя тебе совершенно не хотелось этого делать. Но ты давно понял, что быть отцом - это значит делать не только то, что хочется.

Тогда ты вышел на улицу, не видя уже, как начинает метаться Нюрочка в постели, и как зовёт она тебя полушёпотом и просит не уходить, а вернуться к ней, как маленькая ладошка бродит по одеялу с кроликами, не находя папиной руки, что ты унёс с собой, как дурак, вместо того, чтобы оставить её с ней.

Тогда ты сел в машину - и направился по дороге, в самых ещё рассветных сумерках. Объехав выступ леса, прибавил газу и полетел быстрее вдоль бесконечного, как тебе показалось, водохранилища. Увидев съезд к лесу, ты сбавил скорость, повернул - и вдруг увидел дом тёти Вари. Ты раньше был тут, и ты раньше его видел, но сейчас неожиданно вздрогнул, не узнав. Через мгновение ты понял, в чём проблема - в темноте светились жёлтым не только низкие окошки, но и вертикальный проём открытой на мороз двери. Ты остановился и вышел из машины, предчувствуя беду и вспоминая хрупкую, бледную и совершенно лысую девочку, которая досталась тёте Варе от рано ушедшей дочери, будто родовое проклятье. Ты постарался отогнать дурные мысли - но они отказались уходить, да и ты не был готов с ними бороться. Но где-то в глубине души ты понимал, что не просто так здесь оказался - ты должен был быть здесь и сейчас.

Тогда ты зашёл в дом - и тут же увидел её. Она сидела за столом, склонившись над тазом с красноватой водой, будто умывалась после побоев, вцепившись ногтями в платок на голове, на котором тоже были уже от пальцев красные пятна.

Тогда ты позвал её - и она вздрогнула, подняла голову - и посмотрела, прищурившись, не узнавая, а потом вдруг узнала и выдохнула разом, будто бы с укором: Неужели это ты!

И тогда твоя улыбка застыла, а слова застряли в горле. ты хотел спросить - в смысле неужели я, но почему-то боялся. Однако, тётя Варя быстро опомнилась, спохватилась и, вскочив на ноги, подвела к табурету и усадила. Сказала, что ночью девочке было плохо, очень плохо, но теперь стало лучше, и, будто бы, теперь даже всё хорошо. Спросила быстро - ты же за ёлкой собрался? И ты улыбнулся, кивнув, сказал, что хочешь порадовать Нюрку. Тогда она опять подняла голову в окровавленном платке - и посмотрела в лицо так, будто бы старалась что-то найти. Поводила глазами, а потом - отвернулась и что-то пробормотала. Ты переспросил. Она помолчала, будто набираясь сил - а затем сказала, что ехать надо сейчас по дороге до старого дуба, а там оставлять машину - и идти в лес по тропинке за ним, примерно шагов шестьсот или семьсот. Там стоит ёлка особенная, у неё иголки мягкие и не колятся. С царских времён стоит. Её сруби и вези домой, не останавливаясь, а дома поставь её прямо на пол - и прибей к полу большими гвоздями. Ты рассмеялся - кто ж так делает, однако тётя Варя сказала, что с этой ёлкой только так и делают, да ты и сам всё поймёшь. Ты начал расспрашивать, что за ёлка и как она называется, и достал телефон из кармана куртки - но тётя Варя вдруг крикнула злым голосом, что не до этого ей сейчас, и застонала вдруг девочка в соседней комнате, которой, видимо, опять от шума стало хуже, и ты сам встал и, засуетившись, выскочил на улицу, стыдясь чужого горя, будто своего.

Тогда ты увидел, что уж посветлело - и забрался опять в машину и поехал, и вскоре увидел тот дуб, и остановился, и вышел из двери на рыхлый, слоёный снег, и достал из багажника топор и трос, и нашёл ту тропинку, и даже не подумал, а почему она здесь такая нахоженная. Просто порадовался, что не придётся пробираться сквозь сугробы - и зашагал вглубь, считая про себя шаги. Дойдя до шестисот пятидесяти, оторвал глаза от тропинки - и увидел её невдалеке. Она стояла поодаль от всех, будто росла не в лесу, а самостоятельно и даже чуть-чуть всем назло. Лапы её были не обычными заунывно-параболическими, а спиральными, будто кто-то накрутил их, словно зелёные пряди - да так они и остались сжатыми пружинками, торчащими во все стороны.

Тогда ты сделал ещё шестнадцать шагов, протянул руку - и коснулся коры, показавшейся вдруг невообразимо тёплой. Ты даже посмотрел вверх - но на ветках лежал снег, а значит, тебе просто показалось. Обойдя дважды вокруг, ты вновь не удивился, что снега под ней так мало - густые ветки надёжно укрывали бугристую землю от снегопадов. Зато нашёл место, где лапы, будто веером, раскрываются в стороны, пропуская тебя к беззащитному стволу. Ты бросил трос на землю, покачал в руках топор, привыкая к тяжести - и к тебе вернулось, наконец, то самое, спокойно-рассудительное состояние, которое всегда накатывало на тебя, когда предстояло долго и обстоятельно работать руками. Удивительно быстро ты срубил дерево, и затем, отпрыгнув, стал наблюдать, как валится оно в снег - идеально ровно и почти без звука, будто всегда было к этому готово.

Тогда ты обхватываешь основание тросом, наматываешь трос на кулаки и, взрыкнув, тащишь ель до машины. Тащишь долго, по пути расстегнувшись, затем сняв шапку. Топор мешается за поясом, стучит по ляжкам, иногда упираясь в пах, но ты улыбаешься. Физический труд - это то, ради чего ты появился на свет. То единственное, что у тебя получалось, то единственное, чем можно было заниматься при отце и не бояться получить по шее. Будь твоя воля - ты бы только и занимался тем, что брал что-то тяжёлое, долго тащил и бросал потом к чьим-то ногам. Лишь бы их глаза потом смотрели на тебя с благодарностью и без осуждения. Как на настоящего, правильного и доброго человека. И ты всё идёшь и улыбаешься, думая, как удивится дочка, когда проснётся, и не замечаешь, как возвращаешься к машине.

Тогда ты совсем скидываешь куртку - и бросаешь её на переднее сидение, а топор кладёшь под ноги, на коврик. Достаёшь бутылку воды из бардачка - та замёрзла за ночь, но во время поездки часть сладкого льда растаяла, и теперь ты жадно припадаешь к этой ледяной сладости, и выпиваешь всё, что натаяло. Затем - идёшь к лежащему дереву, садишься рядом с ним так, как поучал тебя отец, хватаешься руками за ствол, затем, с помощью ног, приподнимаешь его повыше, и одним ловким движением ухаешь вниз, успев подсунуть плечо под тёплую кору падающего дерева. Вновь выпрямляешься, уже подключая спину, подтаскиваешь ель к машине, сгибаешься, будто кланяясь заднему бамперу, заводишь ладони за ствол, вцепляешься в мягкие ветки, несколько раз глубоко вздыхаешь, а затем одновременно тянешь руками, поднимаешь плечи и шагаешь к машине, направляя ёлку вперёд и вверх. Ствол бухает по железной раме багажника, принимающей на себя весь вес, и ты тут же выскакиваешь из-под дерева, сплёвываешь на снег, вытираешь рукавом пот - и заходишь уже с другой стороны. Теперь идёт уже легче. Ты затаскиваешь ёлку на крышу, накрепко привязываешь тросом - почему-то тебе всегда нравилось стоять на колесе и качаться вниз-вверх, слушая, как скрипит, натягиваясь, трос в твоих руках. Затем вновь достаёшь бутылку из бардачка - она уже почти полностью растаяла, пьёшь и, забравшись на водительское сидение, окончательно захлопываешь дверь.Ты - вновь ты, здесь и сейчас, немного уставший и довольный. Даже немного обидно, что всё оказалось так просто - ты бы хотел ещё недолго побыть в этом состоянии, но ещё больше тебе хочется побыть со своей семьёй.

И тогда, отъезжая от дуба, ты вдруг бросил взгляд в зеркало и нахмурился, заметив тёмную и будто влажную дорогу, уводящую в темноту. Будто бы не ёлку ты вытащил из леса, а рыбину какую. Тебе даже показалось, что дорога отдаёт кровавым отливом - но затем картинка в зеркале дёрнулась от ухаба, а когда вновь успокоилась - дуба уже на ней не было. Проезжая мимо дома тёти Вари, в котором уже не горел свет, ты включил радио, но там пели про какой-то другой Новый Год, городской и суматошный, и ты повернул ручку обратно до щелчка и дальше ехал в тишине, слушая только, как урчит двигатель и как вкусно скрипит под толстыми колёсами снег. Вскоре ты увидел свой коттедж, прибавил газу и затормозил у крыльца, подняв даже немного снежных брызг. Выйдя на улицу, ты ослабил с одной стороны трос - и выругался, когда с багажника наземь повалилась дохлая птичка. Ты тронул её мыском оранжевого ботинка, а затем, осматриваясь по сторонам, будто таясь, откинул птицу подальше в сторону.

И только тогда, посмотрев наверх, ты понял, как удивительно то, что на её ветках всё ещё лежит снег. Ты развязал трос, залез на колесо - и, зацепившись за ствол, стащил её с багажника, слыша, как стучат ветки по железным прутьям. Затем - несколько раз встряхнул дерево, но снег не падал. Присмотревшись, ты с удивлением заметил, что иголки на каждой лапе, будто тысячи маленьких пальчиков, сжались вокруг комков снега, и теперь так и застыли, заледенев на морозе. Ты попытался раскрыть одну из лап - но только сломал часть ветки и, выругавшись, отбросил её в сторону.

Тогда, решив, что просто подложишь под неё тряпки, ты потащил ёлку в дом. Безуспешно стараясь шагать тихо, протащил её в большую комнату с печью, порадовавшись, что здесь такие высокие потолки. Положив на пол, передохнул, затем сходил за молотком и гвоздями - двухсотками. Ты хотел тёплые полы, но пока что все деньги ушли на сам дом и участок, ремонт отложили на следующую осень - и сейчас это даже играло тебе на руку, ведь доски в конце лета всё равно придётся отрывать. Решив, что всё равно всех уже разбудил - ты установил ёлку на деревянный пол, и, придерживая ствол плечом, стал споро забивать гвозди. Забив четыре, ты вдруг увидел что-то, торчащее из-под ёлки. Протянув руку, приподнял это что-то с пола и вздрогнул. Это был белый, почти белоснежный локон волос. Ты подумал, что не заметил какую-то из Нюрочкиных кукол, поставил ёлку прямо на детскую игрушку. Потянул за локон - но тот был прижат стволом. Тогда навалился плечом с той стороны, где ещё не прибито, приподнял слегка с одного края, просунул пальцы - и вытянул весь локон наружу. Присмотревшись, охнул и выронил его на пол. Мазнул пальцами друг по другу, растирая красное.

Тогда только понял, что это кровь, и что только что держал в руках вырванный с кожей клок женских волос.

Тогда ты судорожно провёл пальцами по кофте, стирая с ладони красное. Вдруг стало тревожно. Ты позвал жену - но было тихо. Быстрым шагом прошёл к лестнице, забежал наверх, вошёл в спальню к дочери. Тихо и пусто, кровать аккуратно заправлена. Значит - уже встали. Ты заглянул к жене - и там никого. Наверное, поднялись, как только ты ушёл. Ты спустился вниз, зашёл на кухню. Чисто и убрано. Подошёл к плите, открыл крышку на кастрюле - внутри была нетронутая со вчера холодная каша. Наверное, они пошли на улицу не позавтракав, подумал ты. Но не поверил сам себе.

Тогда ты споро выпрыгнул на улицу, обошёл дом. В какой-то момент ты стал смотреть на снег, искать их следы. Но следов не было. Проклиная себя за тупость, ты вновь вернулся к крыльцу и посмотрел на снег рядом со ступенями. Были только твои следы, но ты мог затоптать всё, по чему прошёлся - у тебя огромные ноги, да ещё и в зимних ботинках. Ты почувствовал ненависть к своим глупым огромным ногам, но тут же хлопнул себя по лбу. Ведь телефон же! Достав его из куртки, ты набрал номер жены. Секунду ничего не происходило, а затем где-то в доме зазвонила трубка, и сразу же послышался женский вскрик.

Тогда ты побежал - раньше, чем успел обдумать, откуда доносился звук. Не отрывая от уха трубку, ты ворвался в дом, оглянулся. Не сверху, точно. Прошёлся по кухне. Прислушался. Снизу!

Тогда ты бросился под лестницу, распахнул дверь - и, стуча ботинками, спустился в подвал. Оглянулся. Темно, но откуда-то сверху слышались всхлипы, и мигал огонёк. Ты сделал несколько шагов к стене, не отрывая взгляд от темноты сверху, нащупал выключатель и повернул его.

И тогда ты увидел её, и больше уже ничего не было прежним. Славка висела рядом с электрической лампой, подвешенная на своих волосах, как на крепёжных тросах, а её лицо было всё тёмное от кровоподтёков. Кто-то сорвал натяжной потолок в этом месте, вырвал весь наполнитель, виднелись пыльные стропила, между которых застряла её шея. Затылок был крепко притянут к дереву, из которого выходили острые окончания гвоздей-двухсоток, разрезавшие кожу на лбу и за ушами. Кровь стекала по шее и потом по платью и, опустив взгляд, ты увидел, как она стекает с безвольной ноги, и бросился к этой ноге, и подхватил жену за колени - и приподнял.

Тогда она разлепила один глаз, и увидела тебя, и узнала. Она сказала имя дочери. А потом вздохнула и посмотрела вверх. Они её забрали, сказала она. И сейчас заберут меня. Кто забрал? - спросил ты, смотря по сторонам, ища, что бы такое подставить под её ноги, чтобы потом залезть вверх и распутать её, наконец. Лапы, - сказала Славка, а потом схватила тебя горячими пальцами за лицо и закричала, и ты тоже закричал, потому что гвозди со скрипом утянулись в потолок, сверху затрещало, заскрипело - и вслед за гвоздями потянулись и волосы. Ты приподнялся на цыпочках, стараясь как-то наклонить её голову так, чтобы это прекратилось, но это не прекратилось. Волосы на секунду замедлились, когда её лицо прижалось к дереву, а потом продолжили втягиваться с прежней скоростью - оставляя на голове большие красные пятна снятого скальпа. Ты кричал что-то снизу, не осмысленно, а дико и как можно громче, просто, чтобы не слышать, как кричит она. Наконец - она упала, и ты еле успел подхватить её голову за секунду до того, как она бы разбилась о пол. Руки заскользили по крови, и ты всхлипнул - это была не кожа, это были сплошные сосуды и скользь, и ты не знал, что делать. Она вдруг забилась, изогнулась, и ты подумал, что она умирает, и заплакал, но потом она открыла глаза. Славочка, Славочка, Славочка, зашептал ты. Ты бы хотел что-то спросить, но все слова исчезли, было только её имя и её образ, который ты пытался разглядеть в разбитом до мяса лице, залитом кровью с ободранного черепа.

Тогда она сказала: иди и найди её. Ты должен её найти. Найди её. Найди. А потом она замолчала и больше уже ничего не говорила, хотя ты, наконец, вспомнил слова и заговорил их все разом, почти не двигая приоткрытыми, сведёнными в скорбной судороге губами, из-за чего твоя слюна падала прямо ей на лицо - но ничего не мог поделать с этим, ничего опять не мог поделать. Ты смотрел на неё и что-то мычал, а потом звуки в тебе кончились, и ты только дышал и только смотрел. С каждой секундой, с которой ты рассматривал её обезображенное лицо, твоё нутро заливало что-то тёмное и густое. Наконец, твоё дыхание успокоилось. Голова прояснилась, вновь стало легко и свободно, будто всё решено, будто ничего уже больше никогда не будет. Ты вздохнул несколько раз - как перед долгой, утомительной работой - и оставил жену на полу, лишь накинув на лицо старую скатерть. Дыхание твоё окончательно выровнялось.

Тогда ты поднимаешься наверх, тяжело ступая по деревянным ступеням. Поднявшись, смотришь на то место, где стояла прибитая ёлка. Теперь там оттаивают в кучках снега мёртвые белки и птицы и даже ящерицы. Ты понимаешь, что ёлка разжала, наконец, лапы - разжала лишь для того, чтобы утащить ими твою дочь.

Тогда ты выходишь на улицу - и сразу видишь, что в лесу напротив образовалась тёмная просека. Присмотревшись, понимаешь, что это не просека - просто с части деревьев осыпался снег, будто что-то огромное прошло сквозь него - из самых глубин к твоему коттеджу. Тогда ты думаешь - а почему ты просто не пошёл в этот лес за полем и не срубил ёлку. В сосновом бору тоже растут ёлки. Зачем вообще надо было куда-то ехать?

Тогда ты вдруг вспоминаешь, почти бегом возвращаешься в комнату, ногой откидывая дохлых птиц, шаришь рукой по полу - и, наконец, находишь его. Намотав на палец - идёшь на улицу. Шагаешь к машине спокойно: размеренно, но широко. Заводишь и сразу трогаешься. Водохранилище пролетает слева, мажет бликами по глазам, сверкает на солнце, будто маня. Представляешь, как сворачиваешь влево, в озеро, как автомобиль с разгону ударяет в лёд, ломая его до самой воды. Почти чувствуешь холод внутри себя, в лёгких.

Тогда поворачиваешь направо и вскоре останавливаешься у знакомого дома. Выходишь, не закрыв дверь, поднимаешься на крыльцо, дёргаешь ручку. Заперто. Стучишь. Тихо. Тогда шагаешь назад - и бьёшь по двери ногой. Ещё раз. Внутри шорохи. Старый голос испуганно спрашивает, кто там. Это я, - говоришь. - Открывай. Она медлит, но всё-таки открывает.

Тогда - входишь внутрь, придвигаешься, хватаешь за новый, чистый платок - и срываешь его с головы старухи. Падают на плечи седые волосы, блестит бело-розовым свежий пластырь над ухом. Поднимаешь руку с намотанным на палец локоном к её волосам - и сравниваешь. Что-то, видимо, в твоём лице меняется.

Тогда она ударяется в рыдания. Говорит, что бедной девочке, её внучке, уже легче. Что у той вновь начали расти волосы. Что она улыбалась сегодня. Что она узнала об этой возможности из ледяных узоров в луже, куда пролилась кровь убитой курицы. Надо было спешить среди ночи в лес, вырвать клок волос, да не смывать кровь, пока не взойдёт солнце. Что сделала, как велено - и всё получилось. И что ей очень жаль, но таковы правила. Что не она их придумала, а она просто подчинилась. Жизнь за жизнь и ещё жизнь сверху - за услугу. Что другой бы и не подошёл, нужен был пришлый, что все местные знают легенду про ёлку с мягкими иголками. А ждать было больше нельзя - девочка не пережила бы зиму. И что ты можешь убивать её - но только не трогай внучку, не трогай мою девочку, не надо её будить, не надо её пугать.

Тогда смотришь по сторонам. Замечаешь стоящую на столе иконку, под которой, словно верующие на пасху, сгрудились коробки таблеток, висящий выше календарь, на котором несколько недель уже забывали отрывать листы. Испугавшись молчания, она вновь начинает говорить. Живи дальше, шепчет она. Ты ещё молодой. Ты сможешь многое теперь, когда пережил проклятие. После такого поднимаются. Тебе теперь ничего не будет страшно, тебя судьба теперь полюбит, а её, старуху беззубую, проклянёт. Таковы правила. Живи теперь вовсю и ничего не бойся.

Тогда смотришь на неё, и она замолкает и отшатывается, будто ты её ударил. Разве я чего-то сейчас боюсь? - спрашиваешь, и она, помедлив, качает головой. Разглядываешь её, старую испуганную женщину, и впервые не чувствуешь жалости. Заглянув в себя, понимаешь, что больше никого теперь не жалеешь.Что разучился вконец. Что больше не стыдно, и что изнутри, оттуда, где когда-то была любовь, лезет грубое, жестокое - и такое же как любовь бесконечное.

Тогда оборачиваешься и идёшь к двери. На выходе останавливаешься. “Оно там же, где было?” - спрашиваешь, и, дождавшись кивка, идёшь к машине. Быстро выруливаешь на дорогу, не отжимая педаль газа мчишься до дуба, останавливаешься и выходишь. Смотришь на след на снегу, уводящий в лес. В прошлый раз не показалось - это действительно выглядит, как кровь.

Тогда вытаскиваешь топор, достаёшь из-под сидения канистру и направляешься в лес, уже не считая шаги. Уже посчитал в памяти и всё понял, но не удивился. Она стоит там же - став ещё выше, ещё гуще и темней. Снега на ней теперь не осталось, а ветки распрямились и торчат вверх под острым углом, будто бы тянутся к слепящему небу. На стволе светится свежая зарубка, ниже которой на коре алеет ещё не успевшая свернуться кровь. Посмотрев ещё ниже, замечаешь то, что раньше не давали рассмотреть скрючившиеся лапы. Весь её ствол изрыт такими зарубками с потёками бурого и красного и алого и розового, отмечая людей, которые ходили сюда совершать тёмные свои сделки.

Тогда срываешь с канистры крышку и обходишь её вокруг, поливая бензином снег, но так, чтобы пламя не сразу добралось до ствола. Понимаешь, что это навредит отнюдь не дереву. Знаешь, что хочешь найти, знаешь, что здесь оно - чем бы оно ни было, скрывает вход в свои владения.

Тогда кидаешь пустую канистру в снег, а следом - и спичку. Вспыхивает огонь, снег начинает оседать, проваливается сам в себя и ещё глубже, ниже уровня земли. Через некоторое время оголяются чёрные, толстые корни, но потом они шевелятся - и теперь понимаешь, что это локти и икры и шеи и люди. Огонь угасает, оставив жидкую грязь, укрывавшую до поры яму с десятками скрюченных женских тел, чьи избитые, опухшие лица одинаково стылы, а заледеневшие волосы уходят строго вниз, в землю, будто корни у луковиц.

Тогда достаёшь из-за пояса топор, шагаешь ногой прямо в тела - и начинаешь раздвигать их, пытаясь найти корни дерева, чтобы отрубить их начисто. Тела начинают двигаться, веки приподнимаются, сверкают бельмами. Синие от кровоподтёков лица морщатся то ли в испуге, то ли в ярости, прячутся друг у друга в волосах. Сухие потрескавшиеся губы раздвигаются в стороны, чёрные зубы клацают на морозе, и слюна на них превращается в лёд.

Тогда, наконец, понимаешь, что это и есть её корни - и пускаешь в дело топор. Отрубаешь руки - и бросаешь в снег, но пальцы на них всё ещё шевелятся, стремясь приползти обратно. Бьёшь обухом по головам, раскалывая череп - но они всё ещё продолжают раскрывать губы. Рубишь волосы - но не можешь понять, где у них начало, а где конец. Наконец, удаётся отвалить крупную тушу в сторону - и под ней оказываются тела поменьше, не такие синюшные.

Тогда опускаешься на колени - и засовываешь руку по локоть в этот клубок стылых тел. Отталкиваешь, толкаешь и пробираешься вглубь, вытягиваешь ладонь, шаришь слепо там, внизу - и вдруг указательный палец крепко обхватывают маленькие, тёплые пальчики. И всё замирает, и тела прекращают копошиться в грязи, и лес больше не скрипит. Поднимаешь голову, зная, что, наконец, привлёк её внимание - и чувствуешь её нечеловеческий взгляд из чёрной густоты зелени.

И тогда спокойно рассказываешь ей, как вернёшься и разрубишь тётю Варю надвое, а с ней и её внучку. И что пойдёшь затем к другому дому, и там тоже всех зарубишь. И будешь так ходить, всё раскручивая и раскручивая такую кровавую спираль, пока в округе никого не останется, и пока тебя не остановят. И кто тогда здесь будет жить? И сколько десятков лет люди сюда не сунутся? Советуешь заглянуть внутрь тебя. Посмотреть, что там спрятано. Потому, что теперь тебе всё ясно, кто ты и зачем ты, и это уже не остановишь, и если ей нужны трупы и загубленные души - то ты дашь ей столько этого добра, что она до смерти обожрётся.

И тогда она отвечает - мягким вкрадчивым шёпотом мёртвой жены в твоей голове. Ты выслушиваешь цену и против воли улыбаешься. Затем - кладёшь в сторону топор, упираешься ногами - и тянешь руку из глубины тел. Там, где твоя кожа касается женских тел - она уже срослась с мертвечиной, и тянуть не очень удобно. Вновь взяв свободной рукой топор, пару раз ударяешь по предплечью вскользь, разрубая на нём кожу. Потом убираешь топор за пояс, вновь начинаешь тянуть - и теперь идёт уже повеселее. С руки лоскутами сползает кожа. Тёмные пальцы трупов оживают, они тянутся к тебе, щиплют за края ран, растягивают в стороны, тянут каждая к себе. От боли закладывает уши и нет возможности сглотнуть слюну, поэтому ты приоткрываешь рот, чтобы слюна выходила наружу - и тянешь вновь, на этот раз мощными рывками, отдающиеся белыми вспышками перед глазами. Когда показываютсямаленькие пальцы, твоя рука напоминает полураскрытый зонтик, в котором вместо спиц - длинные куски толстой, сочащейся кровью кожи.

Тогда засовываешь вторую руку - и рывком вытягиваешь Нюрочку наружу, прижимаешь к груди и, отвернувшись, шагаешь к дому тёти Вари, на этот раз не утруждая себя дорогой, а прямо через лес. Позади стонет, шипит, дёргает. Спину обжигает горячим, слышно, как трещит ткань свитера, разрываемая нечеловеческой волей. Ты шагаешь. В голове всё шепчет и шепчет жена: давай, милый, шагай. Не оборачивайся, нельзя. Просто шагай. Дёргает меж тем всё сильнее. Резануло ягодицу - и от неожиданности кричишь, даже всхлипываешь, но сразу же срываешься на смех. Новому тебе, настоящему тебе, всё теперь смешно. Шагаешь, ощущая, как сначала горячеет, а потом холодеет твоя спина. Когда выходишь из леса - малышка вдруг приходит в себя.

Тогда останавливаешься, сгибаешься над её ушком - и просишь пока не просыпаться. Говоришь, что она заболела, и надо немножко поспать. Ты целуешь её лобик - и она улыбается, продолжая сжимать твой палец, но тебе не становится хорошо, как прежде - просто чуть менее больно но, возможно, это холод пробирается в тело.

Тогда выпрямляешься - и вновь идёшь, слыша, как что-то постукивает за спиной, будто деревяшки. Вскоре показывается дом тёти Вари, и ты кричишь имя старой ведьмы. Она выбегает на крыльцо - испуганная, и, всхлипнув, прижимает ладони ко рту.

Тогда говоришь, что с этого момента - у неё две внучки. И не дай бог одна будет нелюбимая. Ты даёшь Нюрочку ей прямо в руки - и улыбаешься, видя ужас в глазах старухи. Сзади резко дёргает - и ты валишься на колени. Глядишь на старуху снизу - но как будто бы сверху. Спрашиваешь, слышит ли она стук? Это, говоришь ей, позвонки мои стучат. Обещаешь, что придёшь из леса вновь, если Нюрочка будет плакать по вине старухи. Объясняешь, что однажды ночью она услышит за окном стук позвонков, и прятаться уже будет поздно. Что придёшь и спросишь с неё за каждую слезинку. Потом вздыхаешь, замечая ,что изо рта почти не вырывается пар, смотришь в последний раз на дочку в руках старой ведьмы - и, наконец, оборачиваешься.

Тогда видишь себя всего, растянутого в сторону леса, жилами, мясом, полосками кожи и разноцветными кишками. Старуха сзади рыдает, увидев твою раскрытую спину, но тебе уже плевать. Ты говоришь, обращаясь к лесу - приведи меня к ней, и лес шумит, приходит в движение. В тот же момент всё растянутое дрожит, натягивается - и начинает вбираться обратно в темноту меж деревьев, волоча тебя по снегу, на котором остаётся широкий кровавый след. До конца смотришь на крыльцо, на котором всё так же стоит старуха, прижимая к себе спящую девочку - до тех пор, пока всё не заслоняют деревья. Вскоре оказываешься среди тел, которые отползают в стороны, позволяя неведомой силе утащить тебя как можно ближе к корням и, заёрзав, ты локтями раздвигаешь копошащиеся трупы, проникая ещё глубже в холодную грязь, озираешься, как пёс, почуявший хозяина - а потом замечаешь её, тянешься к ней, обрывая ненужные больше жилы - и, наконец, обнимаешь, прижимая её к себе.

Тогда она открывает глаза - и один из них, как и было обещано, всё ещё такой же живой и зелёный. Она спрашивает - Нюрочка ещё спит? Уверяешь, что спит и целуешь её в веко. Вокруг застывает грязь, в которой предстоит быть теперь всегда. Ты целуешь её в губы, в нос, в щёки, и она, наконец, слабо улыбается. Ты продолжаешь её целовать, безостановочно и быстро, стремясь, чтобы улыбка осталась на её лице до тех пор, пока оно не замёрзнет, потому что ты не согласен смотреть на неё вечно, если она не будет тебе улыбаться. Наконец, грязь окончательно затвердевает, лицо её покрывается наледью, и она замерзает с улыбкой, прижавшись к твоей груди. В этот момент чувствуешь, что всё. Что теперь уже - всё и навсегда, и лежишь и смотришь, как пропадают клубы твоего дыхания, оседая на её губах.

И тогда с небес начинает опускаться снег и падает прямо на твоё лицо, сначала одна снежинка, потом другая - потом десятки, сотни и тысячи.

Но ни одна не тает.