Чёрные тюльпаны

Светало. Лес стряхивал остатки сна. Слышались редкие птичьи голоса. Сначала осторожные и как будто удивленные, потом смелые и требовательные.

«Чивырк» - и тишина. Птичий голос разрезал воздух словно нож подтаявшее масло. Следом протяжное «чи-вы-рок» - невидимый певец разложил слово по слогам и смаковал каждую буковку. «Чи-вы-рок».

Катюша ступала по траве, стараясь не намочить ноги. Роса перекатывалась по сандалиям, щекотала голые пальчики. Пахло хвоей, белыми грибами и сырой землёй. Цветы расступались, склоняли головки-бутоны и кивали в знак приветствия. Или Катюше так казалось.

Она подставляла лицо робким солнечным лучам, щурилась и улыбалась. Слушала звуки леса, вдыхала ароматы смолы и разнотравья, покрывалась мурашками от ледяных поцелуев росы.

Рука сжимала корзинку из ивовых прутьев. Та была пустой. Веточки местами поистерлись, потемнели и всем своим видом выдавали преклонный возраст лукошка.

Катюша шла вглубь леса. Где-то там, на маленькой, скрытой от человеческих глаз полянке, посреди непроходимой чащи росли чудодейственные растения. Цветы, которые поставят на ноги её, Катюшину, маму.

«Смотри под ноги, - говорила знахарка. - Как увидишь мохнатые бутоны, чёрные как деготь, сразу рви. Показываются людям они всего раз в год, в день летнего солнцестояния. В лес иди утром, с первыми петухами. Проспишь, проворонишь - мать не спасёшь».

Катюша пошла. Наступала осторожно, приглядывалась: не придавила ли заветные цветы, не замяла ли? Оглядывалась назад - не пропустила ли, не просмотрела?

Пробиралась через заросли дикой малины, обдирала до крови золотистую как зрелый сыр кожу и даже не замечала этого. На руках бугрились ссадины, ладони кололи шипы терновника, за одежду цеплялись кусты и ветви. В горле пересохло. Нос щипало от пыльцы, щёки раскраснелись. А она всё шла и шла.

Внутренний голос, как чёрт из преисподней, нашёптывал: «Мать не спасти, поворачивай назад. Неужели ты веришь россказням полоумной старухи-знахарки? Не теряй время. Возвращайся». Катюша отмахивалась от него как от надоедливой мухи и продолжала путь.

Мышцы не слушались, руки кровоточили, ноги отекли и отяжелели от долгой ходьбы и напоминали две молочные бутылки. В глазах мелькали цветы – кусты - травы. И ни одного чёрного мохнатого бутона не встретила она.

День клонился к закату. Катюша понимала, что больше не может продвигаться дальше, пора возвращаться, иначе сгинет, пропадёт. Лес поглотит её. Ещё несколько метров, ещё пару шагов, и она сдастся, повернёт назад.

Собрав последние крупицы сил, Катюша раздвинула шипастый тёрн и протиснулась между веток. На лесной прогалине размером с детский батут росли совершенно черные, покрытые лёгким пушком, цветы. Словно агатовые бусы, рассыпались они по полянке. Катюша наклонилась, почти упала, и принялась рьяно рвать спасительные растения. Набив корзинку до верха, встала и, покачиваясь и прихрамывая, отправилась в обратный путь.

Ночью она не спала. Переступив порог дома, принялась за дело: обрывала смоляные головки цветов и бросала в кастрюльку. Добавляла то мед, то чеснок. Варево бурлило и источало смрадный запах, который пришёлся бы по вкусу разве что навозным мухам. Процедила и слила лекарство в стеклянную банку. Хорошенько закупорила, положила в сумку.

Вызвала такси и помчалась в больницу.

Палата пустовала. В нос ударил резкий запах хлорки, на полу просматривались влажные следы от недавно проведённой уборки. На маминой койке поменяли постельное белье, и только знакомая посуда на тумбочке говорила о том, что она не ошиблась палатой.

- Вы к Рязанцевой? - раздался голос за спиной.

- Да, - Катюша обернулась и увидела молоденькую медсестру в белом халате.

- Нет её больше. Соболезную.