Черный деготь Альцгеймера

Болезнь пришла не внезапно. Она не ворвалась в дом с криком. Она просочилась.

Сначала это были мелочи. Мать путала дни недели. Забывала выключить плиту. Оставляла воду открытой. Алекс списывал всё на возраст, усталость, стресс. Врач произнёс слово «Альцгеймер» спокойно, почти буднично, как будто речь шла о простуде. Объяснил про деградацию нейронных связей, про бляшки в межклеточном пространстве головного мозга, про постепенную утрату личности.

Шаг за шагом мать начала «теряться» внутри собственной квартиры. Она могла стоять в коридоре и спрашивать, где выход, хотя жила здесь почти всю свою жизнь. Иногда называла Алекса именем своего покойного мужа. Иногда — вовсе не узнавала его.

Самым страшным стало не потери памяти, а паузы.

Пустые, неподвижные паузы, когда она смотрела в одну точку и будто слушала что-то, чего не слышал никто другой.

Однажды Алекс проснулся ночью от странного звука, будто кто-то медленно водил мокрой тряпкой по полу. Он нашёл мать в гостиной. Она стояла босиком посреди комнаты. Губы двигались, но слов не было. Только влажное, липкое причмокивание.

Через неделю появились пятна. Сначала он решил, что это тень или грязь. Тёмные разводы на подушке, на воротнике ночной рубашки. Запах: тяжёлый, сладковатый, с металлической нотой.

Врач говорил о галлюцинациях, о ночной тревожности, о прогрессировании. Но врач не видел, как мать иногда замирала перед выключенной телевизионной панелью и улыбалась кому-то в отражении. Не видел, как её ногти начали темнеть, будто под ними скапливался чернильный осадок. Не слышал, как по ночам из её комнаты доносилось тихое бульканье.

Самое страшное, она стала оставлять «подарки».

Маленькие лужицы слюны на кухонном столе, но не обычной. Густой, чуть желтоватой, с чёрными прожилками, как будто в неё капнули чернил. Она складывала их в правильные круги, будто рисовала на столешнице циферблаты.

Когда она впервые назвала его «голодным», Алекс решил установить камеры.
Для безопасности. Для контроля. Для спокойствия.

Он ещё верил, что болезнь — это просто разрушение.

Он не допускал мысли, что в освободившемся пространстве может поселиться что-то другое.

03:15

Алекс сидел на кухне, глядя в экран планшета. На CAM 02, в гостиной, было тихо. Мать должна была спать в своей спальне, привязанная к кровати для её же безопасности, но датчик движения в зале внезапно ожил.

Сначала он подумал, что это помехи. Но потом из тени, за пределами досягаемости тусклого света лампы, вынырнуло оно.

Звук, донесшийся из динамика, заставил Алекса похолодеть. Это было влажное, тяжелое «шлеп-шлеп-хлюп». Так звучит сырой кусок мяса, который с силой бросают на кафель.

Существо на экране когда-то было его матерью. Но теперь её позвоночник выгнулся под неестественным углом, превращая её в подобие гигантского бледного паука. Кожа, истончившаяся до состояния папиросной бумаги, обтягивала кости так плотно, что казалось, они вот-вот прорвут её изнутри. Сквозь эту полупрозрачную плоть просвечивали вены, не синие, а угольно-черные, пульсирующие густой дрянью.

Она двигалась рывками. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом ломающихся суставов.

Самым мерзким была жидкость. Из её глазниц и широко распахнутого, беззубого рта непрерывным потоком лилась вязкая, черная субстанция. Она была похожа на отработанное машинное масло, смешанное с гнилой кровью. Эта жижа тянулась длинными, липкими нитями, соединяя её подбородок с ковром, оставляя за существом блестящий, зловонный след.

Алекс почувствовал, как к горлу подкатил ком тошноты. Он видел, как черные капли стекают по её седым волосам, превращая их в слипшиеся сосульки. Глаза, огромные, выпученные, лишенные зрачков, лихорадочно вращались, пока не замерли, уставившись прямо в объектив камеры.

Она знала, что он смотрит на неё.

В динамике раздался булькающий звук. Существо попыталось вдохнуть, и черная слизь в его горле запузырилась, издавая мерзкое лопающееся шипение. Это был не крик, а предсмертный хрип самой человечности.

Внезапно существо на экране сорвалось с места. Оно не побежало — оно метнулось вперед с невероятной скоростью, выбрасывая вперед свои длинные, узловатые пальцы. Последнее, что зафиксировала CAM 02 до того, как объектив залило черной жижей, — это раскрытая пасть, полная слизи и мелких, как иглы, зубов, выросших в три ряда.

В доме воцарилась тишина.

А затем, прямо за дверью кухни, в коридоре, раздалось знакомое: «Шлеп... хлюп... шлеп...»

В щель под дверью начала медленно затекать густая черная жидкость, пахнущая разрытой могилой и старым, прогорклым жиром. Она пузырилась, заполняя пространство, и вместе с ней в комнату просачивался звук — тихий, сводящий с ума шепот матери, пробивающийся сквозь клокочущую в горле слизь:

— Ал-е-е-кс... я... про-голо-да-лась...

Дверная ручка медленно повернулась вниз.

От автора

Вам, кто видит искусство в хаосе, я предлагаю этот темный гимн — нечестный, но бесконечно искренний.