Чёрный фарфор

Солнце било сквозь неплотно закрытые шторы, расползаясь жёлтым пятном на белоснежных обоях. Тошнило непереносимо. А в голове какой-то сбесившийся звонарь лупил в набат.

Перевернулся на левый бок, глянул на часы: без трёх минут девять. Восхитительно – первую пару я проспал. Сопромат. Сопромат вёл Адамович – редкая гнида, следит за посещаемостью лучше, чем за собственной причёской. Теперь придётся изрядно поплясать, чтоб закрыть экзамен.

Я не встал, а буквально сполз с дивана. Распрямился, хватаясь за всё подряд, и побрёл в кухню. На холодильник даже смотреть не хотелось, налил стакан воды, поднёс к губам и едва не сблевал. Отдёрнул руку и с отвращением выплеснул минералку в раковину.

Звездец! Приплыли. Даже пить не могу.

Этот кошмар начался примерно месяц назад. Тогда я ещё отличал день от ночи.

Институтская общага у нас не ахти, и родители расщедрились на съём однокомнатной хрущёвки у какой-то знакомой бабки. Удобно: до "инсты" две автобусных остановки.

Девушка жила этажом выше. Я в первый же вечер, с нею познакомился. Она была очень красивая, особенно поражала её кожа – белая, без единой капли загара, как у куклы из антикварной лавки, на которую страшно дышать. Нада Маркич. Семья Нады переехала к нам, кажется, из Сербии. Ещё в девяностых.

Я стоял и глазел на неё, как идиот. Втрескался, короче. Себе не наврёшь.

Трое суток мучился, искал предлог для встречи. В конце концов купил шоколадку и попёрся к ней безо всякого повода. Но, когда новая знакомая впустила меня в квартиру, – позабыл зачем пришёл. Все три окна отремонтированной на современный лад "хрущёбы" были заклеены чёрной тонировочной плёнкой. В жилище стоял полумрак, и я немедленно въехал мизинцем в тумбочку, не заметив её в сумерках. Она захихикала, прикрыв рот узкой ладошкой.

Отсмеявшись, мы разговорились. Оказалось, у Нады редкое заболевание – аллергия на солнечный свет. Пигментная ксеродерма, по научному. Ей назначали прорву дорогостоящих лекарств, мучили жёсткой диетой, но всё равно девушка была вынуждена прятаться от солнца.

И – конец. Это последнее, что я помню. Дальше – провал и чернота, как в погребе.

Очухался на следующее утро на собственном диване. Во рту – кошки гадили, башка трещит. В мыслях – каша. Попытался воскресить в памяти прошедший вечер – ничего. Ноль! Зыбкий туман, неясные образы и глаза. Карие, бездонные, беспокойные.

В тот день до учёбы я в конце концов доплёлся, но пары отсидел, точно в сомнамбулизме. На ТОЭ вообще уснул нафиг. И методы контурных токов по сию пору остались для меня загадкой. Веки разлепил уже после звонка, уткнувшись лицом в тетрадку. Правая щека и шея онемели. В голове – тот же мутный кисель. Лёха Фролов пихнул меня локтем в бок.

– Ты чего, Серый? Перебрал?

– Ага, – буркнул я. – Перебрал.

Лёха – нормальный пацан, но разговаривать ни с кем не хотелось.

– Братан, ты бледный какой-то, – не унимался Фролов. – Тут, похоже, не в похмелье дело. Иди домой, отоспись.

Я встал, собрал рюкзак и, не дожидаясь конца перемены, побрёл к выходу.

На улице моросил мелкий, противный дождь. Март, а холодно, как в феврале. Повернул к остановке. Шёл, пинал камушки и пытался собрать в кучу остатки мозгов. Из головы не лезла вчерашняя девушка Нада. Что, чёрт возьми, произошло? Я вырубился прямо у неё на пороге и она отволокла меня домой? Решил подняться и спросить. Извиниться, если напугал.

Но, оказавшись в родной однушке, снова влез в постель. Из меня точно последние силы выкачали. Мелькнула здравая идея, что неплохо было бы перекусить, и тут же погасла: от одной мысли о еде внутренности стянуло в тугой узел. Так и лежал без движения, разглядывая потолок.

А через пару часов вдруг встал. Вернее – подскочил. Словно марионетка, которую кукловод резко дёрнул за верёвочки. На одеревенелых, не своих ногах двинулся в коридор, вышел из квартиры и зашагал на второй этаж.

Забавно, но в ту минуту у меня начисто пропала критика собственных действий. Даже вопроса: какого беса я творю, не возникло. Я смотрел на свои руки, сжимающие перила, и не узнавал их. Чужие руки. Чужая лестница. Чужой подъезд с чужим запахом.

У распахнутой двери стояла Нада Маркич. Всё та же. Фарфоровая кожа, бледные дрожащие губы, глаза – две бездны, чёрные и жадные.

– Ты пришёл, – сказала она обречённо, но с какой-то пугающей нежностью. – Ты опять пришёл.

А потом настало утро. И всё, что было между этими двумя событиями начисто стёрлось из памяти.

Так миновал месяц. Днём я еле ползал по институту, а вечером впадал в гипнотический транс и с колотящимся у горла сердцем брёл к заветной квартире. Мне было страшно и больно признавать, но со временем я начал ждать вечеров. Как алкоголик, который знает, что спиртное для него – яд, и тем не менее тянется к бутылке.

Лунатизм вперемежку с утренней амнезией.

Теперь и дни стали превращаться в безумный винегрет событий. Я уже не мог сказать с уверенностью, что произошло вчера, а что – на прошлой неделе. Всё застил образ Нады Маркич с нежной улыбкой на губах.

Частенько звонили друзья, приглашали куда-нибудь сходить, я отнекивался. Иногда и вовсе не брал трубку. Когда последний раз ел – не помню. Но питаться нужно, иначе совсем лишусь сил.

Открыл холодильник и бездумно попялился на пустоту – там вообще ничего не было. Сколько же времени я не покупал продукты?

Хорошо бы глянуть на свою рожу, только отец, помогая с переездом, словно специально, расколотил единственное зеркало – в ванной. Я тогда здорово психанул, а батя отмахнулся: к счастью. Можно, конечно, сделать селфи, но… в задницу! Вряд ли я сейчас выгляжу, как Брэд Питт.

Солнце слепило. В последнее время я перестал любить его свет. Видимо, Нада Маркич заразила меня своей аллергией. "Аллергией" – три ха-ха!

Изнутри, откуда-то снизу живота начала подниматься вязкая злость. Она наполнила рот горькой слюной, застучала молотом в висках.

Да что за чёрт?! Неужели я иссякну в этом дурмане? Сдохну от истощения? Или… от потери крови?

Мысль сумасшедшая, вздорная. И совершенно логичная.

"Глупости. Быть этого не может. Фильм ужасов для безмозглых детей. И всё же…"

Посмотрел на свои ладони, они стали неестественно бледными. Почти как у неё. Кожа на пальцах натянулась.

Я яростно затряс головой, схватил телефон и, не глядя, набрал отца.

Гудки тянулись бесконечно.

"Ну же, пап, возьми трубку!"

– Сына! – раздался наконец его бодрый, чуть хрипловатый голос. – Рад слышать. Как дела? Почему не на учёбе?

– Пап! – Я сглотнул ком в горле. – Тут такое дело… Мне поговорить с тобой надо.

– Ну, говори, – легко отозвался он.

Я замялся. Как объяснить? Что я теряю сознание и хожу по ночам к девушке-аллергику? Что превратился в развалину за месяц?

– Понимаешь... Я словно не в себе. Каждую ночь... ну, не помню ничего. А утром встаю разбитый. И тянет меня к одной... К соседке. Будто это не я. Что-то со мной происходит. Что-то неправильное.

Я замолчал, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Удивления, тревоги, гневного рыка: "наркоман малолетний". Но в трубке повисла тишина. А когда отец заговорил снова, тон его был необычно мягким, точно в детстве, когда я просыпался от кошмара.

– Сынок, всё в порядке. Не переживай. Это просто... просто ты повзрослел.

Глаза полезли на лоб. Я застыл с телефоном у уха. Что за бред? Какое отношение "повзрослел" имеет к провалам в памяти и тошноте по утрам? Может, он… не понял?

– Пап, ты меня слышишь вообще?

– Сынок, мне сейчас некогда, – перебил он. – Давай чуть позже пообщаемся.

И отключился.

Телефон выскользнул из рук и упал на пол, а я стоял и смотрел, как в чёрном экране отражается люстра и потолок.

Зашибись! Кой-кому из моих знакомых предки дали пинка под зад, лишь тем стукнуло восемнадцать, мол, ты уже взрослый, но это – за гранью добра и зла. Прекрасно. В итоге я остался один на один… с чем?

Или с кем?

В мозгу уже пару дней крутилась статья, которую я прочёл несколько лет назад на известном ресурсе.

Шизофрения в чистом виде. Я несколько раз приказывал самому себе выбросить её из головы. Но не выбросил – не смог.

В статье неведомая девчонка жаловалась, что она вампир. Я, конечно, посмеялся, но споткнулся о две вещи. Во-первых, комментарии. Нет, большинство были в духе "прикольный рассказ" и "пиши исчо", а вот штук пять из общей массы выделялось. Их авторы на полном серьёзе поддерживали девушку и клялись, будто у них та же беда.

Во-вторых – последний абзац. Тягучий, пронзительный, совсем не похожий на шаблонные страшилки. Она писала, что ненавидит того, кем стала. Что каждое утро просыпается с мыслью: "Я монстр". Что чувствует себя чужой среди людей.

Не литературный приём – крик души живого человека.

Я принялся перебирать в уме подробности и сам себя одёрнул:

"Чем ты занят? Совсем сбрендил? Действительно решил, будто на свете существуют упыри? Крыша поехала?"

Только Нада была вполне реальной. Её кожа. Её глаза. Квартира, заклеенная чёрной плёнкой. И слова: "Снова пришёл". Она ждала меня. Знала, что приду.

А ещё есть факт: после каждого визита к ней я проваливаюсь во тьму. И просыпаюсь разбитый, обессиленный, с противным привкусом во рту. Стремительно теряю силы.

Я плюхнулся на стул, сжал виски пальцами. Потом плюнул, подобрал смартфон и, потратив минут пятнадцать, откопал в сети старый пост.

Продравшись через поток сознания авторши, где она то знала, то не знала, то помнила, то не помнила, нашёл полезную информацию. По словам девчонки, одни вампиры спокойно переносят солнечный свет, других он обжигает. Но все они после инициации, то есть первого убийства, перестают отражаться в зеркалах. Хлестать кровь каждого встречного и поперечного вурдалаки не могут. Жертва должна либо пригласить упыря к себе домой, либо сама притащиться в его жилище.

Тут меня малость перекосило.

"Какой же ты, Серёга, молодец! Попёрся с шоколадкой в гости к собственной погибели".

Я вздохнул и снова уткнулся в экран.

Самое страшное происходит, когда вампир влюбляется. Тогда он медленно, не спеша, как бы смакуя, "выпивает" несчастного возлюбленного. И всё, что оба при этом чувствуют, – дурманящая смесь отвращения, вожделения и страха. Итог для жертвы один – неутешительный. Через неделю, через месяц, через два втрескавшийся кровосос её укокошит.

Опять вернулась тошнота, перед глазами зарябило. Я рванул к входной двери, придвинул к ней вешалку, чемодан и тяжеленный стул, на котором у бабки стоял здоровенный горшок с фикусом. Через пару недель моего пребывания фикус завял – я забывал его поливать. Но стул и горшок остались.

Закончив, оглядел импровизированную баррикаду. И понял, что она бессмысленна. Под влиянием "вампирячьего" гипноза я просто-напросто растаскаю барахло по местам и спокойно убреду к этой… вурдалакше.

Тут нужно средство помощнее.

Решение пришло мгновенно. Будто не я его придумал. В коробке из-под обуви со всякой мелочёвкой должны лежать наручники – дурацкий подарок на восемнадцатилетие от старого школьного приятеля. Ключ – там же.

Побежал в зал. Минут двадцать искал коробку, которая, оказывается, лежала перед носом на секретере. Вытряхнул на пол содержимое. Выудил из некогда дорогого сердцу хлама "браслеты". Руки до того дрожали, что я лишь с пятого раза попал ключом в замочную скважину. Защёлкнул стальную дужку на левом запястье и лихорадочно оглядел квартиру.

Батарею отмёл сразу. Топить ещё не перестали, а получить ожог третьей степени в мои планы не входило. Деревянная мебель тоже не годилась, при известном старании створку шифоньера я смогу оторвать. В отчаянии я ещё раз осмотрелся: гардина, подоконник, стеллаж – всё слишком хлипкое.

Ни на что уже не рассчитывая, побрёл в кухню. Вошёл и хлопнул себя по лбу.

"Дурень! Духовка…"

Кухонная плита была добротной, и, главное, – металлической. Я распахнул духовой шкаф. Внутри стоял набор чёрного фарфора – мамин презент. Мать всегда тяготела к посуде тёмных оттенков. С фарфора никто не потрудился снять фабричную плёнку. Странно: из чего я всё это время ел? Переть из дома кучу глиняных черепков я счёл глупостью, прихватил только матушкин подарок.

Начхать! Пока не настал вечер, нужно действовать. Я проверил заряд телефона и одним движением застегнул второй "браслет" на дверце духовки. Отшвырнул ключ подальше. Расчёт был прост: сам я освободиться не сумею. Ночь побуду здесь, а утром позвоню родителям, пусть как хотят, так и забирают меня из этой богом проклятой хрущёвки с упырями.

Просидел до темна, ни о чём особо не думая, пока глаза не начали слипаться.

***

Солнце больно обжигало кожу, словно за окном не Земля, а Трисолярис. Я со стоном поднялся с пола. Первое, что увидел – на плите сиротливо лежали раскрытые наручники.

Как? Дьявол бы вас побрал! Как?!

Я заплакал. Всхлипывал, глотал слёзы, растирая лицо кулаком, точно сопляк-первоклашка.

Нечеловеческим усилием воли взял себя в руки. Зажмурился и принялся вспоминать. Стиснув зубы, старался воскресить в памяти хотя бы тень вчерашних событий. Вначале ничего не вышло, мысли путались. Но, наконец, неясные образы стали складываться в более-менее внятную картину.

Вот я остервенело раскидываю хлам у дверей. Вот бреду на второй этаж, держась за стену, пьяно спотыкаясь на каждой ступени. На пороге меня встречает Нада Маркич, сегодня особенно бледная.

– Любимый… – Она делает нетвёрдый шаг вперёд и падает ко мне в объятия.

Воспоминание оборвалось.

Я заметался по кухне, схватил тяжёлую скалку со стола и помчался в коридор.

Пойду… Пойду и разберусь с ней здесь и сейчас. Плевать! Пусть либо сожрёт меня сразу, либо… Не знаю! Что угодно, только бы этот кошмар закончился.

Входная дверь в квартиру Маркич была приоткрыта. Я нерешительно потянул её на себя.

Хозяйку нашёл тут же. Раскинув руки, она лежала у тумбочки, об которую я месяц назад стукнулся пальцем. На губах Нады застыла счастливая улыбка. Горящие глаза невидяще уставились в потолок. В лице ни кровинки. Ноги у меня подкосились, и я рухнул на колени рядом с девушкой. Взгляд сам собой уткнулся в её шею. На шее – две глубокие ранки с белёсыми обсосанными краями.

– Господи…

Я сидел и чувствовал, как тело леденеет изнутри. Спина покрылась холодным потом, а кирпичики фактов против моей воли принялись выстраиваться в стену. В непробиваемую стену ужаса между мною и всем остальным миром.

Нашлось объяснение и тому, почему я не помню, когда последний раз ел, и заводской упаковке на чёрной маминой посуде, и статье в интернете. И странному привкусу во рту по утрам.

Я зажмурился. Не мог больше смотреть на Наду. Бедная девчонка, такая красивая…

– Папа… – Не голос взрослого парня, почти мужчины: голос мальчишки, потерявшегося в чужом городе. – Поэтому ты разбил зеркало в ванной?