Чёрный лог

Пролог

Тридцать лет назад. Осень.

Женщина бежала через лес, прижимая к груди свёрток. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, раздирали кожу, но она не замечала боли. В ушах шумела кровь, заглушая всё, кроме одного — тяжёлого дыхания погони, которое становилось всё ближе. Треск сучьев за спиной звучал как удары сердца — слишком частые, слишком нечеловеческие.

Она споткнулась о корень, упала на колени в холодную грязь, но удержала ребёнка. Тот даже не пискнул — спал, убаюканный бегом, или, может, от страха притих. Женщина поднялась, ободранные ладони саднило, но некогда было смотреть. Вперёд. Только вперёд.

Лес вокруг стоял осенний, голый, чёрный. Голые берёзы белели в темноте, как скелеты. Листва под ногами шуршала так громко, что казалось, весь мир слышит, где она. Пахло прелой листвой, грибной сыростью и ещё чем-то горьким — запахом увядания, конца. Холод пробирал до костей, но пот заливал глаза. Она сбилась с тропы давно, может, час назад, может, два. Знала только одно: нужно увести его подальше от того места. От той избы. От того, что живёт в Чёрном Логу.

Бабка Агафья говорила: если сам отдашь страх — может, отпустит других. Тогда не понимала. Теперь поняла.

Впереди показалось старое дерево — огромный тополь, каких в этих лесах почти не осталось. Ствол в три обхвата, кора вся в глубоких морщинах, а у самого корня — тёмный провал дупла. Женщина рванула к нему, упала на колени, заглянула внутрь. Сухо. Темно. Достаточно, чтобы спрятать самое дорогое.

Она развернула свёрток. Мальчику было месяцев шесть, не больше. Он спал, смешно нахмурив бровки, и даже не просыпался. Тёмные ресницы вздрагивали — ему, наверное, снилось что-то хорошее. Домашнее. Тёплое. Женщина скинула с себя кофту — тонкую, вязаную, но ещё хранящую тепло тела — и закутала ребёнка, оставляя свободным только носик, чтобы дышал. Руки дрожали так сильно, что она едва могла управлять пальцами.

— Сиди тихо, — прошептала она, касаясь губами его лба. — Что бы ни случилось — не выходи. Слышишь? Не выходи, пока кто-то свой не позовёт. Я... я вернусь. Я обязательно вернусь.

Она всхлипнула, но сдержала слёзы. Нельзя плакать. Нельзя, чтобы он почувствовал её страх. Дети чувствуют такие вещи — даже сквозь сон, даже через кожу. Она гладила его по голове, запоминая каждую чёрточку: мягкие волосики, пухлые щёчки, крошечный носик. В памяти останется это лицо — на всю жизнь, которая сейчас, может быть, закончится.

— Я тебя люблю, — выдохнула она одними губами. — Больше всего на свете. Прости меня, сыночек. Прости, что не выращу. Прости, что оставляю. Но так ты будешь жить. Ты будешь жить.

Она заботливо прикрыла вход в дупло пучком сухой травы, чтобы не так заметно было. Потом сорвала с себя платок, повязала на ветку тополя — на удачу, как последнюю ниточку.

Встала. Сзади уже трещало совсем близко. Женщина глубоко вдохнула влажный, прелый воздух осени, обернулась на мгновение, чтобы запомнить это дерево, это место. В сумерках тополь казался огромным, как страж, как последний свидетель её жертвы.

И побежала дальше. Не в сторону села — туда нельзя, там люди, он найдёт. Туда, откуда пришла. К Чёрному Логу. Уводить. Заманивать. Жертвовать.

Ветки перестали хлестать, деревья расступились, и она выскочила на край оврага. Внизу, во мгле, стояла изба. Та самая. С почерневшими брёвнами, заколоченными окнами, покосившимся крыльцом. Но в одном окне горел свет — тусклый, жёлтый, манящий. Изба смотрела на неё, как зверь из норы, как вход в иной мир, откуда нет возврата.

Женщина остановилась на самом краю. Дальше бежать некуда. Она обернулась — погоня замерла в двух шагах, но не выходила из тени. Тьма клубилась между деревьями, принимая очертания — то человеческие, то звериные, то вовсе бесформенные, пульсирующие, дышащие. Из этой тьмы на неё смотрели глаза — два бледных огонька, холодных, немигающих.

Она подняла голову к небу. Сквозь голые ветви пробивались редкие звёзды, холодные, равнодушные. Вспомнилось лицо сына — крошечное, беззащитное, с этим смешным хмурым выражением. Вспомнилось, как он впервые улыбнулся ей, как тянул ручки, как пахло от него молоком и теплом. Она улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как сердце разрывается на части.

— Прости, сынок, — шепнула она одними губами. — Прости, что не вырастила. Прости, что оставляю. Но так ты будешь жить. Ты будешь жить.

Тьма шагнула вперёд, обволокла её, как туман, как холодная вода. Женщина не закричала. Только вздохнула — и исчезла, будто её и не было. Только на мгновение воздух дрогнул, исказился, пошёл рябью, словно мир сделал вдох и выдох, принимая жертву.

В ту же секунду крикуны, которые голосили всю ночь, разом замолкли. Тишина рухнула на лес такая плотная, что заложило уши. Даже ветер стих. Даже листья перестали шуршать. Даже звёзды, казалось, потускнели, словно и они боялись нарушить эту тишину.

И в этой тишине, где-то далеко, в дупле старого тополя, завозился, засопел проснувшийся младенец. Он почувствовал холод, открыл глаза, но ничего не увидел в темноте. Только пахло мамой — её кофта хранила родной запах, тёплый, знакомый, успокаивающий. Но самой мамы не было.

Он заплакал — тоненько, жалобно, как умеют плакать только брошенные дети. Плач разнёсся по лесу, отразился от деревьев, улетел в небо. Но никто не услышал его плача. Лес молчал. Тьма спала, насытившись.

Только старый тополь скрипнул ветвями, будто вздохнул. Только платок на ветке трепыхнулся от внезапного порыва ветра. Только где-то далеко, на краю Чёрного Лога, погас свет в окне избы.

А над лесом, над дуплом, над спящим младенцем поднимался рассвет — серый, осенний, безнадёжный. Первые лучи солнца пробились сквозь тучи, осветили верхушки деревьев, скользнули по стволу тополя, заглянули в дупло. Ребёнок затих, согретый первым теплом, и уснул, прижимая к себе мамину кофту.

Он выживет. Его найдут — через несколько часов, когда в лес придут грибники. Его заберут, вырастят, назовут Никитой. Он никогда не узнает матери, никогда не вспомнит этого дня. Но где-то в самой глубине души, в тёмном уголке памяти, останется этот запах — запах маминой кофты, запах жертвы, запах любви, которая сильнее страха.

А лес будет ждать. Чёрный Лог будет ждать. И через тридцать лет, когда мальчик вырастет и вернётся в эти края, тьма снова шевельнётся в своей норе, почуяв знакомый запах.

На краю оврага, на том самом месте, где исчезла женщина, сидел рыжий кот. Он смотрел в пустоту немигающими жёлтыми глазами, словно видел то, чего не видели другие. Посидел, поморгал и неторопливо потрусил прочь, растворяясь в утреннем тумане.

Глава 1. Весеннее обострение

Полгода спустя. Март.

Весна пришла в Тюхтетскую топь неожиданно — снег осел, почернел, с крыш закапало так часто, что казалось, будто всё село тихонько плачет.

Коля сидел на крыльце и смотрел, как сосулька тает, роняя капли в лужу. Каждый удар отзывался тревогой. Вроде бы всё хорошо: Пашка дома, мать улыбается. А на душе кошки скребут.

— Коль, пойдём на речку! — Пашка выскочил на крыльцо, натягивая куртку. — Там лёд трещит!

— Рано ещё.

— Ну Коль! Ты обещал, что мы будем вместе время проводить!

Коля вздохнул, поднялся. Пашка светился от радости, но то и дело бросал на брата проверяющие взгляды. Пустая кровать до сих пор снилась обоим.

— Ладно, пошли. Только куртку застегни.

Речка ещё спала подо льдом, но лёд уже посинел, вздулся. Они уселись на старом мосту, свесив ноги. Пашка ловил ртом капель, Коля краем глаза следил за лесом.

— Слышь, Коль, — вдруг сказал Пашка, и голос его изменился, стал отрешённым. — А она опять зовёт.

— Кто?

— Девочка в белом. Которая тогда снилась. Говорит: «Паша, иди сюда, я покажу тебе подснежники».

— Ты слышишь её сейчас?

Пашка моргнул, взгляд прояснился:

— Нет. Просто вспомнил. Она часто снится. Но я не боюсь. Она добрая. Грустная только.

Коля прижал брата к себе:

— Если снова позовёт — сразу скажи. Даже ночью буди.

— Да понял, — Пашка вывернулся. — Пусти, задушишь.

Они посидели ещё немного, но Коля уже не мог сидеть спокойно — всё поглядывал на лес, не мелькнёт ли там что-то белое.

В ту же минуту на другом конце села Лера сидела на кухне и смотрела на лампаду. Огонёк мерцал нервно, будто чего-то боялся. Лера прислушалась — вроде всё тихо, бабушка здорова. А лампада мерцала.

И вдруг она заметила: огонёк подрагивает в такт звукам. Тихим, далёким, что доносились со стороны леса. Будто кто-то пел — тоненько, жалобно.

Лера подошла к окну. Лес чернел на фоне серого неба. Лампада дрожала. Постояла минуту, вернулась на кухню. Огонёк постепенно успокаивался.

«Показалось», — подумала Лера. Но сама себе не поверила.

Стёпа не спал третью ночь. Компас в руках метался, как полгода назад, перед походом в Лог.

На рассвете он пошёл к лесу. Ноги вынесли на знакомую тропу. На опушке остановился — лес стоял тихий, голый, прозрачный. Ни звука.

Шагнул вперёд — резкая боль пронзила голову, сжала затылок. Отступил — боль отпустила. Снова шагнул — в глазах потемнело.

Выскочил обратно, согнулся. Кровь. Пальцы стали красными.

Никогда раньше у него не шла кровь из носа.

Он вытерся снегом, подождал. Компас в руке нагрелся — предупреждал.

— Значит, ты вернулся, — сказал Стёпа вслух.

Лес молчал. Стёпа развернулся и пошёл обратно — надо было рассказать ребятам.

Таня проснулась от того, что ей показалось: кто-то стоит в углу. Вскочила, включила свет — никого. Только фотографии на стенах.

Но на одной — той, где лес на закате, — появилось размытое пятно. Таня подошла ближе. Пятно напоминало человеческую фигуру. Голова, плечи, длинные тонкие руки. Стояла у того самого дерева, под которым они спускались в Лог.

Она сняла снимок со стены, поднесла к лампе. Пятно не исчезало. Фигура чуть наклонила голову, будто рассматривала что-то.

— Этого не может быть, — прошептала Таня.

Достала из-под кровати коробку со старыми снимками. Перебрала их один за другим. На многих, особенно тех, что сняты у леса, теперь проступали такие же фигуры. Мальчики и девочки, подростки и малыши. Они выглядывали из-за деревьев.

А на самой нижней фотографии, сделанной в тот день, когда они вышли из леса, на фоне разрушенной избы стояла девочка в белом платье. Чёткая, не размытая. Анюта. Она улыбалась и махала рукой.

Таня сидела на полу, окружённая снимками, и смотрела, как за окном разгорается рассвет.

Коля пришёл к Тане после школы. Она встретила его с красными глазами и стопкой фотографий.

— Смотри, — протянула снимки.

Коля посмотрел. Первый — лес, опушка. Второй — между стволов угадывается силуэт. Третий — фигура ближе, видно платье, босые ноги, длинные волосы.

— Анюта, — выдохнул он.

— Их много, — Таня разложила снимки в ряд. — Все тянутся к лесу.

— Надо собирать всех, — сказал Коля.

Вечером встретились у старого моста. Солнце село, река шумела — лёд тронулся.

Лера поставила лампаду на перила — огонёк метался. Стёпа показал компас — стрелка бешено вращалась. Потом достал платок с бурыми пятнами:

— Как только переступаю границу леса — кровь из носа. Будто не пускает.

Максим принёс дневник Игната. Открыл на закладке:

— Здесь на полях: «Когда снег тает, он просыпается. Он ищет тех, кто забыл свой страх. Весна — время голода. Берегите детей».

— Он проснулся, — сказал Стёпа. — И он голоден.

Ульяна сидела на перилах, болтая ногами. Новый заяц лежал на коленях. Она то и дело поворачивала голову к лесу.

— Ульяна? — позвала Лера.

Девочка слезла, подошла к краю моста, протянула руку к лесу:

— Там. Много. Они ждут. И он тоже ждёт. Тот, чьё имя нельзя говорить. Он проснулся.

Коля переглянулся со Стёпой:

— Надо идти к Агафье. Завтра с утра.

Они разошлись. Коля с Пашкой пошли домой. У крыльца Пашка остановился:

— Коль, а она сегодня опять звала. Днём. Я сидел, рисовал, а она позвала: «Паша, выйди на минутку». Я чуть не пошёл, а потом вспомнил, что ты говорил.

Коля присел перед братом:

— Молодец. Ты молодец.

— Она не злая, — добавил Пашка тихо. — Просто грустная. И одна.

— Всё равно. Ты теперь не один. У тебя я есть.

Ночью Коля долго не мог уснуть. В голове крутились фотографии, компас, лампада. Перед рассветом провалился в сон. Снилась девочка в белом — стояла на краю леса и манила. Рядом с ней — Пашка. И улыбался.

— Иди к нам, Коля, — звала девочка.

Коля проснулся в холодном поту. Вскочил, кинулся к кровати брата. Пашка спал, свернувшись калачиком.

Коля выдохнул, подошёл к окну. За окном занимался рассвет. Лес чернел на горизонте.

— Я не отдам, — прошептал он. — Слышишь? Никого не отдам.

Где-то в лесу закричала птица. Крикун. Коротко, будто предупредил.

В комнату ворвался Пашка:

— Вставай, соня, блины стынут! Мамка напекла!

Обычный утренний крик прогнал остатки ночного ужаса. Но осадок остался. И Коля знал: это только начало.

На краю села, на перилах старого моста, сидел рыжий кот. Посидел, зевнул и неторопливо потрусил к дому Коли — туда, где в окнах ещё горел свет.

Глава 2. Пропажа вещей

Несколько дней спустя

Первой пропала игрушка. Даша проснулась и не нашла в кроватке плюшевого зайца — нового, которого Карина заказала взамен старого.

— Зайка ушёл, — сказала Даша спокойно. — Сказал, что ему надо в лес. К другим зайкам.

Карина обыскала весь дом — зайца нигде не было.

Вечером у тёти Зои пропал платок. Старый, бабушкин, цветастый. Тётя Зоя клялась, что повесила на спинку стула перед сном, а утром стул был пуст. Окна закрыты, дверь заперта.

— Шаги слышала ночью, — сказала она соседкам. — Лёгкие, будто ребёнок ходит.

Через два дня у Нины Петровны пропала старая фотография из школьного архива — выпускники тридцатилетней давности на фоне клуба. Рамка пуста, стекло разбито.

У колодца бабки перешёптывались:

— Ночной вор завёлся. — Может, нечистый балуется. Весна — время глухое.

Коля узнал обо всём от Пашки. Тот примчался запыхавшийся:

— Коль, там у тёти Зои платок украли! У Даши зайка пропал! И в школе фотка! А у Даши на стекле отпечаток ладошки нашли — маленькой!

Коля нахмурился. Отпечаток детской ладони. Внутри похолодело.

Вечером собрались у Леры. Агафья чувствовала себя неважно, но передала через Леру: «Приглядывайтесь. Бабай через вещи к детям подбирается».

— В каждой вещи есть память, — сказал Максим, листая дневник. — Игнат писал, Бабай чует страх через такие вещи.

— Анюта, — вдруг тихо сказала Ульяна из угла. — Она к вещам ходит. К тем, где память. Хочет помнить. У неё своей памяти нет.

Все обернулись.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу. Она не злая. Грустная. Как Дашин зайка, который потерялся. Только её никто не ищет.

— Надо сходить к лесу, — Стёпа достал компас. — Проверить.

— Я с тобой, — Коля встал. — И я, — вызвалась Таня.

Пошли втроём. Солнце клонилось к закату.

На опушке остановились. Лес стоял тихий, прозрачный. Стёпа достал компас — стрелка дрожала, потом замерла, указывая в чащу. Компас нагрелся.

— Он там.

Коля шагнул вперёд — воздух сгустился, стало трудно дышать, закололо в висках.

— Стой, — Стёпа схватил его за руку. — Видишь?

Из-за деревьев, метрах в пятидесяти, кто-то смотрел. Два бледных огонька там, где должны быть глаза. Они горели ровно, не мигая, и от них веяло холодом.

Таня, не сговариваясь, подняла камеру. Вспышка полыхнула белым. На миг стало видно: девочка в белом, с длинными волосами, босая. Смотрела прямо на них — не с угрозой, а с удивлением и... надеждой.

А потом тьма качнулась, и девочка исчезла. Из леса начала выползать тьма — живая, густая, пульсирующая. В ней снова зажглись два огонька — уже не детские, холодные, голодные.

— Бабай! — выдохнула Таня.

— Назад!

Они побежали. Выскочили на поле, не останавливались, пока впереди не засветились огни села.

Коля обернулся. Лес стоял тихий. На опушке сидел рыжий кот. Посмотрел на них и потрусил обратно в лес — будто провожал.

Вернулись затемно. Лера ждала на крыльце с лампадой — огонёк метался.

— Видели? — спросила.

— Видели. И её, и его.

— Анюта там была, — добавила Таня. — Смотрела на нас... и не нападала. Просто смотрела. А потом пришёл Бабай.

Из темноты вынырнул кот Кузьма, подошёл к Тане, запрыгнул на колени. Таня погладила его — дрожь отпустила.

Вышла Агафья, закутанная в шаль:

— Рассказывайте.

Выслушала, долго молчала:

— Анюта между мирами застряла. Её тянет к живым, к памяти. А Бабай не отпускает. Она его часть, даже если не хочет.

— Можно её освободить?

— Можно. Но не нам. Только тому, кого она позовёт сама.

Кузьма на коленях у Тани поднял голову, посмотрел в сторону леса. Шерсть приподнялась, но он не зашипел — только смотрел.

— Провожает, — прошептала Ульяна. — Она ушла.

В доме зажгли свет, поставили чай. Сидели долго, молчали. Кот перебрался на лежанку у печки.

— Завтра, — сказал Стёпа. — Завтра идём к Агафье. Она обещала рассказать про того, кого Бабай не видит.

Коля поднялся:

— Я пойду. Пашка один.

Дома Пашка уже спал. Коля постоял над ним, поправил одеяло. На подоконнике сидел Кузьма. Коля вздрогнул — кот только что был у Агафьи.

Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Лес чернел вдалеке. На опушке мелькнуло белое — маленькая фигурка помахала рукой и растворилась в темноте.

— Спи, — прошептал Коля. — Завтра новый день.

Ночью ему снилась Анюта. Сидела на крыльце старой избы, плела венок из подснежников. Увидела Колю, улыбнулась:

— Я не злая. Я просто хочу, чтобы меня вспомнили. По-хорошему.

Коля хотел ответить, но проснулся. За окном светало. На подоконнике, свернувшись клубочком, спал рыжий кот.

Глава 3. Дневник открывает тайну

Максим не спал всю ночь. На рассвете нашёл в переплёте дневника спрятанные страницы — две, пожелтевшие, исписанные мелким почерком Игната и рисунками Анюты.

Позвонил Коле:

— Собирай всех. Я кое-что нашёл.

Через час сидели в доме у Леры. Агафья ещё спала. Кот Кузьма дремал на подоконнике.

Максим разложил листки:

— Слушайте. Игнат пишет: «Третий год Хранителем. Бабай сыт, но беспокоен. Чует, что я слабею». И дальше: «Нашёл способ его ослабить. Если есть тот, кого он не видит — защищённый не страхом, а любовью. Материнской особенно. Если кто-то отдаст себя добровольно, заслонив ребёнка — дитя станет невидимым для него навсегда».

— Невидимый, — повторила Лера.

— Ещё: «Сегодня Анюта нарисовала дерево. Сказала: там малыш спит. Я пошёл, нашёл следы. Женщина прятала ребёнка, а сама ушла в Лог. Бабай взял её. Ребёнок жив. Я спрятал его у староверов. Пусть растёт невидимым. Может, когда-нибудь спасёт других».

— Женщина из пролога, — сказала Таня. — Она отдала себя, а ребёнка спрятала.

— И этот ребёнок теперь взрослый, — подхватил Стёпа. — И он где-то здесь.

— Бабушка рассказывала... — Лера побледнела. — У неё была подруга Наташа. Пропала много лет назад. У неё остался сын. Совсем маленький. Его бабушка вырастила. Он сейчас в селе.

— Кто? — спросил Коля.

— Никита, — раздался голос из двери.

Все обернулись. На пороге стояла Агафья, бледная, но с твёрдым взглядом.

— Его мать — Наташа. Я помню, как бабка привезла его младенцем. Сказала, дочь утонула. А теперь понимаю — не утонула. Жертву принесла.

Она подошла к комоду, достала свёрток:

— Это Наташино. Отдай сыну, когда вырастет.

Лера развернула — крестик на цепочке и старая фотография. На ней молодая женщина с младенцем на руках. Та самая, из пролога. Улыбалась.

— Красивая, — прошептала Лера.

— Значит, он — тот самый невидимый, — сказал Коля. — Кого Бабай не видит.

— Не охотится, не видит, — поправила Агафья. — Но чует. Чует, что рядом тот, кто пахнет жертвой, любовью. И это его бесит. Он захочет уничтожить.

— Что делать?

— Идти к Никите. Рассказать правду.

Агафья посмотрела в окно, где солнце клонилось к закату:

— Завтра на рассвете. А сейчас идите по домам.

Начали расходиться. Коля задержался в дверях:

— Агафья, вы не боитесь?

Старуха усмехнулась:

— Боюсь, милый. Каждый день. Но страх — не стыдно. Стыдно, когда из-за страха перестаёшь делать то, что должен.

Коля вышел. На крыльце дома Агафьи стояла девочка в белом. Анюта. Смотрела на него и улыбалась — грустно. Рядом сидел рыжий кот.

Коля зажмурился — никого. Только кот шёл по улице к его дому.

Дома Пашка спал. Коля подошёл к окну. Лес чернел вдалеке. На опушке горел огонёк — тусклый, жёлтый, знакомый. Моргнул — и погас.

— Завтра, — прошептал Коля. — Завтра всё решим.

Лёг, закрыл глаза. Снилась Анюта — сидела на крыльце избы, плела венок из подснежников. Увидела Колю, улыбнулась:

— Не бойся. Я помогу.

Коля проснулся. За окном светало. На подоконнике, свернувшись, спал рыжий кот.

На другом конце села Никита-младший сидел на подоконнике. Только что проснулся — опять снилась женщина в белом платке, с печальными глазами. Звала куда-то.

В дверь постучали.

Бабушка пошла открывать. На пороге стояла компания ребят. Впереди — парень лет четырнадцати.

— Нам нужен Никита. Это очень важно.

Никита подошёл, выглянул из-за бабушкиного плеча:

— Я Никита. Чего надо?

Парень — Коля — посмотрел ему в глаза:

— Мы знаем, кто твоя мать. И что с ней случилось на самом деле. Надо поговорить.

Никита почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз.

— Заходите, — сказал он.

И они вошли.

Глава 4. Новенькие

На следующее утро

Солнце только поднялось над Тюхтетской топью, разгоняя серый утренний туман, когда по главной улице села пропылил старенький автобус из райцентра. Он остановился у магазина, выпустив двоих пассажиров, и укатил дальше, оставив за собой облачко выхлопного газа и запах солярки, смешанный с весенней сыростью.

Первый пассажир — парень лет пятнадцати, высокий, худой, в очках с толстыми линзами и модной городской куртке — растерянно оглядывался по сторонам, вертя в руках заляпанный телефон. Он поднимал его то так, то эдак, пытаясь поймать сигнал, но экран упорно показывал «Нет сети».

— Ну и глушь, — пробормотал он себе под нос. — Связи нет, интернета нет. Как тут люди вообще выживают?

Он сделал несколько шагов, споткнулся о корягу, выругался сквозь зубы и поправил сползающий с плеча тяжёлый рюкзак. Куртка, купленная в столичном молле, смотрелась здесь дико — яркое пятно среди серых деревенских заборов и почерневших сугробов.

Второй пассажир — мальчишка лет десяти, в растёганной куртке, из-под которой виднелась клетчатая рубашка, и кепке козырьком назад — вышел следом, лениво огляделся и сплюнул на землю.

— Тоже мне, столица, — хмыкнул он, разглядывая покосившиеся дома и разбитую дорогу. — Дыра дырой. И чё я сюда припёрся?

— Ты вообще кто? — обернулся к нему старший, с интересом разглядывая местного «коллегу». — Чего плюёшься под ноги? Здесь люди ходят.

— А тебе какое дело, очкарик? — огрызнулся младший, набычившись. — Дорога общая, хочу — плюю.

— Между прочим, я здесь жить буду. И мне не нравится, когда под ноги плюют. Это негигиенично и вообще...

— Ой, заткнись, — перебил младший и, демонстративно сплюнув ещё раз, развернулся и зашагал в сторону леса.

— Эй, а имя у тебя есть? — крикнул старший вдогонку.

— Никита, — бросил тот через плечо, не оборачиваясь.

— И я Никита, — растерянно сказал старший, но младший его уже не слышал.

Так в Тюхтетской топи в один день появились сразу два Никиты. Один — городской, скептичный, с вечно зависающим телефоном и кучей вопросов. Другой — местный, колючий, с вечно набыченным взглядом и кучей проблем за плечами. Им предстояло пересечься снова, хотя пока они об этом даже не догадывались.

Коля узнал о новых жителях от Пашки. Тот примчался с улицы запыхавшийся, с горящими от возбуждения глазами, влетел в комнату и затараторил, размахивая руками:

— Коль, там новые! Двое! Один большой, в очках, как дятел, идёт и в телефон тыкает, а связи нет, прикинь! А другой мелкий, в кепке, злой такой, он на наших мальчишек зарычал, когда они на него пялиться начали! Говорят, они оба Никиты!

— Как оба? — не понял Коля, отрываясь от книги. — Два человека с одним именем?

— Ну да! — Пашка даже подпрыгивал от нетерпения. — Один Никита старший, другой Никита младший! Младший — он тот самый, про которого вы вчера говорили! Точно! Он у бабки своей живёт, у леса. А старший — у участкового, у Фёдора Ильича. Сын, что ли? Приёмный? Я не понял.

Коля присвистнул и отложил книгу. Вот оно как. Значит, тот самый Никита, которого они искали, уже здесь. И второй, городской, тоже Никита. Совпадение? Вряд ли. В таких местах случайностей не бывает.

— Пойдём, — сказал он, натягивая куртку. — Надо на них посмотреть. И заодно познакомиться.

Никита-старший тем временем уже добрался до дома Фёдора Ильича. Участковый встретил его на крыльце — хмурый, с сединой в волосах, но с тёплыми, усталыми глазами.

— Приехал, — сказал он, оглядывая сына с ног до головы. — Совсем городской стал. Худой какой. Кормят там хоть?

— Пап, ну я нормальный, — Никита скинул рюкзак на крыльцо и уселся рядом. — Ты просил приехать — я приехал. Чего случилось? Зачем так срочно?

Фёдор Ильич замялся, достал папиросу, закурил, пуская дым в серое утреннее небо.

— Потом расскажу, — сказал он уклончиво. — Иди пока располагайся. Вечером поговорим. Дай время собраться с мыслями.

— Опять темнишь, — вздохнул Никита. — Ладно, как скажешь.

Он прошёл в дом, огляделся. Всё то же: старая мебель, запах дерева и табака, фотографии на стенах — он сам маленький, мама, отец ещё молодой. Он вырос здесь, но город уже успел отучить его от этой простоты, от этого запаха, от этой тишины. Сейчас всё казалось почти чужим, будто из другой жизни.

— Скукотища, — вздохнул он и снова достал телефон. Связи по-прежнему не было.

Никита-младший добрался до дома бабушки без приключений. Бабка встретила его у калитки — маленькая, сухонькая, в вечном тёмном платке, с руками, вечно пахнущими тестом и травами. Увидев внука, всплеснула руками и кинулась обнимать.

— Приехал, касатик, — прижала его к себе, и он почувствовал, как родной запах — пирогов, сушёной мяты и старости — накрывает его с головой. — Исхудал-то как. Кормят там, в городе? Небось одними макаронами?

— Нормально кормят, — буркнул Никита, высвобождаясь из объятий, но не сильно — бабушку он любил, хоть и не показывал этого. — Баб, отстань, я не маленький.

— Ох, Никита, Никита, — покачала головой бабка, разглядывая его с материнской тревогой. — Всё такой же колючий, как ёрш. Ну ничего, бабушкины пирожки быстро колючки убирают. Проходи, я напекла.

Никита прошёл в дом, бросил рюкзак на пол и плюхнулся на лавку у окна. Бабка суетилась у печи, ставила на стол тарелки, наливала молоко. От плиты шло тепло, пахло сдобой и уютом.

— Ты это... — начал он, помявшись и глядя в окно. — Тут вчера какие-то приходили? Мне мальчишки на улице сказали.

Бабка замерла на мгновение, потом продолжила резать хлеб, старательно глядя в стол.

— Приходили, — ответила она ровно, но Никита уловил в голосе дрожь. — Ребята местные. Человек семь. Спрашивали про тебя.

— Чего им надо?

— Не знаю, Никита. Говорят, поговорить хотели. Про маму твою.

Никита напрягся, вцепился пальцами в край стола.

— А чего не дождались?

— Сказали, завтра придут. Сегодня, значит. Скоро, наверное, будут.

Никита нахмурился, глядя в окно. Что-то здесь было не так. Бабка явно не договаривала, прятала глаза, и это было на неё не похоже. Она всегда говорила прямо, даже если правда была горькой.

— Баб, — спросил он тихо. — А что с мамой на самом деле случилось? Ты мне не всё рассказывала, да?

Бабушка долго молчала, теребя край платка. Потом вздохнула так тяжело, будто мешок с камнями подняла.

— Не всё, внучек. Не всё. Но скоро узнаешь. Они расскажут. Я уж старая, мне слова трудно подбирать. А они молодые, они смогут.

Никита хотел спросить ещё, но в дверь постучали. Резко, настойчиво, три раза.

Он вскочил, подошёл к двери, распахнул. На пороге стояла целая компания — человек семь, разного возраста, и все смотрели на него с таким выражением, будто он инопланетянин или привидение. Впереди — парень лет четырнадцати, с твёрдым взглядом и решительным лицом.

— Никита? — спросил он.

— Ну я. А вы кто?

— Меня Коля зовут, — парень шагнул вперёд. — А это Лера, Стёпа, Таня, Максим, Ульяна... Мы свои. Нам надо поговорить. Очень важное дело.

Никита посторонился, пропуская их в дом. Сердце колотилось где-то в горле. Эти люди что-то знали. Что-то про маму.

Они расселись кто на лавки, кто на табуретки. В доме сразу стало тесно, но как-то по-своему уютно. Рыжий кот, неизвестно как оказавшийся на крыльце, проскользнул следом и устроился на печи, наблюдая за происходящим жёлтыми глазами.

— Мы знаем, кто твоя мать, — начала Лера тихо, но твёрдо. Она сидела напротив Никиты, прижимая к груди лампаду, и огонёк в ней горел ровно, но чуть вздрагивал. — И знаем, что с ней случилось на самом деле.

Никита вскочил, сжал кулаки, готовый вышвырнуть всех вон.

— Не трогайте мою мать! — крикнул он. — Она умерла, ясно? Утонула в болоте! И нечего...

— Она не утонула, — перебила Лера, и голос её прозвучал так спокойно и печально, что Никита замер. — Она погибла. Спасая тебя.

В комнате повисла тишина. Слова ударили больнее, чем кулак. Никита смотрел на Леру и не мог вымолвить ни слова.

— Мы пришли не пугать тебя, — сказал Коля, подходя ближе. — И не осуждать. Мы хотим, чтобы ты знал правду. Ты имеешь на неё право.

Из-за печи вышла бабушка. Она была бледная, но держалась прямо.

— Слушай их, внучек, — сказала она тихо. — Они правду говорят. Я молчала тридцать лет. Хватит.

Никита медленно опустился на лавку. Лера положила на стол старую фотографию — пожелтевшую, с загнутыми краями. На ней молодая женщина с младенцем на руках улыбалась в объектив.

Никита взял фотографию дрожащими пальцами. Женщина смотрела на него — теми же глазами, что и во сне. Его мать. Он видел её только на одной старой карточке, которую бабушка прятала в комоде, но там она была другая — усталая, печальная. А здесь — счастливая.

— Откуда? — выдохнул он.

— Агафья дала, — ответила Лера. — Моя бабушка. Она хранила это тридцать лет, чтобы отдать тебе. Твоя мать, Наташа, была её подругой.

— Мою мать звали Наташа, — машинально сказал Никита. — Бабушка говорила.

— Да. И она не утонула в болоте, — Коля сел рядом, заглянул в глаза. — Она пошла в лес, чтобы спасти тебя. От того, что там живёт. От Бабая.

Никита хотел рассмеяться, сказать, что это бред, сказки для маленьких, но почему-то не смог. Слишком серьёзно смотрели на него эти ребята. Слишком много боли было в их глазах.

— Бабай? — переспросил он хрипло. — Это который детей пугает? Которым нас в детстве стращали?

— Не просто пугает, — ответил Стёпа, до этого молча сидевший в углу. — Забирает. Тех, кто сильно боится. Твоя мать знала это. Она увела его от тебя, спрятала в дупле старого тополя, а сама ушла в Лог. Отдала себя, чтобы ты жил.

— И с тех пор ты невидим для него, — добавил Максим, раскрывая дневник Игната. — Он тебя не видит. И не может тронуть. В дневнике лесника это описано. Если мать жертвует собой, дитя становится невидимым для Бабая. Навсегда.

Никита молчал, глядя на фотографию. Бабушка в углу плакала, утирая слёзы платком. Кот спрыгнул с печи, подошёл к Никите и потёрся о его ноги, будто хотел поддержать.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил он глухо. — Что я должен делать?

— Ничего, — Коля положил руку ему на плечо. — Пока ничего. Мы просто хотели, чтобы ты знал. И чтобы ты был осторожен. Бабай ищет тебя. Через сны, через вещи, через память. Он будет пытаться добраться.

— А вы? — Никита поднял глаза. — Вы кто такие, чтобы мне помогать?

— Мы те, кто уже ходил в Лог, — сказала Таня. — Мы видели его. И мы знаем, как с ним бороться. Теперь мы вместе.

— Вместе? — переспросил Никита, и в голосе его прозвучало недоверие. — С чего бы? Я вас первый раз вижу.

— С того, что ты — ключ, — ответил Стёпа. — Ты единственный, кто может подойти к нему незаметно. Если придёт время, ты нам понадобишься. А мы тебе. Так и работает семья.

— Какая семья? — усмехнулся Никита. — У меня нет семьи. Только бабка.

— Теперь будет, — сказала Лера и улыбнулась. — Если захочешь.

Никита долго молчал, глядя то на фотографию, то на ребят. Потом убрал снимок в карман, рядом с письмом, которое бабушка отдаст ему позже, и кивнул.

— Ладно. Я понял. Спасибо, что сказали.

Они начали прощаться. У крыльца их ждал рыжий кот. Он сидел на перилах и смотрел на Никиту всё теми же странными, понимающими глазами.

— Это ваш? — спросил Никита.

— Наш, — улыбнулась Таня. — Общий. Его Кузьма зовут.

Кот спрыгнул и потрусил за ребятами, но на полпути обернулся, посмотрел на Никиту и мурлыкнул — будто сказал: «Держись, я рядом».

Никита стоял на крыльце и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. В кармане лежала фотография матери, и в груди разливалось странное тепло — будто она и правда была рядом.

Вечером Никита-старший сидел на крыльце с отцом. Фёдор Ильич курил, пуская дым в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Пап, — спросил Никита, глядя на огонёк папиросы. — А что тут происходит на самом деле? Ты меня не просто так вызвал, да?

Фёдор Ильич долго молчал, потом ответил:

— Не всё в этой жизни объясняется наукой, сын. Иногда стоит верить и тому, чего не видишь.

— Ты серьёзно? — Никита уставился на отца. — Ты про духов, что ли?

— Про них, — вздохнул участковый. — Ты пока просто будь рядом. Держись этих ребят, что по селу ходят. Коли, Стёпы и других. Они хорошие. И если что — помогут.

— Каких ребят? — не понял Никита. — Я никого не знаю.

— Узнаешь. Завтра же и узнаешь.

Никита хотел спросить ещё, но отец поднялся, потушил папиросу о перила и ушёл в дом, оставив его одного.

Ночь опустилась на село тихая и тёмная. Где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая. Никита-младший лежал в кровати, сжимая в руке фотографию матери. Сон не шёл. В голове крутились слова, лица, странные взгляды. Он всё думал о том, что сказали эти ребята. О Бабае, о жертве, о том, что он «невидим».

— Мама, — прошептал он в темноту. — Это правда? Ты меня правда спасла?

И вдруг, когда он уже начал задрёмывать, раздался шёпот.

— Никита...

Он резко открыл глаза. В комнате никого не было. Только лунный свет падал на пол, выбеливая доски.

— Никита, иди ко мне...

Голос шёл из-за окна. Детский, тонкий, зовущий. Никита вскочил, подбежал к окну. На краю леса, там, где чернела стена деревьев, горел огонёк — тусклый, жёлтый, манящий. Он пульсировал, будто дышал.

Никита замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Хотелось открыть окно, шагнуть наружу, пойти туда, на свет. Но что-то останавливало — то ли слова Коли, то ли фотография матери в кармане, то ли просто инстинкт самосохранения.

Огонёк моргнул в последний раз — и погас.

Никита отшатнулся от окна, сел на кровать. Рядом, откуда ни возьмись, возник рыжий кот. Он запрыгнул на колени, свернулся клубочком и замурлыкал, успокаивая.

— Ты тоже это видел? — спросил Никита шёпотом.

Кот приоткрыл один глаз и снова закрыл. Видел. И остался, чтобы защитить.

Никита погладил кота и вдруг почувствовал, как страх отпускает. Он не один. У него есть бабушка, есть эти странные ребята, есть рыжий Кузьма. И есть мама — там, в лесу, которая смотрит на него и ждёт.

За окном прокричала птица. Крикун. Коротко, тревожно, будто предупреждая.

Никита прижал к себе кота и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И он будет готов.

Глава 5. Сны Никиты-младшего

Два дня спустя

Никита-младший не спал третью ночь. Вернее, он проваливался в сон, но каждый раз сны были такими яркими, такими настоящими, что пробуждение становилось пыткой. Он вскакивал в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго сидел на кровати, глядя в темноту и пытаясь отдышаться. Рыжий кот, который теперь ночевал у него, каждый раз просыпался, подходил и тёрся о руку, будто говорил: «Я здесь, я рядом, не бойся».

Первый сон повторялся чаще других.

Лес. Осенний, голый, чёрный. Никита стоит на опушке и смотрит, как женщина в белом платке бежит между деревьями. Она спотыкается о корни, падает в грязь, но тут же вскакивает и снова бежит, прижимая к груди свёрток. Никита знает — это он сам, маленький. Он хочет крикнуть ей: «Стой! Не ходи туда!» — но голоса нет, только беззвучный хрип вырывается из горла. Он пытается бежать за ней, но ноги вязнут в земле, будто в болоте, каждый шаг даётся с нечеловеческим усилием.

А женщина оборачивается на бегу, смотрит прямо на него, и глаза её полны такой любви и такой боли, что у Никиты останавливается сердце. Она улыбается сквозь слёзы, и ветер доносит шёпот:

— Сынок... живи... живи за меня...

И исчезает в темноте, растворяется между чёрными стволами, будто её и не было. А лес вокруг начинает плакать — капли падают с голых веток, стучат по земле, и Никита понимает, что это не дождь, это лес плачет по ней.

Никита просыпался с мокрым от слёз лицом и долго не мог понять, где явь, а где сон. Кот лизал его руку шершавым языком, возвращая к реальности.

Второй сон был другим.

Он стоял на крыльце старой избы. Та самая изба, что он видел на фотографиях Тани — почерневшая, с заколоченными окнами, покосившимся крыльцом. Но в одном окне горел свет — тусклый, жёлтый, манящий. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился детский плач — тоненький, жалобный, от которого сердце разрывалось на части.

Никита хотел войти, но ноги не слушались. Кто-то тянул его назад, за руку, шептал: «Не ходи, там опасно». Он оборачивался — рядом стояла девочка в белом платье, босая, с длинными светлыми волосами, которые шевелились без ветра. Она смотрела на него грустно и качала головой.

— Не ходи, — говорила она, и голос её звучал как шелест сухих листьев. — Он тебя ждёт. Он хочет забрать тебя, чтобы добраться до мамы.

— До мамы? — переспрашивал Никита, чувствуя, как сердце сжимается. — Но мама умерла.

— Она там, — девочка показывала на избу. — И не только она. Все там. Кого он забрал за много лет. Они не могут уйти. Их держит страх.

— А ты?

— А я здесь. Между. Потому что меня никто не искал. — В её глазах блеснули слёзы. — Папа искал, но не смог найти. А больше никого не было.

— Как тебя зовут? — спросил Никита.

— Анюта, — ответила девочка и улыбнулась сквозь слёзы. — Ты придешь за нами?

Никита просыпался от собственного крика. Кот на подоконнике вздрагивал, поднимал голову и смотрел на него с тревогой.

На третью ночь приснился отец.

Григорий стоял на пороге их старого дома, того самого, где они жили до его смерти. Но дом был какой-то не такой — стены покосились, окна разбиты, ветер гулял по пустым комнатам. Отец смотрел на Никиту злыми, пьяными глазами, какими смотрел часто, когда напивался.

— Ты во всём виноват, — говорил он, и голос его звучал как треск сухих веток. — Из-за тебя мать сбежала. Из-за тебя я разбился. Если бы не ты, всё было бы по-другому. Ты никчёмный, никому не нужный щенок.

Он подходил ближе, тянул руки, и руки эти были чёрными, обугленными, как после пожара, с обгоревшими пальцами, которые хотели схватить, сжать, задушить.

— Ненавижу тебя, — шипел он. — Ты мне не сын. Ты чужой. Ты...

— Не слушай его! — раздавался голос матери откуда-то издалека, из темноты, из-за пределов сна. — Не слушай! Это не он! Это обман! Он хочет, чтобы ты поверил!

Никита зажмуривался, зажимал уши, но голос отца всё звучал и звучал, ввинчиваясь в мозг. А потом появлялась она — мать. Она вставала между ним и отцом, закрывала собой, и чёрные руки отца рассыпались в прах, не коснувшись её.

— Ты мой сын, — говорила она. — Я тебя люблю. Всегда любила. И всегда буду рядом.

Никита просыпался и долго не мог понять, где явь, а где сон. Кот запрыгивал на кровать, ложился рядом и мурлыкал, успокаивая.

Утром четвёртого дня бабушка застала его сидящим на кухне с красными глазами, тёмными кругами под глазами и пустой кружкой в руках. Он смотрел в одну точку и, кажется, даже не заметил, как она вошла.

— Никита, — тихо сказала она, садясь рядом и накрывая его руку своей сухой тёплой ладонью. — Что с тобой, касатик? Ты не спал опять?

— Снится, — ответил он хрипло, с трудом выталкивая слова. — Всё время снится. Мама, отец, какая-то девочка в белом... Она говорит, что её никто не искал. Баб, что со мной? Почему они все ко мне приходят?

Бабушка долго молчала, теребя край платка, и Никита видел, как по её щеке ползёт слеза, которую она пытается смахнуть незаметно. Потом встала, подошла к старому комоду, выдвинула ящик и достала потрёпанный альбом в выцветшей обложке.

— Я не хотела тебе показывать, — сказала она, кладя альбом на стол и садясь рядом. — Думала, вырастешь, сам разберёшься, или вообще забудешь. Думала, что прошлое надо оставлять в прошлом. Но, видно, время пришло. Прошлое само тебя нашло.

Никита открыл альбом дрожащими руками. На первой странице — фотография молодой женщины с младенцем на руках. Та самая, что показывали ребята, но здесь был ещё один снимок — женщина одна, в белом платке, стоит у калитки и улыбается в объектив.

Его мать. Живая. Настоящая.

Никита провёл пальцем по её лицу, и внутри что-то дрогнуло, заныло, будто открылась старая рана. Он никогда не знал её. Совсем. Только по рассказам бабушки, которые с каждым годом становились всё короче. А теперь она смотрела на него с фотографии, и глаза у неё были точно такие же, как у него самого.

— Она тебя очень любила, — сказала бабушка, вытирая слёзы краем платка. — Больше жизни. Когда ты родился, она три дня не спала, всё смотрела на тебя, боялась упустить мгновение. Говорила: «Я никогда не думала, что можно так любить». А потом... потом этот Григорий появился. Пил, буянил, к ней лез. Она боялась его. И боялась, что он тебя обидит. Прятала тебя, когда он пьяный приходил.

— Почему она не ушла? — спросил Никита, не отрывая взгляда от фотографии.

— Куда? — бабушка вздохнула, и в этом вздохе была вся её долгая жизнь, все потери, вся боль. — В те годы некуда было. Да и боялась она не столько его, сколько того, что в лесу живёт. Говорила мне: «Там кто-то есть, бабушка. Он ждёт. Он голодный. Я чувствую, как он смотрит». Я не верила, думала, нервы, от Григория всё. А она... она знала. Чувствовала.

Никита перевернул страницу. Дальше шли фотографии из детства — вот он в коляске, вот учится ходить, вот с бабушкой у дома, вот с игрушечным зайцем, которого Никита вдруг узнал — тот самый, старый, что потом пропал. Матери на этих снимках уже не было. Только он и бабушка.

— А где фото с отцом? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Не сохранились, — бабушка отвернулась, и голос её стал жёстче. — Да и зачем они? Григорий этот... не отец он тебе. Так, чужой человек, который случайно оказался рядом. Не вспоминай его. Нет его больше. И не было.

— Но он же...

— Он твою мать чуть не угробил, — перебила бабушка, и в голосе её зазвенела сталь. — И тебя бы угробил, если б она не увела вас обоих от греха. Он бил её. Понимаешь? Бил. Когда пьяный был. А когда трезвый — прощения просил, на коленях ползал. И она прощала. Всё время прощала. А он снова пил и снова бил. Не вспоминай его, Никита. Не заслужил он твоей памяти.

Никита закрыл альбом. В голове шумело, мысли путались, накладывались друг на друга. Слишком много всего за последние дни. Слишком много правды, которая раньше была скрыта. Слишком много боли, которая оказалась не его виной, а чьей-то чужой.

— Баб, а те ребята... — начал он, помолчав. — Они говорили, что я могу помочь. Что я нужен. Что я... невидимый для него. Это правда?

— Правда, — бабушка взяла его за руку, сжала крепко, как в детстве. — Ты необычный, Никита. Ты защищён. Материнской любовью защищён. Она отдала себя, чтобы ты жил. И теперь тебя тот, в лесу, не видит. И никогда не увидит, пока ты сам не захочешь.

— А если он меня найдёт?

— Не найдёт. Не может. Он слеп к тебе. Но чувствует. Чувствует, что ты есть, что ты рядом, и это его бесит. И будет пытаться выманить. Через сны, через страх, через боль, через ложь. Ты должен быть сильным.

— Я не знаю, смогу ли, — признался Никита, и голос его дрогнул. — Я вообще ничего не знаю. Я всегда думал, что я никому не нужен. Что отец прав был. А теперь...

— А теперь ты знаешь правду, — бабушка обняла его, прижала к себе, и он почувствовал, как родное тепло разливается по телу. — Ты нужен. Мне нужен. Этим ребятам нужен. И маме твоей — там, где она сейчас. Ты её продолжение, Никита. Ты её жизнь. И ты сможешь. Обязательно сможешь.

Из-за печи вышел кот Кузьма, потянулся, зевнул, демонстрируя острые клыки, и запрыгнул Никите на колени. Устроился, замурлыкал, зажмурился довольно.

— И кот тебя выбрал, — улыбнулась бабушка сквозь слёзы. — А они просто так не выбирают.

Никита погладил кота, и вдруг почувствовал, что внутри разливается странное спокойствие. Будто мать и правда рядом, будто она гладит его по голове, шепчет что-то ласковое.

— Баб, — сказал он тихо. — А можно я схожу к реке? Подумать надо.

— Иди, — кивнула бабушка. — Только осторожно.

Никита вышел на крыльцо. Лес стоял перед ним — тёмный, молчаливый, настороженный. Но теперь Никита смотрел на него иначе. Он знал, что там, в глубине, есть мать. Не живая, не мёртвая — но есть. И ждёт. Ждёт, когда он сможет прийти.

Кот выскользнул следом, потрусил впереди, будто указывая дорогу. Никита пошёл за ним. Ноги вынесли к реке, к старому мосту, где вода несла обломки льда, крутила их в мутных весенних водоворотах.

Там, на перилах, уже сидел кто-то — долговязый парень с хмурым лицом, в старой куртке, с зажатой в зубах травинкой. Стёпа.

— Привет, — сказал он, не оборачиваясь. — Кот привёл?

— Ага, — Никита подошёл ближе, встал рядом, глядя на реку. — А ты чего тут?

— Думаю, — Стёпа кивнул на воду. — Вода идёт, лёд трещит. Весна. Всё просыпается. И хорошее, и плохое.

Никита сел рядом на перила, свесив ноги вниз. Кот устроился между ними, свернулся клубочком и замурлыкал, создавая островок тепла и уюта посреди холодного мартовского дня.

— Ты тоже не спишь? — спросил Стёпа, покосившись на тёмные круги под глазами Никиты.

— Не сплю, — признался Никита. — Сны снятся. Мать зовёт. И девочка какая-то в белом. Анюта, кажется.

Стёпа вздрогнул и резко повернулся к нему:

— Анюта? Она тебе снится?

— Ага. Говорит, что она «между». Что её никто не искал. И спрашивает, приду ли я за ними.

Стёпа долго молчал, глядя на реку невидящим взглядом. Потом заговорил тихо, будто сам с собой:

— Моя мать жива. А брат пропал. Год назад. Тоже в лес ушёл и не вернулся. Я тогда не пошёл за ним. Думал, сам придёт. Поссорились мы перед этим, я его послал, сказал, чтоб не мешался. А он ушёл и не вернулся. Я искал, звал — тихо. А через неделю нашёл в лесу его корзинку. Пустую. И кораблик деревянный рядом. Он любил их строгать. Последний, наверное, сделал.

— Ты его там оставил?

— Нет. Забрал. Он теперь у меня дома лежит. Иногда смотрю на него и думаю: если бы я тогда пошёл с ним, если бы не послал... Может, всё было бы иначе.

— Не думай, — Никита положил руку ему на плечо, и Стёпа удивлённо поднял бровь — не ожидал от этого колючего мальчишки такого жеста. — Я тоже думал, что виноват в смерти отца. Что это из-за меня он разбился. Что если бы я не попросил его отвезти меня на рыбалку, он бы не поехал, не напился, не... А теперь бабушка рассказала правду. Он пил. Он мать бил. Он её довёл до того, что она в лес ушла и не вернулась. И я не виноват. Совсем.

Стёпа посмотрел на него долгим взглядом, в котором мешались удивление, понимание и что-то похожее на братскую нежность.

— Ты не виноват, — сказал он твёрдо. — Запомни это. Ни в смерти отца, ни в том, что мать ушла. Она сделала выбор. Сознательный, взрослый выбор. Ради тебя. А ты теперь должен жить. И если сможешь помочь другим — это и будет её память.

Они помолчали. Кот заворочался, поднял голову, посмотрел на них по очереди и снова улёгся, довольно жмурясь.

— А этот твой... — Никита кивнул на кота. — Он умный.

— Он не мой, — поправил Стёпа. — Он сам по себе. Просто рядом, когда нужно. И с тобой теперь тоже рядом. Значит, ты ему нужен.

Никита погладил кота, и тот замурлыкал громче, будто подтверждая.

— Стёп, — спросил Никита вдруг. — А что мне делать? С этими снами? С этой девочкой?

— Слушай, — ответил Стёпа серьёзно. — Она не просто так приходит. Анюта — это ключ. Она была дочерью Игната, лесника, который остался в Логу. Она погибла первой, и теперь она между мирами. Если она зовёт тебя — значит, так надо. Значит, ты можешь то, чего не можем мы.

— И что я должен?

— Не знаю. Пока просто слушай. И не бойся. Мы все с тобой.

Солнце уже поднялось выше, осветив реку и мост золотистым светом. Где-то закричали птицы, залаяла собака. Село просыпалось, начинало жить своей обычной жизнью, не подозревая о том, что происходит на его окраинах.

— Пойдём, — Стёпа поднялся, отряхнул штаны. — Нас, наверное, уже ищут. Вечером совет у Агафьи. Ты тоже приходи.

— Я? — удивился Никита. — Зачем?

— Затем, что ты теперь с нами, — Стёпа протянул руку. — Пошли.

Никита посмотрел на протянутую руку, на кота, который одобрительно мурлыкал, на реку, на лес вдалеке — и вдруг почувствовал, что страх, мучивший его все эти дни, отступил. Он не один.

Он взял Стёпу за руку, и они пошли назад, к селу. Кот трусил следом, то забегая вперёд, то отставая, охраняя их со всех сторон.

У дома Никиты они остановились.

— Вечером, — напомнил Стёпа. — У Агафьи. Лера покажет.

— Ладно, — кивнул Никита. — Приду.

Кот проводил Стёпу взглядом, потом повернулся к Никите и мурлыкнул, будто сказал: «Правильно решил».

Дома бабушка хлопотала у печи, пахло пирогами и уютом. Увидев внука, она улыбнулась:

— Ну что, нагулялся?

— Ага, — Никита сел за стол. — Со Стёпой говорил. На мосту.

— С участкового сыном? Хороший парень, говорят. Только печальный.

— У него брат пропал, — сказал Никита. — В прошлом году. В лесу.

Бабушка вздохнула, перекрестилась:

— Царствие небесное... Много их там пропало. За много лет.

— Баб, — Никита помялся. — А ты знаешь про девочку в белом? Анюту?

Бабушка замерла, потом медленно повернулась:

— Откуда ты знаешь это имя?

— Снится, — ответил Никита. — Она говорит, что её никто не искал.

Бабушка долго молчала, глядя в окно. Потом подошла к комоду, снова открыла ящик и достала что-то, завёрнутое в пожелтевшую ткань.

— Твоя мать перед тем, как уйти, оставила письмо, — сказала она, протягивая свёрток. — Короткое. Я его все эти годы хранила, думала, отдам, когда вырастешь. Вот, наверное, сейчас самое время.

Никита развернул ткань. Внутри лежал сложенный вчетверо пожелтевший листок, исписанный неровным, торопливым почерком. Он развернул, и руки его дрожали.

«Сыночек, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не плачь. Я сделала это не потому, что не люблю тебя, а потому что люблю больше жизни. Там, в лесу, живёт тот, кто забирает детей. Я знаю, что он придёт за тобой, если я не остановлю его. Я остановлю. Ты будешь жить. Ты будешь счастлив. Я всегда буду рядом, даже если ты меня не видишь. Люблю. Твоя мама»

Никита перечитал письмо три раза. Потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман, рядом с фотографией.

— Баб, — сказал он тихо, и голос его дрожал. — А она правда всегда рядом?

— Правда, внучек, — бабушка обняла его. — Такая любовь не умирает. Она с тобой. Всегда.

Кот запрыгнул на колени, свернулся клубочком и замурлыкал. Никита погладил его и вдруг почувствовал, что спокоен. Впервые за много дней — спокоен.

За окном начало темнеть. Вечер опускался на село, укутывая дома синими сумерками. Где-то вдалеке закричал крикун — коротко, тревожно, будто предупреждая.

Никита посмотрел в окно. На краю леса, там, где чернела стена деревьев, мелькнуло что-то белое. Девочка. Она помахала рукой и исчезла.

— Я приду, — прошептал Никита. — Обещаю.

Кот согласно мурлыкнул.

Глава 6. Объединение

Вечер опустился на Тюхтетскую топь тихий и зябкий. В доме Агафьи горел свет, на столе дымился чай, а на лавках сидели все, кто должен был сидеть. Лера поправляла лампаду — огонёк горел ровно, но чуть заметно вздрагивал, будто тоже ждал чего-то важного. Таня перебирала фотографии, то и дело поглядывая на дверь. Максим листал дневник, делая пометки карандашом на полях. Коля смотрел в окно на темнеющий лес, Стёпа мял в руках компас — стрелка замерла, но он знал: это затишье перед бурей. Ульяна, как всегда, устроилась в углу с новым зайцем и внимательно наблюдала за дверью — будто ждала кого-то особенного.

— Придёт? — спросила она тихо, и в её голосе впервые за долгое время не было сомнения — только надежда.

— Должен, — ответил Стёпа. — Я ему сказал. Он придёт.

В дверь постучали. Тихо, неуверенно, три раза. Коля открыл — на пороге стоял Никита-младший. Куртка нараспашку, кепка в руках, взгляд исподлобья, но в глазах — любопытство и лёгкий страх, который он тщетно пытался спрятать за привычной колючестью.

— Заходи, — Коля посторонился. — Мы тебя ждали.

Никита шагнул через порог и замер. Столько народу в одной комнате, и все смотрят на него. Он уже хотел развернуться и уйти, но из-за печи вынырнул рыжий кот, подошёл, потёрся о ноги и замурлыкал так громко и довольно, будто старого друга встретил. Будто сказал: «Не бойся, тут свои, я за них ручаюсь».

— Проходи, садись, — Лера указала на лавку рядом с собой. — Чай будешь? Бабушка заварила, с мятой.

— Ага, — буркнул Никита и сел, старательно пряча глаза, но украдкой разглядывая собравшихся.

Повисла неловкая пауза. Все понимали, что нужно что-то сказать, но никто не знал, с чего начать. Наконец Максим откашлялся:

— Мы тебе в прошлый раз рассказали про твою мать. Ты... ты как? Справляешься?

— Нормально, — ответил Никита, но по лицу было видно — не нормально. Тёмные круги под глазами выдавали бессонные ночи. — Сны снятся. Мать зовёт. И девочка та, в белом...

— Анюта, — тихо сказала Ульяна, и все обернулись к ней. — Её зовут Анюта.

— Откуда ты знаешь? — удивился Никита.

— Я вижу, — Ульяна посмотрела на него своими огромными глазами, в которых отражался свет лампады. — Она сейчас рядом стоит. За твоей спиной. Смотрит на тебя.

Никита вздрогнул и резко обернулся. За его спиной никого не было, только тени в углах комнаты. Но холодок пробежал по спине.

— Она часто тебе снится? — спросил Стёпа, подаваясь вперёд.

— И она, и мать, и отец... — Никита сжал кружку так, что побелели пальцы. — Я уже не понимаю, где явь, а где сон. Она говорит, что её никто не искал. Что она там, между мирами, потому что за ней никто не пришёл.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже кот перестал мурлыкать и поднял голову, насторожив уши.

— Это правда, — сказал Максим тихо. — В дневнике Игната есть запись. Он пытался её спасти, но не смог. Она осталась там, чтобы защищать других детей. А он остался с ней.

— Ладно, — Никита тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Зачем я вам? Вы меня позвали — я пришёл. Говорите.

Таня протянула ему фотографию — ту самую, которую сделала в прошлый раз в Логу. На ней, на фоне тёмной избы, стояла размытая женская фигура в белом платке.

— Смотри. Это твоя мать. Мы сняли её, когда ходили в Лог в прошлый раз.

Никита взял снимок дрожащими пальцами. Вгляделся — и вдруг побелел так, что Лера испугалась, не упадет ли он в обморок. На фоне чёрных брёвен стояла ОНА. Та самая, что снилась ему каждую ночь. Та самая, что смотрела с фотографии в бабушкином альбоме. Такая же, только прозрачная, будто сотканная из тумана.

— Мама, — выдохнул он, и голос его дрогнул.

— Она там, — сказал Максим. — И не только она. Там много детей, которых Бабай забрал за многие годы. И все они не могут уйти сами. Их держит страх.

— А я могу помочь?

— Ты единственный, кто может, — ответил Стёпа. — Потому что Бабай тебя не видит. Твоя мать закрыла тебя своей любовью. Ты для него как пустое место.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Никита-старший. Он замер, увидев столько народу, растерянно поправил очки и попытался изобразить уверенность, но вышло плохо — после вчерашнего разговора с отцом он сам не знал, что думать.

— О, а здесь, оказывается, вечеринка, — сказал он с нарочитой иронией, но голос слегка дрожал. — А меня не пригласили?

— Ты как нашёл? — удивился Коля.

— Да отец сказал: сходи, мол, к Агафье, там ребята собираются. Думал, посидим, поговорим о том о сём, а тут... — он обвёл взглядом комнату и остановился на Никите-младшем. — О, второй Никита! Тот самый, который плюётся. Ну, здравствуй, коллега.

— Иди ты, — огрызнулся младший, но без особой злости — скорее по привычке.

— Спокойно, — Стёпа встал между ними, но в глазах его мелькнула усмешка. — Садись, раз пришёл. Только слушай внимательно и не перебивай. Это не лекция в университете.

Никита-старший сел на свободную лавку, с интересом разглядывая собравшихся. Особенно его заинтересовала лампада в руках Леры — огонёк в ней горел как-то необычно, будто живой.

— Итак, — продолжил Стёпа, — мы тут обсуждаем, как спасти детей, которых забрал Бабай. И как запечатать его самого, чтобы он больше не мог вредить.

— Бабай? — переспросил старший и фыркнул, но уже не так уверенно, как вчера. — Вы серьёзно? Это же... ну, детские страшилки. С точки зрения науки, любое сверхъестественное явление можно объяснить...

— С точки зрения науки, — перебил Максим, поднимая глаза от дневника, — объясните-ка вот это.

Он положил на стол компас Стёпы. Стрелка, которая ещё минуту назад была спокойна, вдруг дёрнулась и начала бешено вращаться, описывая круги.

— Что за... — начал Никита-старший, но договорить не успел.

В комнате резко похолодело. Лампада в руках Леры заметалась, огонёк съёжился до размеров горошины. Кот на печи вскочил, выгнул спину и зашипел в сторону окна.

— Он здесь, — прошептала Ульяна, глядя в ту же сторону.

Все медленно, будто во сне, повернули головы к окну.

За стеклом, в сгущающихся сумерках, сначала появилась тень. Просто тень, которая не могла там быть — фонарь на улице не горел, луна ещё не взошла. Тень колыхалась, росла, и вдруг из неё начал проступать силуэт.

Высокий. Неестественно вытянутый. С длинными тонкими руками, которые, казалось, доставали до земли. Лица не было — только два бледных огонька там, где должны быть глаза. Они горели ровно, не мигая, и смотрели прямо в комнату. Прямо на них.

Никита-старший открыл рот, но не издал ни звука. Он только вжался в лавку, побелев до синевы. Его научная картина мира рассыпалась в пыль за одну секунду.

— Не смотрите ему в глаза, — прошептал Стёпа, хотя сам с трудом отводил взгляд. — Лера, свет!

Лера подняла лампаду выше. Огонёк, будто почувствовав её решимость, вспыхнул ярче, разгоняя тьму по углам. Тёплый свет хлынул в сторону окна, и силуэт за стеклом дрогнул, зашипел — звук был похож на шипение мокрых дров в костре. Огоньки глаз моргнули раз, другой — и исчезли. Только ветка качнулась на том месте, где он стоял.

В комнате повисла тишина. Только слышно было, как колотится сердце у каждого, и кот всё ещё шипел, не веря, что опасность миновала.

— Ушёл, — сказала Ульяна. — Пока ушёл.

Никита-старший сидел бледный, как полотно, и смотрел в одну точку. Руки его дрожали, очки съехали набок, но он не замечал.

— Это... это... — выдавил он наконец.

— Бабай, — закончил за него Коля. — Тот самый, которого не существует.

— Я... — старший сглотнул. — Мне нужно время, чтобы... переварить.

— Времени нет, — жёстко сказал Стёпа. — Ты видел его. Теперь ты с нами. Хочешь ты того или нет.

Никита-старший молча кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова.

Дверь в комнату Агафьи отворилась, и старуха вышла к ним — сгорбленная, бледная, но с твёрдым взглядом, который не дрогнул даже перед явлением Бабая. Лера подскочила, подала ей руку, усадила на стул.

— Бабушка, тебе нельзя вставать, тебе нужно беречь силы...

— Можно, — перебила Агафья. — Когда надо — можно. — Она обвела взглядом собравшихся, задержалась на каждом. — Все здесь? И вы, два Никиты, тоже. Хорошо. Значит, время пришло.

— Что пришло? — спросил Никита-младший, всё ещё сжимая в руке фотографию матери.

— Бабай проснулся окончательно, — сказала Агафья. — Вы видели его. Он голоден. Он ищет добычу. И он знает, что ты здесь, — она посмотрела на младшего. — Он не видит тебя, но чует. Чует запах жертвы, запах любви. И это его бесит. Он будет пытаться добраться до тебя через других. Через твоих друзей, через сны, через страх.

— Что же делать? — спросила Лера.

— Идти в Лог. Снова. И на этот раз — запереть его навсегда.

— Как? — подал голос Максим.

— Есть ритуал, — Агафья достала из кармана пожелтевший листок, исписанный мелким почерком Игната. — Он нашёл это перед смертью. Тот, кого Бабай не видит, должен коснуться его в самом сердце тьмы. А вы все должны держать свет. Вместе. Только вместе у вас получится.

— Я? — Никита-младший вскочил, сжимая кулаки. — Вы хотите, чтобы я пошёл туда? Чтобы я прикоснулся к этому... этому...

— Ты единственный, кто может, — сказала Агафья, и голос её был твёрд, как камень. — Твоя мать дала тебе этот дар ценой своей жизни. Теперь ты должен им воспользоваться. Не ради себя — ради тех, кто там, и ради тех, кто рядом с тобой.

Никита заметался по комнате. Кот спрыгнул с печи, подошёл и потёрся о его ноги, будто успокаивая, будто говоря: «Я с тобой, не бойся».

— Я не могу, — выдохнул он, останавливаясь. — Я боюсь. Я просто мальчишка, я ничего не умею.

— Конечно, боишься, — сказал Стёпа, подходя к нему и кладя руку на плечо. — Мы все боимся. Посмотри на нас — мы тоже дрожим. Но если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда? Твоя мать не для того погибла, чтобы ты сейчас струсил.

— Он прав, — Коля тоже подошёл. — Мы пойдём все вместе. Ты не один. И мы не дадим тебя в обиду.

Никита посмотрел на них — на Стёпу с его вечно хмурым лицом, на Колю с его решимостью, на Леру с её тёплым светом, на Таню с фотоаппаратом, готовую запечатлеть правду, на Максима с дневником, хранящим память, на Ульяну, которая смотрела на него с такой верой, будто он уже герой. Даже Никита-старший, хоть и бледный, кивнул ободряюще.

— Ладно, — сказал он наконец, и голос его окреп. — Я попробую.

— Не попробуешь, — строго сказала Агафья, но в глазах её мелькнула теплота. — Сделаешь. Другого выхода нет.

Она откинулась на спинку стула, и Лера увидела, как побелело её лицо, как осунулись щёки.

— Бабушка! — Лера подхватила её. — Тебе плохо?

— Ничего, — прошептала Агафья, с трудом разлепляя веки. — Просто устала. Старая я стала. Доживаю.

— Не говори так, — Лера обняла её, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Говорю, потому что правда, — Агафья погладила внучку по голове сухой, тёплой ладонью. — Вы теперь сами. Справитесь. Я в вас верю. Во всех.

Она обвела взглядом комнату — каждого, по очереди.

— Ты, Лера, свет. Ты, Стёпа, путь. Ты, Таня, правда. Ты, Максим, память. Ты, Ульяна, голос. Ты, Коля, сердце. — Она перевела взгляд на Никиту-младшего. — А ты, Никита, любовь. Та самая, что сильнее страха. Помните это. И держитесь друг друга.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Все понимали, что эти слова могут быть прощальными.

— Завтра на рассвете, — сказал Стёпа, нарушая молчание. — Встречаемся у моста. Идём в Лог. Возьмите всё, что может дать свет: фонарики, зеркала, зажигалки. И не забудьте свои артефакты — они вам понадобятся.

— А я? — подал голос Никита-старший, уже немного пришедший в себя. — Я могу чем-то помочь? У меня есть... ну, я могу зеркало взять. И фонарик мощный.

— Можешь, — кивнул Стёпа. — Будешь держать свет и усиливать его. У тебя хорошо получается... теоретически.

— Спасибо, — усмехнулся старший, и в этой усмешке впервые не было иронии — только благодарность, что его приняли.

Они начали расходиться. Никита-младший задержался в дверях, обернулся к Агафье.

— А вы? Вы не пойдёте с нами?

— Я своё уже отходила, — улыбнулась старуха, и в этой улыбке была такая усталость и такая мудрость, что у Никиты защипало в глазах. — Теперь ваш черёд. Держитесь друг друга. И помните: свет — это не только лампада. Это вы сами. Каждый из вас.

Никита кивнул и вышел. На крыльце его ждал рыжий кот. Он сидел на перилах и смотрел на луну, которая только начинала подниматься над лесом.

— Пойдём, Кузьма, — позвал Никита. — Домой.

Кот спрыгнул и потрусил следом, то забегая вперёд, то отставая, будто охранял со всех сторон.

А в доме Агафьи Лера сидела у постели бабушки и держала её за руку. Лампада горела ровно, но Лера чувствовала, что огонёк стал тише, будто тоже уставал, будто тоже готовился к последнему рывку.

— Не уходи, бабушка, — прошептала она, прижимаясь щекой к сухой, тёплой ладони.

— Всё хорошо, девочка моя, — ответила Агафья, и голос её звучал откуда-то издалека. — Я всегда буду с тобой. В этой лампаде. В твоём сердце. Помни.

Лера кивнула, сдерживая слёзы.

За окном занимался рассвет. Новый день. Последний перед битвой.

Глава 7. Карина в опасности

Утро выдалось на удивление тёплым. Солнце поднялось над лесом, растопило остатки ночного морозца, и весна вдруг показала себя во всей красе — зажурчали ручьи, зачирикали птицы, запахло талой землёй и первой зеленью. Карина решила воспользоваться погодой и сходить в лес за берёзовыми почками — бабка Агафья говорила, что они самое лучшее лекарство от весенней хвори.

— Даша, Саша, одевайтесь, — позвала она младших, собирая корзинку. — Пойдём в лес, погуляем, заодно почки соберём.

Даша запрыгала от радости — она любила ходить в лес, собирать первые цветы, слушать птиц. Саша, которому едва исполнилось два года, просто радовался, что все собираются и суетятся.

Ульяна сидела на крыльце, грелась на солнышке и смотрела на них своими огромными глазами. Новый заяц лежал у неё на коленях.

— Ты с нами? — спросила Карина.

Ульяна покачала головой и показала рукой на дом: я с Сашей посижу, пока вы ходите. Потом показала на солнце и на лес: недолго только, скоро тучи.

— Ну смотри, — Карина вздохнула. — Мы недолго. Час, может, полтора.

Она взяла корзинку, подхватила Дашу за руку, Сашу на руки, и они отправились к лесу. Ульяна смотрела им вслед, и странное беспокойство шевельнулось в груди. Заяц вдруг показался тяжелее обычного. Рядом, откуда ни возьмись, появился рыжий кот. Он сел на крыльцо и тоже смотрел в сторону леса, нервно подёргивая хвостом.

— Что, Кузьма? — спросила Ульяна тихо. — Тоже чуешь?

Кот повернул голову и посмотрел на неё жёлтыми глазами. В них было что-то такое, от чего Ульяна похолодела, несмотря на тёплое солнце. Она вдруг отчётливо увидела — не глазами, а нутром — как лес за их спинами темнеет, сжимается, готовится.

Она встала, зашла в дом, взяла спящего Сашу из кроватки и вышла обратно на крыльцо. Так спокойнее. Там, на открытом месте, видно всё вокруг. Кот сел рядом, и вместе они стали смотреть на лес.

Время тянулось медленно, как смола.

Лес встретил Карину и Дашу настороженной тишиной. Птицы, которые ещё минуту назад заливались на опушке, здесь замолкали, только где-то далеко стучал дятел. Карина огляделась — вроде обычный лес, ничего страшного. Берёзы стояли белые, чистые, солнце пробивалось сквозь ветки, пахло прелой листвой и ещё чем-то сладковатым, весенним.

— Даша, далеко не отходи, — сказала она, присаживаясь возле молодой берёзки. — Собирай почки только там, где я вижу.

— Хорошо, — кивнула Даша и присела возле куста, аккуратно обламывая коричневые, липкие почки и складывая их в карман куртки.

Карина тоже начала собирать, то и дело поглядывая на сестру. Всё было спокойно. Даша напевала что-то себе под нос, возилась в прошлогодней траве. Карина уже почти успокоилась, как вдруг...

— Ой! — раздался Дашин голос, но не испуганный, а удивлённо-радостный.

Карина резко обернулась. Даша стояла в двух шагах от неё, смотрела в сторону леса и улыбалась во весь рот.

— Там зайка! — сказала она, подпрыгивая. — Тот самый, старый! Который у Ульяны был! Он меня зовёт!

— Какой зайка? — не поняла Карина, но сердце уже ухнуло куда-то вниз. — Даша, не выдумывай...

— Не новый, — Даша покачала головой и показала пальцем в чащу. — Старый. Вон он, сидит на пеньке. Видишь? Он говорит: пойдём, я тебе что-то покажу, там цветы уже расцвели.

Карина посмотрела туда, куда указывала Даша. Между деревьями, метрах в тридцати, действительно что-то мелькнуло — серое, неясное. А может, просто тень?

— Даша, стой! — крикнула она, но было поздно.

Девочка уже рванула в чащу, ловко лавируя между деревьями, смеясь и крича: «Зайка, подожди, я иду!».

Карина бросилась за ней, но ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а Даша убегала всё дальше и дальше.

— Даша! Вернись! — кричала Карина, проваливаясь в холодную грязь.

Она бежала, пока не выдохлась. Остановилась, огляделась. Вокруг были только деревья — одинаковые, бесконечные, чужие. Даши нигде не было.

— Даша-а-а! — закричала она изо всех сил.

Тишина. Только где-то далеко закричала птица. Крикун. Коротко, тревожно.

Карина заметалась между деревьями, потеряв направление. Лес кружил её, путал следы, дышал холодом в спину. А потом она увидела глаза. Два бледных огонька в темноте между стволами. Они смотрели прямо на неё, и от этого взгляда кровь стыла в жилах.

Вокруг глаз начала сгущаться тьма. Она выползала из-за деревьев, стелилась по земле, поднималась по стволам. И в этой тьме начали проступать очертания — человеческие, детские, но странные, искажённые. Они тянули руки, шептали:

— Иди к нам... здесь тепло... здесь не страшно...

Карина закричала и побежала прочь, не разбирая дороги.

Ульяна сидела на крыльце с Сашей на руках. Прошло уже полчаса, а Карина с Дашей не возвращались. Кот рядом нервно ходил взад-вперёд, то замирая, то снова начиная метаться.

— Что-то случилось, — прошептала Ульяна и вдруг почувствовала, как воздух вокруг похолодел.

Она подняла голову. Солнце всё так же светило, но от леса тянуло таким холодом, будто там глубокая зима. Птицы замолкли разом. Даже ветер стих.

Кузьма зашипел, выгнул спину дугой. Ульяна проследила за его взглядом и увидела: между деревьями, на самой опушке, стояла девочка в белом платье. Анюта. Она смотрела прямо на Ульяну и махала рукой — то ли звала, то ли предупреждала. А потом показала вглубь леса и приложила палец к губам — тихо, мол, не кричи, спугнёшь.

Ульяна прижала Сашу крепче и вдруг отчётливо поняла: Карина в беде. Даша в беде. Нужно звать на помощь.

Она забежала в дом, положила захныкавшего Сашу в кроватку, накрыла одеялом, сунула ему погремушку и выбежала на улицу. Кот уже мчался в сторону села, к дому Коли.

Ульяна побежала за ним.

Коля услышал крик Ульяны ещё на подходе. Что-то в этом крике было такое, от чего сердце пропустило удар. Он выскочил на крыльцо — Ульяна бежала к нему, размахивая руками, и впервые на его памяти она кричала:

— Там! Карина! Даша! В лесу! Пропали! Бабай там! Анюта показывала!

Коля рванул к ней, схватил за плечи:

— Где? Когда?

— В лес пошли, за почками, и не вернулись! Анюта приходила, показывала туда! Я Сашу дома оставила, одна побежала!

— Собирай всех, — крикнул Коля Пашке, выскочившему на крыльцо. — Бегом к Стёпе, к Тане, к Максиму! Скажи — в лес, срочно!

Пашка кинулся выполнять. Коля уже натягивал куртку, хватал фонарик, мешочек с пеплом. Ульяна металась рядом.

— Сиди здесь, — сказал Коля. — Жди нас. Смотри за Сашей.

— Нет, — Ульяна вдруг выпрямилась, и в глазах её загорелся стальной огонь. — Я пойду. Я вижу их. Я найду. Анюта поможет.

Коля хотел возразить, но встретил её взгляд и понял: бесполезно.

Через десять минут вся команда собралась у опушки. Стёпа с компасом, который метался как бешеный. Таня с фотоаппаратом. Лера с лампадой — огонёк метался, сжимался до точки и снова разгорался. Максим с дневником. Коля, уже успевший набрать полные карманы полезных мелочей. Запыхавшийся Пашка, который увязался, несмотря ни на что.

— Входим цепью, — скомандовал Стёпа. — Не теряем друг друга из виду. Лера, свет держи выше. Ульяна, веди.

Ульяна шагнула в лес. Все двинулись за ней.

Лес встретил их холодом и тишиной. Лампада в руках Леры металась, бросая дрожащие тени на стволы. Компас Стёпы крутился волчком. Ветки хлестали по лицам, корни цеплялись за ноги.

— Сюда, — Ульяна уверенно сворачивала между деревьями. — Они там.

Вдруг Пашка дёрнулся и замер:

— Анюта. Она здесь. Рядом.

Между стволами мелькнуло белое платье, и девочка помахала рукой, указывая вглубь.

— За ней! — крикнула Ульяна.

Они выбежали на поляну и замерли. Посреди поляны, на корнях старого дерева, сидела Даша. Живая, целая, и увлечённо играла с плюшевым зайцем — старым, выцветшим, с одним ухом.

— Даша! — Коля рванул к ней, схватил на руки. — Ты как здесь?

— Я за зайчиком пришла, — улыбнулась Даша. — Он позвал. А Кари нет, я одна сижу, а зайка со мной играет.

— А Карина где?

Даша махнула рукой в сторону, откуда доносился странный шум — будто ветер выл, будто множество голосов шептали одновременно.

Лера подняла лампаду, и в её свете они увидели: между деревьями металась Карина, а вокруг неё сгущалась тьма, принимая очертания человеческих фигур. Тени кружились вокруг неё, тянули руки, шептали.

— Карина! — закричал Коля. — Сюда!

Но Карина не слышала.

— Надо светом, — Лера рванула вперёд, но Стёпа схватил её за руку.

— Стой. Если мы все пойдём, тени нас разделят. Нужно, чтобы пошёл кто-то один. Кого они не видят.

— Я, — сказала Ульяна. — Меня они не видят. Я пойду.

— Ульяна, там опасно, — Лера схватила сестру за руку.

— Я знаю. Но Карина там. Я должна.

Ульяна высвободила руку и шагнула в темноту.

Тени зашевелились, зашипели, но Ульяна шла прямо сквозь них, и они расступались, не замечая, не видя. Она подходила всё ближе к Карине, и чем ближе была, тем отчётливее становились тени — Ульяна видела их лица, искажённые страхом, слышала их шёпот: «Останься... побудь с нами...».

Карина уже выбилась из сил, опустилась на колени. Тени смыкались вокруг неё.

Ульяна подошла вплотную, наклонилась и взяла сестру за руку. Рука была ледяной.

— Идём, — сказала Ульяна. — Тут свои. Я пришла.

Карина посмотрела на неё мутными глазами, потом узнала и разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.

— Там... там он... они...

— Я знаю. Идём.

Они пошли назад — сквозь строй шипящих теней, которые тянули руки, но не могли коснуться. Свет Леры разгорался всё ярче, пробивая коридор во тьме.

Когда Ульяна с Кариной вышли на поляну, тени отступили, зашипели в последний раз и растаяли. Только в глубине леса мелькнули два бледных огонька — и погасли.

— Уходим, — скомандовал Стёпа.

Они бежали, не разбирая дороги, и лес отпускал их нехотя, цепляясь ветками. Но они вырвались.

На опушке попадали на траву, тяжело дыша.

— Живы, — выдохнул Коля. — Все живы.

Карина обнимала Дашу и плакала. Даша гладила её по голове и приговаривала: «Не плачь, я же вернулась, зайка меня привёл обратно». Ульяна сидела рядом, положив голову Карине на плечо, и улыбалась — впервые за долгое время светло.

Кот Кузьма сидел на пеньке и умывался, будто ничего особенного не случилось.

— Смотрите, — сказала Таня и показала на дупло старого тополя, возле которого они остановились.

Из дупла торчал край старой, выцветшей ткани. Лера осторожно достала — детская распашонка, маленькая, пожелтевшая от времени.

— Та самая, — прошептал Максим. — В которой мать Никиты его прятала.

В дупле лежала и маленькая иконка Божьей Матери, потёртая, с тёмным ликом.

— Находка, — Коля взял её осторожно. — Агафье покажем.

Они поднялись и пошли назад, к селу. Даша уснула на руках у Карины, прижимая к себе старого зайца.

— Откуда он взялся? — спросила Таня, кивая на игрушку.

— Не знаю, — Карина покачала головой. — Он же в Логу остался.

— Вылез, — сказала Ульяна просто. — За Дашей. Защищать.

Коля посмотрел на лес, на заходящее солнце, на кота, шагающего впереди, и подумал: всё неслучайно. Всё связано.

Вечером у Агафьи все сидели молча. Старуха долго рассматривала распашонку и иконку, гладила их сухими пальцами.

— Наташино, — сказала она наконец. — Её вещи. Сына в распашонку закутала, когда в лес пошла. А иконку в дупло положила — благословить.

— Значит, Никита это видел? — спросила Лера.

— Не помнит, но чувствует, — кивнула Агафья. — Теперь у него будет доказательство. Что мать его любила. Что не бросила.

— Я отдам, — сказал Коля. — Завтра же.

— Хорошо, — Агафья откинулась на подушки. — А теперь идите. Я устала.

Они вышли, оставив её с Лерой. За окном темнело, и лес молчал. Но это было молчание перед бурей.

Глава 8. Тайна Никиты

Утро после событий в лесу выдалось серым и тихим. Небо затянуло облаками, и весна будто замерла в ожидании чего-то важного. Никита-младший сидел на крыльце своего дома и смотрел на лес. В руках он сжимал фотографию матери, которую ему отдали ребята, и время от времени проводил пальцем по её лицу, будто пытался запомнить каждую черту — раз и навсегда.

За спиной скрипнула дверь. Бабушка вышла на крыльцо, кутаясь в старенькую шаль, и села рядом. Долго молчала, глядя туда же, куда и он — на тёмную стену леса, за которой скрывалось столько тайн. Пахло от неё привычным — пирогами, сушёной мятой и ещё чем-то родным, что Никита не мог объяснить словами.

— Баб, — сказал Никита тихо, не оборачиваясь. — А почему ты мне раньше не рассказывала? Про маму? Про то, как она... как она меня спасла?

Бабушка вздохнула так тяжело, будто мешок с камнями подняла. Этот вздох длился целую вечность, и Никита вдруг понял, как же она стара, как много лет прятала эту боль в себе.

— Думала, тебе легче будет без этой правды, — ответила она наконец, и голос её дрогнул. — Думала, вырастешь, забудешь, своей жизнью заживёшь. А оно вон как вышло — правда сама тебя нашла. От судьбы не уйдёшь.

— Расскажи, — попросил Никита, поворачиваясь к ней. В глазах его была такая мольба, что бабушка не выдержала. — Всю. С самого начала. Я должен знать.

Бабушка помолчала ещё немного, собираясь с мыслями. Кот Кузьма, дремавший на перилах, поднял голову, посмотрел на них и перебрался поближе, улёгся у ног, будто тоже хотел слушать. Он прикрыл глаза, но уши его настороженно двигались.

— Наташа, мать твоя, — начала бабушка тихо, и голос её плыл, как старая песня, — она не здешняя была. Приехала в село молодой совсем, беженкой из города, от лихолетья спасалась. Добрая была, светлая. Все её любили. И я полюбила как дочь. Она в доме помогала, по хозяйству, а вечерами сидела на этом крыльце и на звёзды смотрела. Говорила: «Бабушка, как там хорошо, наверное. Там, где звёзды. Спокойно».

Она помолчала, вытирая слезу краем платка. Кузьма ткнулся носом в её ногу, будто утешая.

— А потом Григорий появился. Браконьер, пьяница, злой человек. Обхаживал её, цветы носил, обещал горы золотые. Она и повелась, глупая. Думала, исправится, любить будет. А он... он только пить умел да руки распускать. — Голос бабушки стал жёстче. — Я ей говорила: «Наташа, брось ты его, не доведёт он до добра». А она только головой качала: «Люблю, бабушка. Может, изменится».

Никита сжал кулаки так, что побелели костяшки. Перед глазами встал отец — вечно пьяный, вечно злой, вечно с кулаками. Он помнил его. И ненавидел. Теперь ещё сильнее.

— Ты родился, — продолжала бабушка, и голос её вдруг потеплел. — Она как увидела тебя, так всё и поняла. Говорила мне: «Бабушка, я теперь знаю, что такое настоящая любовь. Не та, что Гришка обещал, а вот это — когда на ребёнка смотришь и сердце останавливается». Она тебя на руках носила, не отпускала. Боялась, что Григорий обидит.

— Он обижал? — спросил Никита глухо.

— Пытался. Раз подошёл пьяный, руку на тебя поднял. Она его тогда... — бабушка запнулась, и в глазах её мелькнула гордость. — Она его оттолкнула так, что он об стену ударился. И сказала: «Ещё раз тронешь — убью». Он испугался. На время отстал.

— А потом?

— А потом она почувствовала, что в лесу кто-то есть. Говорила мне: «Он ждёт, бабушка. Он голоден. Я чувствую, как он смотрит на нас, на сына». Я не верила, думала, нервы, от Гришки всё. А она... она знала. Сердцем знала.

Бабушка замолчала надолго. Никита не торопил, только гладил кота, который мурлыкал, согревая. В доме тикали часы, отсчитывая секунды, которые тянулись как годы.

— В тот вечер Григорий пришёл злой, пьяный в стельку, — продолжила она шёпотом, будто боялась, что стены услышат. — Кричал, что убьёт и её, и тебя, и себя. Она схватила тебя, закутала в одеяло, сунула за пазуху иконку — вот эту, — бабушка кивнула на иконку, что лежала на столе, — и побежала в лес. Я за ней, да куда мне, старой... Только и видела, как она скрылась между деревьями. Белая кофта её мелькнула в темноте — и пропала.

— И что было дальше? — голос Никиты дрожал, но он сдерживался.

— Я искала, звала — тихо. Лес молчал. А через несколько часов нашла тебя. Ты лежал в дупле старого тополя, завёрнутый в её кофту, спал. Кофта ещё тёплая была, мамой пахла. А её не было. Я ждала до утра, ходила вдоль опушки, кричала — не пришла. Потом поняла: не придёт.

Бабушка заплакала, уже не скрывая слёз. Они текли по морщинистым щекам, падали на старенький платок, и Никита вдруг понял, что никогда не видел её такой — беззащитной, раздавленной горем, которое она носила в себе тридцать лет.

— Я тебя домой принесла, выходила, — сквозь слёзы говорила она. — А людям сказала, что Наташа в болоте утонула. Иначе бы Григория посадили, он бы озверел совсем, мог бы тебя достать из тюрьмы или подослать кого. Пусть лучше думают, что несчастный случай.

Никита сидел молча, переваривая услышанное. В голове крутились обрывки снов — женщина в белом платке, бегущая через лес, дупло, холод, одиночество. Теперь эти сны складывались в единую картину, страшную и прекрасную одновременно.

— Баб, — спросил он, помолчав. — А почему она не взяла меня с собой? Почему спрятала?

— Потому что знала: за ней идут. Тот, из лесу. Если бы ты был с ней, он забрал бы вас обоих. А так — только её. Она отдала себя, чтобы ты жил. — Бабушка посмотрела ему прямо в глаза. — Это, Никита, самая большая любовь, какая только бывает. Когда готова жизнь отдать за своё дитя. Не каждый отец на такое способен, а мать — смогла.

Никита встал, подошёл к перилам, вцепился в них побелевшими пальцами. Перед глазами стояла мать — такая, как на фотографии, молодая, красивая, счастливая. И такая, как во сне — усталая, с тёмными кругами под глазами, но с той же любовью в взгляде.

— Баб, — сказал он, не оборачиваясь. — А у тебя есть ещё что-то? Её вещи? Всё, что осталось?

Бабушка кивнула, с трудом поднялась и ушла в дом. Вернулась через минуту с небольшим узелком в руках, перевязанным старой лентой.

— Вот, — она протянула узелок дрожащими руками. — Я хранила все годы. Думала, может, когда-нибудь пригодится. Думала, отдам тебе на совершеннолетие. А видно, раньше пришлось.

Никита развернул ткань. Внутри лежала та самая распашонка, которую Лера нашла в дупле, — крошечная, пожелтевшая, с вышивкой на вороте. Рядом — иконка Божьей Матери, тёмная, с облупившейся позолотой. Но были и другие вещи: маленький серебряный крестик на тонкой цепочке, вышитый носовой платок с инициалами «Н.С.» и старая, пожелтевшая открытка с изображением ангела, хранителя детей.

Никита взял открытку дрожащими пальцами. На обороте было написано дрожащим, торопливым почерком, каким пишут, когда знают, что времени мало:

«Моему сыночку. Пусть ангел хранит тебя всегда. Я буду рядом, даже если ты меня не увидишь. Люблю. Мама»

Он перечитал эти строки раз пять, десять, пока буквы не поплыли перед глазами. Потом аккуратно сложил открытку и спрятал в нагрудный карман, рядом с фотографией.

Крестик он взял в руки, долго рассматривал, чувствуя, как холодный металл постепенно нагревается от его тепла. Потом надел на шею. Крестик лёг на грудь, будто всегда там был.

— Баб, — сказал он тихо, и голос его дрогнул впервые за весь разговор. — А она знала? Знала, что не вернётся?

— Знала, внучек, — бабушка обняла его, прижала к себе. — Иначе бы не писала. Иначе бы крестик не оставила. Она всё знала. И сделала свой выбор. Ради тебя.

Никита кивнул, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он не стыдился их. Впервые в жизни он плакал не от боли и не от обиды — от любви. Огромной, светлой, той самой, что оказалась сильнее смерти.

— Спасибо, баб, — прошептал он. — За всё. Что сберегла меня. Что рассказала. Что ждала.

— Иди, — бабушка погладила его по голове, как в детстве. — Иди, подумай. Прогуляйся. А я пирожков испеку. Тебе силы нужны. Завтра день трудный будет.

Никита вышел на крыльцо. Кот Кузьма сидел на перилах и смотрел на него своими жёлтыми глазами, в которых, казалось, отражалась вся мудрость мира.

— Ты всё знал, да? — спросил Никита. — Знал и молчал.

Кот моргнул, будто подтверждая, спрыгнул с перил и потёрся о его ноги, приглашая идти за ним.

— Ладно, пошли. Пройдёмся.

Они пошли к реке, к старому мосту. Никита шагал и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Страх, который мучил его все эти дни, отступил. Осталась только любовь — огромная, светлая, та самая, что оказалась сильнее смерти. Она грела изнутри, как тот самый крестик, нагревшийся на груди.

На мосту их уже ждали. Стёпа сидел на перилах, грыз травинку и смотрел на воду, на льдины, которые несло течение. Увидев Никиту, кивнул.

— Знаешь уже?

— Знаю, — Никита сел рядом, свесив ноги вниз. Кот устроился между ними. — Всё знаю. Бабушка рассказала.

— И как ты?

— Странно. — Никита задумался, подбирая слова. — Будто груз с плеч свалился. Я всю жизнь думал, что я никому не нужен. Что отец прав был, когда говорил, что я обуза, что из-за меня всё плохо. А теперь... теперь я знаю. Она меня любила. По-настоящему. Так, что жизнь отдала.

— Это главное, — сказал Стёпа. — Знать, что ты нужен. Что тебя любят. Я своего брата так и не успел... не успел сказать, что нужен. Что люблю. Думал, успеется. А оно не успелось.

Они помолчали. Река шумела внизу, ветер трепал волосы.

— Он знает, — вдруг сказал Никита, поворачиваясь к Стёпе. — Я думаю, он знает. Там, где они сейчас, они всё знают. И видят. И любят. Просто по-другому.

Стёпа посмотрел на него долгим взглядом, и в глазах его блеснуло что-то — то ли слеза, то ли отблеск воды.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Мне это... мне это важно.

Они сидели на мосту до самого вечера, глядя на реку, на лес, на небо. Кот дремал между ними, изредка подёргивая ухом. А когда солнце начало клониться к закату, они поднялись и пошли назад, в село.

Вечером они снова собрались у дома Агафьи. Лера встретила их на крыльце, бледная, с красными глазами, но с лампадой в руках. Огонёк горел ровно, сильно — так, как не горел никогда раньше.

— Она... — начал Коля, но Лера кивнула, не дав договорить.

— Сегодня ночью. Во сне. Тихо.

Они вошли в дом. Агафья лежала на кровати, укрытая белым покрывалом, с иконой в сложенных руках. Лицо её было спокойным и светлым, будто она просто уснула и видела хороший сон.

Лера подошла к ней, поправила покрывало, потом повернулась к остальным.

— Она говорила, что будет с нами. В лампаде. В наших сердцах. — Лера подняла лампаду, и огонёк вспыхнул ярче, осветив всю комнату. — Я чувствую её. Она здесь.

Все молчали, каждый думал о своём. Коля — о том, как Агафья впервые позвала их и поверила в них. Стёпа — о её мудрых словах. Таня — о том, что не успела сделать её последний портрет. Максим — о дневнике, который теперь предстояло хранить ему. Ульяна — о зайце, которого Агафья когда-то погладила и улыбнулась.

Никита-младший подошёл к Лере, положил руку ей на плечо.

— Она говорила с нами. Перед... перед тем. Сказала, что свет не уходит. Остаётся в тех, кого любил.

Лера кивнула, вытирая слезу.

— Мы справимся, — сказала она твёрдо. — Ради неё. Ради всех.

Кот Кузьма запрыгнул на подоконник и сел, глядя в сторону леса. Там, за тёмной стеной деревьев, ждал Чёрный Лог. И завтра они должны были идти туда.

— Завтра на закате, — сказал Стёпа. — Как договаривались.

Они начали расходиться. Никита задержался на крыльце, обернулся к Лере.

— Ты как?

— Нормально, — ответила она, хотя оба знали, что это неправда. — Она теперь там, — Лера кивнула на лампаду. — Всегда со мной.

Никита кивнул и пошёл домой. Кот, как всегда, трусил следом.

Ночь опустилась на село тихая и звёздная. Где-то далеко закричал крикун — коротко, тревожно. Но в этом крике уже не было прежнего ужаса. Только предупреждение: завтра всё решится.

Глава 9. Подготовка к ритуалу

Утро после смерти Агафьи встретило село серым, промозглым рассветом. Небо обложили тяжёлые тучи, и казалось, сама природа скорбит вместе с ними. Лера сидела на крыльце своего дома, сжимая в руках лампаду. Огонёк горел ровно и сильно, как никогда прежде — будто бабушкина душа переселилась в него и теперь согревала внучку изнутри.

Кот Кузьма лежал у её ног и время от времени поднимал голову, чтобы лизнуть её руку. Он тоже чувствовал потерю. И тоже скорбел — по-своему, по-кошачьи, тихо и преданно.

Первым пришёл Коля. Он молча сел рядом, положил руку на плечо Лере. Не нужно было слов — они всё понимали без них. Потом подошли Стёпа, Таня, Максим. Ульяна вышла из дома с новым зайцем в руках и села, с другой стороны, прижавшись к Лере плечом. Последним появился Никита-младший — он шёл быстро, почти бежал, и в руках его была иконка, которую нашли в дупле, а на груди поблёскивал крестик матери.

— Я знаю, — сказал он, садясь на ступеньку. — Бабушка мне приснилась. Сказала, что всё будет хорошо. Что она будет с нами.

Лера кивнула, не в силах говорить. Горло сжимало спазмом, но она держалась. Надо было держаться — ради бабушки, ради всех.

— Она передала, — продолжил Никита тихо, — что свет не уходит. Он остаётся в тех, кого любил. И что мы справимся, если будем вместе.

— Это правда, — прошептала Лера и подняла лампаду выше. Огонёк вспыхнул ярче, осветив их лица, и всем на мгновение показалось, что в его свете мелькнул знакомый силуэт — сгорбленный, тёплый, родной.

— Надо идти, — сказал Стёпа, нарушая тишину. — Бабай ждать не будет. Агафья... она бы не хотела, чтобы мы медлили.

— Но как? — спросила Таня. — Мы даже не знаем точно, что делать. Всё так... зыбко.

— Дневник, — Максим достал потрёпанную тетрадь из-за пазухи. — Там всё есть. Игнат записал ритуал. Надо только разобраться.

Они перешли в дом. Лера поставила лампаду на стол, и все уселись вокруг. Тёплый свет разгонял утренние сумерки, создавая островок уюта посреди скорби. Максим открыл дневник на закладке и начал читать вслух, водя пальцем по пожелтевшим строкам:

— «Чтобы запечатать Бабая, нужен тот, кого он не видит. Тот, кто защищён жертвенной любовью. Он должен подойти к самому сердцу тьмы и коснуться его предметом, впитавшим силу жертвы. Остальные должны держать свет. Чем ярче свет, тем слабее тьма. Но свет должен быть общим — от каждого по силе. Если хоть один испугается, если хоть один дрогнет — всё рухнет».

— Предмет, впитавший силу жертвы, — повторил Коля. — Это что? Какой предмет?

— Крестик Игната, — сказала Лера. — Он был с ним в Логу все эти годы, впитал его страх и его любовь. И крестик Никиты, — она посмотрела на него. — Твоей матери. Он хранит её жертву.

— А крестик Игната у нас есть? — спросил Стёпа.

— У Ульяны, — ответила Лера. — Агафья передала его ей перед смертью. Сказала: «Отдашь, когда придёт время».

Все посмотрели на Ульяну. Та молча кивнула и достала из-под кофты крестик на кожаном шнурке. Простой, старый, с тёмным от времени серебром. Он тускло блеснул в свете лампады, и всем показалось, что он чуть тёплый на ощупь.

— Два крестика, — Максим задумался, потирая переносицу. — Значит, нужны два? Или достаточно одного?

— И то и другое, — раздался тихий голос, знакомый до дрожи.

Все вздрогнули и обернулись. В углу комнаты, там, где всегда стояло бабушкино кресло, сидела прозрачная фигура. Агафья смотрела на них с любовью и улыбалась — той самой тёплой улыбкой, которую они помнили с детства. Она была почти невесомой, сотканной из лунного света и утреннего тумана, но глаза её горели ярко, как звёзды.

— Бабушка? — Лера вскочила, протянула руки, но они прошли сквозь призрак, только лёгкий холодок коснулся ладоней.

— Я ненадолго, девочка моя, — сказала Агафья, и голос её звучал откуда-то издалека, но каждое слово ложилось прямо в сердце. — Только сказать главное. Крестики нужны оба. Игнатов — чтобы открыть путь к сердцу тьмы. Наташин — чтобы запечатать его навсегда. Вместе они дадут силу, которой ни у кого из вас по отдельности нет.

— Но как? — спросил Стёпа, не сводя с неё глаз, боясь, что она исчезнет.

— Никита подойдёт к сердцу тьмы и коснётся его крестиком матери. А вы все будете держать свет. Каждый — свой. Лера — лампаду, Стёпа — путь, Таня — правду, Максим — память, Коля — защиту, Ульяна — голос, а ты, — она посмотрела на Никиту-старшего, который только что вошёл и замер в дверях, — ты будешь умножать свет. У тебя хорошо получается.

Никита-старший открыл рот, но ничего не сказал, только кивнул, сглотнув комок в горле.

— Игнат прочитает заклинание, — продолжала Агафья. — Он там, он ждёт. Тридцать лет ждал этого часа. А Анюта и Наташа помогут вам.

— А вы? — Лера смотрела на призрак, боясь, что он исчезнет сию секунду.

— Я буду с тобой, девочка моя. — Агафья протянула руку, и хотя Лера не могла коснуться её, она почувствовала тепло, разлившееся по всему телу. — В лампаде. В твоём сердце. В каждом из вас. Не бойся. Страх — это не стыдно. Стыдно, когда из-за страха ты перестаёшь делать то, что должна. А ты должна идти.

Агафья улыбнулась в последний раз — светло и радостно, будто освободилась от тяжкого груза. А потом начала таять, становясь всё прозрачнее, пока не растворилась в воздухе совсем. Только лёгкое дуновение ветерка прошло по комнате — и стихло.

В комнате повисла тишина. Лера смотрела на лампаду — огонёк горел ровно, чуть теплее обычного, и в нём, казалось, мелькали знакомые черты.

— Она здесь, — прошептала Лера. — Всегда будет.

— Значит, план ясен, — Стёпа встал, чувствуя, как решимость наполняет его. — Никита идёт к сердцу тьмы. Мы держим свет. Игнат читает заклинание.

— А если не получится? — спросила Таня, и голос её дрогнул.

— Получится, — твёрдо сказал Коля. — Должно получиться. У нас просто нет другого выхода.

— Нам нужно распределить роли чётко, — Максим достал блокнот и начал записывать. — Лера — главный свет. Её лампада основа. Стёпа — компас, он будет вести нас в темноте. Таня — вспышка, если что-то пойдёт не так, если тьма начнёт наступать. Коля — защита, у него пепел. Ульяна — связь с тем миром, она видит то, чего не видим мы. Никита — наш ключ, он пойдёт первым.

— А я? — подал голос Никита-старший, всё ещё стоящий в дверях с огромным рюкзаком за плечами. Очки его запотели от быстрой ходьбы, но вид был решительный, даже воинственный.

— А ты кто? — удивился Коля.

— Я Никита-старший, — парень шагнул в комнату и скинул рюкзак на пол. — И я с вами.

— Ты же не верил во всё это, — напомнил Стёпа.

— Не верил, — согласился Никита-старший, поправляя очки. — А после того, что я видел у окна... после того, как отец рассказал мне про Агафью и про Лог... Я всю ночь думал. И понял: если есть хоть один шанс, что это всё правда, я должен быть там. Не как учёный. Как человек.

— А что у тебя в рюкзаке? — спросила Таня с любопытством.

Никита-старший усмехнулся и выложил содержимое на стол: три мощных светодиодных фонаря, несколько зеркал разного размера, бинокль с инфракрасной подсветкой и даже старую лампу-вспышку от фотоаппарата, явно доставшуюся от деда.

— Если надо держать свет, я обеспечу, — сказал он гордо. — У меня дед фотографом был, аппаратура осталась. Я рассчитал: если направить свет от лампады в зеркала, можно усилить его в несколько раз. А фонарики — запасные источники. И вот это, — он достал маленькое карманное зеркальце на цепочке, — можно повесить на грудь каждому, чтобы свет отражался во все стороны.

— Отлично, — усмехнулся Стёпа. — Будешь нашим главным осветителем. Научным консультантом по свету.

Никита-старший просиял и сел за стол, придвинув к себе блокнот Максима, чтобы посмотреть схему.

— Теперь главное, — сказал Коля. — Как мы попадём в Лог? В прошлый раз нас вели тени. А сейчас?

— Они и сейчас поведут, — тихо сказала Ульяна, и все обернулись к ней. Она сидела в углу, гладя зайца, и смотрела куда-то сквозь стену. — Я вижу их. Они ждут у леса. Много. Они знают, что мы идём.

— Анюта там? — спросил Пашка, который всё это время тихо сидел на лавке, стараясь не привлекать внимания, но теперь не выдержал.

Ульяна посмотрела на него и кивнула:

— Там. И мама Никиты тоже.

Пашка перевёл взгляд на Никиту-младшего и серьёзно сказал:

— Не бойся. Она поможет. Я знаю.

Никита-младший улыбнулся — впервые за долгое время светло и открыто.

— Я не боюсь, — сказал он. — Вернее, боюсь, но... это другой страх. Не тот, что парализует. Тот, что заставляет идти.

— Тогда выступаем на закате, — решил Стёпа, глянув в окно. — К ночи будем на месте. Бабай сильнее в темноте, но и мы будем готовы. И свет в темноте виднее.

Они начали собираться. Каждый погрузился в свои мысли, проверяя снаряжение, перебирая в голове то, что их ждёт.

Коля проверил мешочек с пеплом — его оставалось совсем немного, горсть от силы, но должно хватить на один-два броска. Он спрятал его в нагрудный карман, поближе к сердцу.

Таня зарядила фотоаппарат свежими батарейками, протёрла объектив, проверила вспышку. Если придётся снимать тьму, техника не должна подвести.

Лера завернула лампаду в тёплый платок, оставляя только маленькое окошко для света. Она чувствовала тепло, исходящее от неё, и это тепло успокаивало, давало силы.

Стёпа спрятал компас в нагрудный карман, поближе к сердцу. Стрелка была спокойна — пока. Но он знал, что это затишье перед бурей.

Максим ещё раз перечитал дневник, отмечая нужные страницы закладками, и спрятал его во внутренний карман куртки. Без него — как без рук.

Ульяна сидела в углу и гладила зайца. Нового. Но иногда ей казалось, что старый тоже где-то рядом, ждёт за дверью, готовый прийти на помощь. Она закрыла глаза и мысленно позвала его. И ей показалось, что она услышала ответ — тихое, едва различимое урчание.

— Ульяна, — подошёл к ней Никита-младший, присаживаясь на корточки. — Ты как? Готова?

— Я знаю, что делать, — ответила она, поднимая на него глаза. — Анюта придёт. Поможет. И мама твоя тоже.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — Ульяна честно посмотрела на него. — Очень. Но они, — она показала на остальных, — не дадут пропасть. Мы вместе.

Никита кивнул и сел рядом.

— Я тоже боюсь. Всю жизнь боялся. Отца боялся, темноты боялся, себя боялся. А сейчас... сейчас я знаю, что мама со мной. И это сильнее страха.

— Мама всегда с тобой, — сказала Ульяна. — Я вижу. Она сейчас рядом стоит. Улыбается.

Никита обернулся, но никого не увидел. Однако на душе стало теплее.

За окном начало темнеть. Серые тучи сгустились, и ранние сумерки опустились на село. Лера зажгла лампаду, и тёплый свет разогнал темноту в комнате, создав островок безопасности посреди надвигающейся ночи.

— Пора, — сказал Стёпа, первым поднимаясь. — Все готовы?

Один за другим они кивнули. Пашка тоже вскочил, натягивая куртку.

— А ты куда? — Коля схватил брата за руку.

— С вами! — Пашка вырвался. — Я Анюту позову, она поможет! Я же слышу её!

— Нет, — Коля присел перед ним на корточки, заглянул в глаза. — Ты останешься здесь. С мамой. С Кариной. С Дашей. Вы будете нас ждать. И если что — звать на помощь. Договорились?

Пашка хотел возразить, но встретил взгляд брата и понял: спорить бесполезно.

— Ладно, — буркнул он. — Но вы вернитесь. Обещайте.

— Обещаем, — сказал Коля и обнял его крепко-крепко.

Они вышли на крыльцо. Лес вдалеке чернел, настороженный и тихий. Ни крикунов, ни ветра — только гулкая, звенящая тишина, от которой закладывало уши. Казалось, весь мир замер в ожидании.

— Держитесь вместе, — сказал Коля. — Не отставайте. И помните: мы справимся. Мы уже справлялись.

Лера подняла лампаду выше. Свет пробил сумерки, осветил тропинку, ведущую к лесу.

— Пошли, — сказала она.

И они двинулись вперёд — восемь фигур, маленьких и хрупких перед лицом надвигающейся тьмы, но таких решительных.

Сзади, на перилах крыльца, сидел рыжий кот и смотрел им вслед. Когда они скрылись за поворотом, он спрыгнул и неторопливо потрусил за ними — на всякий случай. Мало ли что. В такой компании и он может пригодиться.

А в окне дома, там, где горела лампада, на миг показался прозрачный силуэт сгорбленной старухи. Она смотрела им вслед и улыбалась.

— Идите, дети, — прошептал ветер. — Я с вами.

Глава 10. Вход в Лог

Они шли к лесу молча. Восемь фигур, вытянувшихся цепочкой вдоль знакомой тропы, которая вела от села прямо в темноту. Лера шагала первой, подняв лампаду высоко над головой — свет вырывал из сумерек кусочки реальности: корявый ствол берёзы, прошлогоднюю траву, чей-то забытый лапоть на обочине. За ней — Стёпа с компасом, то и дело сверяющим направление. Потом Коля, Таня, Максим, Ульяна, два Никиты. Замыкал шествие рыжий кот, который бесшумно скользил в темноте, не отставая ни на шаг, и его глаза горели двумя зелёными огоньками в свете лампады.

Воздух с каждым метром становился плотнее. Ещё на опушке было свежо и ветрено, а здесь, под пологом леса, ветер стих, и тишина навалилась такая, что заложило уши. Ни птиц, ни зверей, ни даже шороха листвы — только их собственное дыхание, стук сердец да хруст веток под ногами, который казался оглушительным в этой мёртвой тишине.

— Крикуны молчат, — тихо сказала Таня, прислушиваясь. — Это плохо?

— Это значит, что он близко, — ответил Стёпа, не оборачиваясь. — Очень близко. В прошлый раз они замолчали прямо перед тем, как он появился.

Лампада в руках Леры вздрогнула, огонёк сжался до размеров горошины, потом снова разгорелся, но уже не так ярко, будто что-то давило на него изнутри. Лера прижала её к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу, но этого тепла едва хватало, чтобы согреть пальцы.

— Бабушка со мной, — прошептала она. — Я чувствую. Она здесь, в огне.

Коля сжал в кармане мешочек с пеплом. Тот был почти невесомым, но казался тяжёлым — тяжестью тех, кто уже ушёл, кто ждал их там, впереди. Он вспомнил Агафью, её слова: «Пепел жжёт Бабая, но потом кошмары снятся». Кошмаров он не боялся. Он боялся не успеть.

Никита-старший то и дело поправлял лямки рюкзака, проверял, на месте ли фонари и зеркала. Он чувствовал себя неуклюжим и лишним в этой компании, но упрямо шагал вперёд, стараясь не отставать. Кот Кузьма то и дело подбегал к нему и тёрся о ноги, будто подбадривая.

Тропа вильнула, нырнула в низину, и вдруг деревья расступились. Они вышли на край оврага. Внизу, метрах в ста, стояла изба. Та самая. С почерневшими брёвнами, заколоченными окнами, покосившимся крыльцом. Но в одном окне горел свет — тусклый, жёлтый, манящий. Он пульсировал, как сердце, как живой организм, приглашая войти.

— Как в прошлый раз, — выдохнул Максим. — Ничего не изменилось.

— Изменилось, — сказала Ульяна, и все посмотрели на неё. Глаза её были широко открыты, зрачки расширены, будто она видела то, чего не видели другие. — Там теперь не только Игнат. Там все, кто ждал. Их много. Они смотрят на нас.

— Кто? — спросила Таня, поёжившись.

— Дети, — ответила Ульяна. — Которых он забрал. Они ждут.

— Пошли, — Стёпа первым начал спускаться. — Осторожно, здесь скользко. Держитесь за корни.

Спуск занял несколько минут, хотя казался вечностью. Ноги скользили по влажной глине, руки хватались за корни, ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Но тени-проводники, замершие вдоль тропы — прозрачные, едва различимые фигуры детей и взрослых, — указывали путь, и это придавало сил. Они не двигались, просто стояли, но в их присутствии было что-то успокаивающее, будто они охраняли эту тропу от чего-то худшего.

— Спасибо, — прошептал Коля, проходя мимо одной из теней, и ему показалось, что та кивнула.

Изба приближалась. Вот уже видно крыльцо, вот дверь, чуть приоткрытая, вот свет в окне, который теперь горел ровно, без пульсации, будто ждал их. От двери тянуло холодом и тем самым болотным запахом, который Коля помнил ещё с прошлого раза — запахом гниения, старости и смерти.

— Заходим все вместе, — скомандовал Коля. — Не разделяться. Игнат там.

Они перешагнули порог.

Внутри было темно, но свет лампады разогнал тьму по углам, выхватив из мрака знакомую картину. Та же комната, тот же стол, те же лавки вдоль стен. Пахло сыростью, старой древесиной и ещё чем-то неуловимым — может быть временем, застывшим здесь на долгие годы.

За столом сидел человек. Он поднял голову, и Коля узнал его сразу, хотя прошло уже полгода. Игнат.

Лесник выглядел таким же, как в прошлый раз — измождённым, прозрачным, будто сотканным из лунного света. Одежда истлела, превратилась в лохмотья, но глаза его горели живым, тёплым светом, в котором не было ни капли безумия или злобы. Только усталость и надежда.

Он улыбнулся, увидев их, и в этой улыбке было столько тепла, что Лера вдруг перестала бояться.

— Пришли, — сказал он тихо, и голос его звучал как шорох сухих листьев. — Я знал, что вы придёте. Тридцать лет ждал. Знал, что однажды появятся те, кто сможет.

— Игнат, — Лера шагнула к нему, и свет лампады упал на его лицо, сделав его почти живым. — Агафья... она...

— Знаю, — перебил Игнат мягко. — Она здесь. — Он показал на лампаду. — В твоём свете. Она теперь всегда с тобой. Мы с ней... мы давно друг друга знаем. Ещё с тех пор, когда я живым был. Она передала тебе свет, а мне — весточку. Я чувствую её.

Лера кивнула, смаргивая слезу. Кот Кузьма подошёл к Игнату, потёрся о его ноги и замурлыкал — первый звук за всё время, нарушивший тишину избы.

— И ты здесь, — Игнат погладил кота, и пальцы его прошли сквозь шерсть, но кот всё равно довольно зажмурился. — Хранитель границы. Ты своё дело сделал, привёл их.

— А где Анюта? — спросил Пашка, выглядывая из-за спины брата. Никто не заметил, как он оказался здесь, но теперь было поздно отправлять его назад. Он смотрел на Игната с детским любопытством, без тени страха.

Игнат улыбнулся ещё шире, и в глазах его блеснули слёзы.

— Анюта здесь. Ждёт. Она всё это время ждала, когда за ней придут. Не за мной — за ней. Чтобы освободить.

Из темноты, из самого угла, где свет лампады почти не доставал, выступила фигурка в белом платье. Анюта. Такая же прозрачная, как отец, но с живыми, тёплыми глазами, в которых не было ничего от тех чёрных провалов, что они видели в прошлый раз. Она подошла к Пашке, взяла его за руку. Тот не испугался — только кивнул серьёзно, как взрослый, и сжал её ладонь.

— Не бойся, — сказала Анюта, и голос её звучал чисто, как колокольчик. — Я проведу. Там, внизу, я знаю каждый шаг.

— Нам нужно в подпол, — сказал Стёпа, доставая компас. Стрелка металась, указывая то в один угол, то в другой, но в целом держалась направления на люк в полу. — К сердцу тьмы. Агафья сказала.

— Знаю, — Игнат поднялся. Движения его были плавными, почти невесомыми. — Я покажу. Но будьте готовы: там каждый встретит свой страх. Бабай будет показывать вам самое страшное, что есть в вашей душе. Он питается этим. Он будет кормиться вашим ужасом, если вы позволите.

— Что нам делать? — спросила Таня, сжимая фотоаппарат.

— Не верьте глазам, — ответил Игнат. — Верьте друг другу. Держитесь вместе. Свет — ваше оружие. Чем ярче свет, тем слабее тьма. И помните: то, что вы видите — не правда. Это ложь, облечённая в ваш страх. Правда — в вас самих. В том, что вы чувствуете друг к другу.

Он подошёл к люку в полу, откинул крышку. Та отворилась с тяжёлым скрипом, будто её не открывали много лет. Оттуда пахнуло сыростью, холодом и чем-то сладковато-гнилостным — тем самым запахом, который преследовал их в кошмарах. Лестница уходила вниз, в непроглядную тьму, такую густую, что свет лампады не мог пробить её дальше первых трёх ступеней.

— Я пойду первая, — сказала Ульяна, и голос её звучал твёрдо. — Я вижу дорогу. Меня они не тронут.

Она шагнула вниз, и все двинулись за ней. Коля взял Пашку за руку, но тот вырвался и пошёл сам, держась за Анюту. Та улыбнулась ему и повела за собой, исчезая в темноте.

Ступени скрипели под ногами. С каждым шагом воздух становился плотнее, холоднее. Свет лампады сжимался, будто тьма давила на него со всех сторон, высасывала силы. Лера чувствовала, как ей всё труднее дышать, но она сжимала лампаду крепче и шептала: «Бабушка, помоги. Не дай погаснуть».

— Держитесь вместе, — шепнул Стёпа сзади. — Не отпускайте друг друга. Если кто-то отстанет — кричите сразу.

Они спускались, казалось, целую вечность. Лестница уходила вниз бесконечно, и каждый шаг отзывался эхом в темноте. Где-то в глубине, далеко-далеко, послышался детский плач — тоненький, жалобный, от которого сердце разрывалось на части.

— Это они, — прошептал Максим. — Дети, которых он забрал.

— Не слушайте, — предупредил Игнат, который шёл замыкающим. — Это он заставляет их плакать. Чтобы вы пожалели и пошли на голос.

Плач становился громче, к нему примешивались другие звуки — шепот, смех, чьи-то шаги, будто кто-то ходил рядом, дышал в затылок.

— Не оборачивайтесь, — сказал Стёпа, хотя сам с трудом сдерживался.

И вдруг лестница кончилась. Они стояли на земляном полу огромного подпола, уходящего в темноту. Свет лампады вырывал из мрака только небольшой кусок пространства, но этого было достаточно, чтобы увидеть: они не одни.

Вокруг, на границе света и тьмы, стояли тени. Детские фигуры — маленькие, тоненькие, с пустыми глазами. Они не двигались, просто стояли и смотрели.

— Не бойтесь, — сказала Ульяна. — Это те, кто не дал себя забрать. Они проводники.

Одна из теней шагнула вперёд, и Коля узнал её — девочка лет восьми, в разорванном платье, с длинными светлыми волосами. Она подошла к Пашке и протянула руку.

— Это Анюта, — сказал Пашка. — Я знаю.

Девочка улыбнулась и кивнула.

В центре подпола, там, куда свет почти не доставал, зажглись два бледных огонька. Они смотрели прямо на них, не мигая, и от этого взгляда кровь стыла в жилах, сердце останавливалось, а потом начинало колотиться где-то в горле.

— Он ждёт, — сказала Ульяна. — Он знает, что мы пришли.

Никита-младший сжал в руке крестик матери, висящий на груди, и шагнул вперёд. Крестик был тёплым — возможно, от тела, возможно, от чего-то другого.

— Я готов, — сказал он. — Мама со мной.

Огоньки моргнули — и вдруг погасли. А потом тьма вокруг них зашевелилась, ожила, потянулась к ним холодными щупальцами, которые пытались обвить ноги, руки, шеи.

— Свет! — крикнул Стёпа. — Лера, держи свет!

Лера подняла лампаду выше, но огонёк вдруг задрожал, сжался до размеров горошины и...

Погас.

Тьма обрушилась внезапно — не просто исчез свет, а будто кто-то выключил само существование. Лера ещё успела почувствовать, как лампада в её руках дёрнулась в последний раз и стала холодной, а потом мир исчез.

— Лера! — крикнул Коля, но голос его утонул в вязкой темноте, не пролетев и метра.

— Я здесь! — ответила она, но не услышала собственного голоса.

Тьма была живой. Она давила на уши, на глаза, на кожу, проникала в лёгкие с каждым вдохом. Лера сделала шаг вперёд, протянула руку — никого. Только холод и пустота.

— Стёпа! Таня! Максим! — закричала она, но тишина поглотила крик.

А потом тьма вокруг неё зашевелилась, сгустилась, и Лера поняла, что осталась одна.

Совсем одна в чёрной, бесконечной пустоте.

Где-то вдалеке, в этой пустоте, послышался знакомый голос — бабушкин, но такой далёкий, будто из другого мира:

— Держись, девочка моя. Ты не одна. Я с тобой.

И в тот же миг тьма вокруг Леры начала принимать очертания — комнаты, кровати, знакомого окна. Она снова была в доме Агафьи. А на кровати лежала бабушка.

Мёртвая.

Глава 11. В подполе

Тьма обрушилась внезапно — не просто погас свет, а будто кто-то выключил само существование. Лера ещё успела почувствовать, как лампада в её руках дёрнулась в последний раз и стала холодной, а потом мир исчез.

— Лера! — крикнул Коля, но голос его утонул в вязкой темноте, не пролетев и метра.

— Я здесь! — ответила она, но не услышала собственного голоса.

Тьма была живой. Она давила на уши, на глаза, на кожу, проникала в лёгкие с каждым вдохом. Лера сделала шаг вперёд, протянула руку — никого. Только холод и пустота.

А потом тьма вокруг неё зашевелилась, сгустилась, и Лера поняла, что осталась одна.

Лера

Она стояла в своей комнате. В доме Агафьи. В углу горела лампадка, но свет её был тусклым, умирающим, едва освещая знакомые стены. На кровати лежала бабушка. Она не двигалась, не дышала — просто лежала с закрытыми глазами, и лицо её было спокойным, почти счастливым, будто она видела хороший сон.

— Бабушка, — прошептала Лера, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я не могу без тебя.

Агафья открыла глаза и посмотрела на неё. Взгляд был тёплым, любящим, но таким далёким, будто из другого мира, из-за прозрачной стены, которую невозможно пробить.

— Девочка моя, — сказала она тихо, и голос её звучал как шелест сухих листьев. — Я устала. Я так устала. Отпусти меня.

— Нет! — закричала Лера, бросаясь к кровати, но руки проходили сквозь бабушку, сквозь одеяло, сквозь всё. — Ты — всё, что у меня есть! Без тебя я никто! Я не смогу!

Лампадка мигнула в последний раз и погасла. Темнота сомкнулась вокруг, холодная, липкая, бесконечная. Лера осталась одна в чёрной пустоте, и в этой пустоте не было ни звука, ни света, ни надежды.

И вдруг, откуда-то из самой глубины, из сердца этой тьмы, она услышала голос. Не бабушкин — другой, но такой знакомый, такой родной. Свой собственный.

— Свет не в лампаде. Свет во мне. Бабушка всегда говорила: «Ты мой свет, Лерочка. Ты мой лучик».

Лера закрыла глаза и представила бабушкино лицо. Её улыбку. Её руки, сухие и тёплые. Запах пирогов и сушёной мяты. Тепло, которое она всегда дарила, просто находясь рядом. И вдруг поняла: это тепло никуда не делось. Оно внутри. Всегда было и всегда будет. Бабушка не в лампадке — она в ней самой, в её сердце, в её памяти, в каждом её вдохе.

— Я люблю тебя, — сказала Лера. — Но я не могу остаться. Там меня ждут. Там те, кому я нужна. Прости.

Она открыла глаза. Лампада в её руках вспыхнула снова — ярче, чем когда-либо. Свет разогнал тьму, и комната исчезла. Лера снова стояла в подполе, но теперь она видела не только тьму — она видела слабые огоньки там, где метались её друзья, каждый в своём кошмаре.

— Я вернулась, — прошептала она. — Я справилась. Бабушка, спасибо.

И свет лампады стал чуть ярче, разгоняя тьму вокруг неё.

Где-то в темноте, там, где метался Коля, этот свет отозвался слабой вспышкой, но он не заметил — он был слишком занят своим кошмаром.

Коля

Он бежал по болоту. Вязкая жижа хлюпала под ногами, засасывала, не давала двигаться, тянула вниз холодными пальцами. Впереди, метрах в двадцати, барахтался Пашка. Маленький, испуганный, он тонул, уходя в трясину с каждой секундой всё глубже.

— Коля! — кричал Пашка, захлёбываясь грязной водой. — Коля, помоги! Я тону! Я боюсь!

— Бегу! — Коля рванул вперёд, но ноги увязали по колено, по пояс, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Болото сосало, не отпускало, тянуло назад.

— Ты опять не успеешь! — крикнул Пашка, и голос его вдруг стал чужим, злым, недетским. — Ты всегда не успеваешь! Из-за тебя я здесь! Из-за твоего страха! Если бы ты тогда проводил меня, ничего бы не случилось!

— Нет! — закричал Коля, рванувшись из последних сил, чувствуя, как рвутся мышцы, как лёгкие горят от напряжения. — Я здесь! Я рядом! Я никогда тебя не брошу! Слышишь? Никогда!

Он протянул руку, коснулся пальцев брата — холодных, скользких — и рванул на себя. Пашка вылетел из трясины, упал рядом, грязный, мокрый, но живой. Он смотрел на Колю и улыбался — той самой улыбкой, которой улыбался, когда они вместе играли, когда Коля катал его на санках, когда было хорошо.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал. Ты бы пришёл.

И растворился в темноте.

Коля остался один, тяжело дыша, стоя на коленях в грязи. А потом увидел свет — далёкий, но такой родной. Свет Леры. Он пробивался сквозь тьму, и Коля понял, куда идти.

— Я иду, — прошептал он. — Я уже иду.

Свет лампады Леры вспыхнул ярче, и где-то в темноте отозвался другой свет — вспышка фотоаппарата Тани. Она тоже справлялась.

Таня

Тьма сомкнулась вокруг Тани. Она ничего не видела. Совсем. Ни света, ни теней, ни лиц. Только пустота. И голоса — шепчущие, злые, насмешливые, они лезли в голову со всех сторон.

— Ты никогда больше не увидишь света. — Твои снимки — пустота. — Ты слепая. Слепая. Слепая. Навсегда. — Никто не захочет смотреть на твои фотографии, потому что их нет. — Ты никто. Ты ничто. Ты просто слепая девочка с бесполезной железкой.

Таня закричала, заметалась, но вокруг была только тьма. Она споткнулась, упала, вскочила снова. Руки шарили по пустоте, не находя опоры. Голоса становились громче, они смеялись, они плевали в неё словами, от которых хотелось забиться в угол и умереть.

И вдруг она вспомнила: фотоаппарат. Он был с ней. Всегда. Единственное, что оставалось реальным в этом кошмаре.

Она нащупала его на шее, подняла дрожащими руками, навела туда, откуда, как ей казалось, шли самые злые голоса. И нажала на спуск.

Вспышка полыхнула ослепительным светом, разрывая тьму в клочья. На миг Таня увидела всё: друзей, мечущихся в своих кошмарах (вон Коля на болоте, вон Лера с лампадой, вон Стёпа, стоящий на коленях перед братом), Бабая, пульсирующего в центре тьмы, детей-теней, застывших в ожидании. А потом тьма отступила, сжалась, зашипела.

— Я вижу, — прошептала Таня, открывая глаза. — Я вижу!

Вокруг неё больше не было тьмы — был подпол, а вдалеке горел свет лампады Леры. Таня поднялась и пошла на этот свет, чувствуя, как с каждым шагом становится легче.

Свет лампады становился ярче. К нему добавилась вспышка Тани, и теперь они светили вдвоём. Где-то рядом, в темноте, загорелся ещё один огонёк — зажигалка Максима.

Максим

Он стоял в библиотеке. Огромной, бесконечной, уходящей в бесконечность. Стеллажи вздымались к небу, терялись в темноте. На столах горели свечи, роняя дрожащие тени на тысячи страниц. И везде — книги. Тысячи, миллионы книг. Все знания мира. Вся память человечества.

Максим подошёл к одному из столов. На нём лежала раскрытая книга. Он прочитал первую строчку и вдруг понял: это его жизнь. Вся. С самого детства. Каждая мысль, каждый страх, каждая радость, каждое разочарование — всё было записано здесь, на этих страницах.

— Умрёшь — и всё исчезнет, — раздался голос из темноты. Холодный, равнодушный, как сама вечность. — Никто не прочитает. Никто не вспомнит. Тысячи книг, и ни одной твоей. Ты просто пыль.

Максим обернулся. В кресле, в углу, сидела Агафья. Она смотрела на него грустно и ласково, но глаза её были прозрачными, уходящими.

— Бабушка?

— Я устала, Максим, — сказала она. — Очень устала. Отпусти меня.

— Нет! — закричал Максим, бросаясь к ней. — Ты не можешь уйти! Ты — всё, что у меня есть! Ты — память! Ты — знания! Ты — моя семья!

— У тебя есть они, — Агафья кивнула куда-то в сторону. — Твои друзья. Они — твоя семья. А память... память не в книгах, Максим. Память в сердце. И в дневнике, который ты теперь хранишь. Но главное — в них. Живая память.

Максим обернулся. Там, в темноте, он увидел размытые фигуры. Лера, Таня, Стёпа, Коля, Ульяна, Никиты. Они звали его, тянули руки, светились каждый своим светом.

— Я не один, — прошептал Максим. — Я никогда не был один.

Он повернулся к бабушке, но кресло было пусто. Только лёгкий ветерок шевельнул страницы книги, и они рассыпались в пыль.

Максим открыл глаза. Рядом с ним никого не было, но в руке он сжимал зажигалку — ту самую, которой зажигал свечи в библиотеке. Он щёлкнул, и маленький огонёк осветил путь. Вдалеке горел свет лампады Леры, и Максим пошёл на него, чувствуя, как зажигалка в руке даёт не только свет, но и тепло.

— Я иду, — сказал он. — Я помню. И буду помнить всегда.

Света становилось больше. Лера, Таня, Максим — их огоньки сливались в одно сияние. Но где-то в темноте всё ещё бились те, кто не нашёл свет.

Стёпа

Он стоял на лесной тропинке. Впереди, чуть поодаль, шёл его брат. Тот самый, что пропал год назад. Живой. Настоящий. Стёпа видел каждый его шаг, каждое движение, каждый взмах руки — так знакомый, так родной, так невозможный.

— Дима! — крикнул Стёпа, и голос его сорвался. — Дима, подожди! Пожалуйста, подожди!

Брат обернулся. Лицо его было бледным, глаза пустыми, но знакомыми до боли, до скрежета зубов. Те же ямочки на щеках, тот же вихор на макушке.

— Ты меня бросил, — сказал он. Голос звучал ровно, без эмоций, но каждое слово врезалось в сердце. — Ты ушёл. А я остался один. Ты даже не оглянулся.

— Я не хотел! — закричал Стёпа, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как грудь разрывается от рыданий. — Я думал, ты идёшь следом! Я думал, ты просто отстал! Я оборачивался, я звал тебя, но ты не отзывался!

— Но я не пошёл. И ты не вернулся.

Стёпа рухнул на колени, в грязь, в холод, в отчаяние.

— Прости меня. Пожалуйста, прости. Я каждую ночь думал о тебе. Каждый день. Я компас твой ношу, чтобы помнить. Я не могу без тебя.

— Поздно, — брат покачал головой. — Теперь я здесь. Навсегда.

— Нет, — Стёпа поднял голову. В глазах его стояли слёзы, но голос был твёрдым, как никогда в жизни. — Я не оставлю тебя. Никогда больше. Но и жить в вине не могу. Прости меня, Дима. И отпусти. Я буду помнить тебя всегда. Ты — часть меня. Но я должен жить. За нас двоих.

Он встал и шагнул к брату. Протянул руку.

Брат посмотрел на него долгим, долгим взглядом. И вдруг улыбнулся — по-настоящему, тепло, светло, как раньше, когда они были маленькими и играли вместе.

— Ты изменился, — сказал он. — Ты стал сильнее. Я горжусь тобой, брат.

Он взял Стёпу за руку — и исчез. Только лёгкое тепло осталось в ладони, да компас на груди перестал дрожать.

А Стёпа открыл глаза. Рядом никого не было, но вдалеке горел свет. Он пошёл на него, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть спадает с плеч.

— Прощай, Дима, — прошептал он. — Я никогда тебя не забуду.

Свет разрастался. Лера, Таня, Максим, Стёпа — их огоньки сливались в одно сияние, которое разгоняло тьму. Но кошмары продолжались для тех, кто ещё не вышел.

Никита-старший

Он стоял посреди пустоты и смотрел, как гибнут его друзья. Одного за другим тьма пожирала их, затягивала в себя, и они исчезали с криками, с мольбами, с проклятиями.

— Лера! Коля! Стёпа! — кричал он, бросаясь то в одну сторону, то в другую, но было поздно. Всегда поздно.

Он остался один. Бесполезный. Ничего не умеющий. Городской мальчик, который только и мог, что умничать да сыпать научными терминами, которые здесь, в этой тьме, ничего не значили.

— Ты ничтожество, — прошептал голос из темноты, холодный, насмешливый. — Ты ничем не можешь помочь. Твоя наука бессильна. Твои знания бесполезны. Ты просто обуза, которую они тащили с собой из жалости.

Никита опустился на колени. Это был его самый страшный страх — быть бесполезным, никому не нужным, не способным ни на что. Всю жизнь он боялся этого. Учился, чтобы быть полезным, чтобы доказать, что он чего-то стоит. И вот здесь, в этой тьме, все его знания рассыпались в прах.

— Они погибли из-за тебя, — продолжал голос. — Если бы тебя не было, они бы не отвлекались. Они бы спаслись. Ты — их слабость.

— Нет, — прошептал Никита, но в голосе не было уверенности.

— Да. Ты всегда был слабым звеном. Очкарик. Ботан. Никчёмность.

И вдруг, сквозь этот голос, сквозь тьму, сквозь отчаяние, Никита увидел свет. Тусклый, далёкий, но настоящий. Свет Леры. Жива?

Он вскочил, вглядываясь в темноту. Свет разгорался, и в нём он увидел фигуры — Лера стояла с лампадой, и света этого было много, но всё равно мало. Тьма наступала, давила, и света не хватало, чтобы сдержать её.

И Никита вспомнил. Рюкзак. Фонари. Зеркала. Он же готовился! Он же принёс!

Он бросился к рюкзаку, который каким-то чудом оказался рядом, лихорадочно вытаскивая оборудование. Руки дрожали, но он заставлял себя не думать о страхе, только о деле.

— Я могу, — зашептал он, направляя фонари в сторону света. — Я должен. Я не бесполезен.

Он направил лучи, установил зеркала, чтобы усилить свечение, и свет вспыхнул ярче, в десятки раз ярче, разгоняя тьму.

— Получается! — закричал он. — Получается! Я могу! Я нужен!

Тьма зашипела, отступила, сжалась. А Никита вдруг понял: его знания не бесполезны. Его ум — это тоже оружие. Просто другое. И здесь, в этой битве, он тоже воин.

— Я с вами, — сказал он, направляя свет туда, где ещё метались тени. — И я не бесполезен.

Тьма вокруг растаяла, и он увидел друзей — живых, настоящих, стоящих рядом, пусть пока и не рядом, а где-то там, впереди, куда он направлял свой свет.

Света становилось всё больше. Лера, Таня, Максим, Стёпа, Никита-старший — их огни сплетались в одно мощное сияние, которое пробивало тьму насквозь. Но двое всё ещё не вышли.

Ульяна

Она стояла в тишине. Абсолютной, полной, вечной. Ни звука. Ни шороха. Ни дыхания. Ни ветра. Ничего.

Это был её самый страшный страх. Тишина. Та, в которой она жила всегда, но которую так боялась. Потому что в тишине нет никого. Только ты и пустота. Только ты и твой собственный крик, который никто никогда не услышит.

Она хотела закричать, позвать на помощь, но голоса не было. Она разучилась говорить. Снова стала немой. Губы шевелились, но звук не рождался — он умирал в горле, не в силах пробиться наружу.

Тишина давила, сжимала грудную клетку, не давала дышать, высасывала воздух из лёгких. Ульяна заметалась, пытаясь найти выход, но вокруг была только серая, бесконечная, бесформенная пустота — ни стен, ни пола, ни неба, ничего.

И вдруг она почувствовала тепло. Рядом с ней кто-то был.

Она обернулась. Рядом сидел заяц. Старый, выцветший, с одним ухом, с чёрными бусинками глаз. Тот самый, что остался в Логу в прошлый раз. Тот самый, что пожертвовал собой, чтобы спасти её от Бабая.

— Я здесь, — сказал заяц. Голос его был похож на шорох листвы, на скрип старого дерева, на что-то очень древнее и очень доброе. — Я всегда здесь. Я твой страх, но я и твоя защита. Я часть тебя.

— Я не могу говорить, — одними губами прошептала Ульяна, и слёзы потекли по щекам. — Я никогда не смогу. Я всегда буду одна в этой тишине.

— Ты можешь, — ответил заяц. — Ты всегда могла. Просто боялась. Боялась, что никто не услышит. Боялась, что твой голос никому не нужен. Но теперь не бойся. Я с тобой. И они с тобой. Слышишь?

Ульяна прислушалась. Где-то далеко, за стеной тишины, она услышала звуки. Крики, плач, шёпот — её друзья бились с тьмой, каждый со своим страхом. Она не была одна.

— Спасибо, — прошептала она. Вслух. Громко. Чётко.

И тишина разбилась, как стекло, рассыпалась на тысячи осколков.

Ульяна открыла глаза. В подполе было шумно. Кричали тени, плакали, звали, но она слышала это. Слышала каждым нервом, каждой клеточкой!

— Ульяна! — крикнула Лера откуда-то справа. — Ты здесь!

— Я здесь! — ответила Ульяна. И улыбнулась.

Рядом с ней, на полу, сидел старый заяц. Он посмотрел на неё чёрными бусинками глаз, кивнул и растворился в воздухе. Сделанное — сделано.

Свет становился невыносимо ярким. Лера, Таня, Максим, Стёпа, Никита-старший, Ульяна — их огни слились в одно огромное сияние, которое разгоняло тьму быстрее, чем та успевала наступать. Оставался последний.

Никита-младший

Он стоял перед матерью. Она была живая, настоящая, тёплая. Не призрак, не тень, не видение — такая, как на фотографии, молодая, красивая, с улыбкой, от которой щемило сердце и хотелось плакать.

— Мама, — выдохнул Никита и шагнул к ней, протягивая руки.

Но она отступила. Лицо её стало холодным, чужим, почти враждебным.

— Ты не нужен, — сказала она. Голос был её, но интонации — чужие, ледяные. — Ты никогда не был нужен. Я ушла не спасать тебя. Я ушла от тебя. От этого вечного крика, от этих бессонных ночей, от этой обузы.

— Нет, — Никита замотал головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Неправда. Бабушка рассказала. Ты меня любила. Ты письмо написала.

— Бабушка врала, — мать усмехнулась, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Чтобы ты не знал правды. Чтобы не возненавидел её за то, что она тебя бросила. Ты — обуза. Из-за тебя я погибла. Если бы не ты, я бы жила.

Никита почувствовал, как сердце разрывается на части. Самый страшный страх, который жил в нём все эти годы, обрёл голос и лицо — лицо той, кого он любил больше всего на свете.

— Нет, — повторил он, но голос дрожал, ломался, умирал.

И вдруг он почувствовал тепло на груди. Крестик матери. Он горел, будто живой. И в этом тепле всплыли слова — с открытки, которую он носил у сердца: «Моему сыночку. Пусть ангел хранит тебя всегда. Я буду рядом, даже если ты меня не увидишь. Люблю. Мама».

Он вытащил открытку из кармана — она тоже светилась, будто освещённая изнутри. Развернул, прочитал вслух, глядя в холодные глаза той, что называла себя его матерью:

— «Люблю. Мама». Ты это написала. Я знаю. Я чувствую. Это не ты. Это он. Он хочет, чтобы я поверил. Но я не верю.

Мать замерла. Лицо её дрогнуло, потеплело, глаза наполнились слезами.

— Ты... ты правда помнишь? — спросила она, и голос её стал прежним — тёплым, родным, любимым.

— Помню, — сказал Никита. — Не умом — сердцем. Ты меня любила. И я тебя люблю. Всегда любил. И всегда буду.

Мать шагнула к нему, обняла — и он почувствовал тепло, настоящее, живое, от которого захватывало дух.

— Спасибо, сынок, — прошептала она. — Спасибо, что помнишь. Спасибо, что веришь. Я всегда с тобой. Всегда.

И исчезла. Но тепло осталось.

Никита открыл глаза. В руке он сжимал крестик матери, и тот горел таким ярким светом, что освещал всё вокруг. Рядом никого не было, но вдалеке он видел сияние — свет его друзей.

— Я иду, — сказал он. — Я готов. Мама со мной.

Они собирались по одному. Из темноты выходили Лера со светом, Таня с фотоаппаратом, Стёпа с компасом, Максим с дневником, Ульяна с улыбкой, Коля с мешочком пепла, Никита-младший с крестиком матери, Никита-старший с фонарями. Кот Кузьма сидел на плече у Ульяны и щурился от яркого света.

Они стояли плечом к плечу, и свет, который они излучали, был сильнее любого кошмара. Семь огней (и восьмой — кошачий) слились в одно огромное сияние, которое разгоняло тьму быстрее, чем та успевала наступать.

В центре подпола, сжимаясь от этого света, билась тьма. Бабай метался, рос, сжимался, шипел, выл, но не мог приблизиться. Свет жёг его, отбрасывал назад, лишал сил.

— Теперь, — сказал Стёпа, глядя на Никиту. — Никита, пора. Ты готов?

Никита-младший сжал крестик матери, висящий на груди, и шагнул вперёд. Тьма расступалась перед ним, не видя, не чувствуя, не понимая, как он может идти сквозь неё.

— Я иду, мама, — прошептал он. — Помоги мне.

И свет вокруг него вспыхнул так ярко, что на миг исчезли все тени. Остался только свет — и сердце тьмы, пульсирующее в центре, готовое к последней битве.

Глава 12. Ритуал

Свет, рождённый восемью сердцами, разгонял тьму, но в центре подпола она сгущалась в пульсирующий ком — живое, дышащее ничто. Бабай метался в своей темнице, не в силах прорваться сквозь сияние, но и не желая сдаваться. Тьма то вздувалась чёрным пузырём, то сжималась до размеров человеческой фигуры, то расползалась по стенам, пытаясь найти лазейку, чтобы напасть с неожиданной стороны.

Никита-младший шагнул вперёд. Тьма расступалась перед ним, не видя, не чувствуя — материнская жертва делала его невидимым для этого древнего ужаса. Но он чувствовал всё: холод, проникающий под кожу, шёпот, зовущий остаться, руки тьмы, тянущиеся к нему и проходящие сквозь, не в силах коснуться.

— Я иду, мама, — прошептал он, сжимая крестик на груди. Тот горел теплом, указывая путь, пульсировал в такт сердцу.

— Держите свет! — крикнул Стёпа, и команда сомкнула ряды.

Лера подняла лампаду выше всех. Огонёк в ней пылал ярко, как никогда — бабушкина сила, переданная внучке, горела в каждом отблеске. Свет лился тёплой волной, разгоняя тьму перед Никитой. Никита-старший направил зеркала, усиливая свечение в десятки раз, лучи скрещивались, создавая настоящую световую стену. Таня то и дело щёлкала вспышкой, фиксируя каждый миг битвы, и её снимки потом покажут, как тьма корчилась от света. Коля сжимал мешочек с пеплом, готовый бросить его в тьму, если та приблизится к кому-то из своих. Максим читал вслух строки из дневника Игната, напоминая правила ритуала и слова, которые должны были прозвучать. Ульяна стояла в центре, и голос её — обретённый, сильный — звучал как набат:

— Мы вместе! Мы свет! Мы не отступим!

Кот Кузьма сидел на плече у Ульяны, и его зелёные глаза горели ярче любых фонарей. Он не сводил взгляда с тьмы, готовый в любой момент вмешаться.

Никита подходил к сердцу тьмы. Оно пульсировало, дышало, сжималось и расширялось — чёрное солнце, рождённое страхом тысяч детей. Вокруг него метались тени — те, кого Бабай забрал за долгие годы. Они тянули руки, шептали, звали, но Никита шёл сквозь них, не останавливаясь. Тени касались его, но проходили насквозь — он был невидим для них, как и для самого Бабая.

— Не смотри на них, — раздался голос справа.

Никита обернулся. Рядом с ним шла Анюта. Девочка в белом платье, такая же прозрачная, как и все тени, но с живыми, тёплыми глазами. Она взяла его за руку — и он почувствовал тепло, настоящее, не призрачное.

— Я проведу. Я знаю дорогу. Я здесь тридцать лет бродила.

— Анюта... — выдохнул Никита.

— Папа ждёт. И твоя мама тоже. Они там, у самого сердца. Помогают держать тьму, чтобы она не раздавила тебя раньше времени.

Они пошли дальше вдвоём. Тени расступались перед Анютой — она была здесь своей, но одновременно чужой, не до конца принадлежащей этому миру ужаса. Некоторые из них тянули к ней руки, но она качала головой, и они отступали.

Слева возник ещё один силуэт. Женщина в белом платке, с глазами, полными любви. Наташа.

— Сынок, — прошептала она, и голос её был как ветер, как музыка, как всё самое родное на свете. — Я рядом. Я всегда была рядом. Ты только не бойся. Ты сильнее, чем думаешь.

Никита почувствовал, как слёзы текут по щекам, но это были светлые слёзы.

— Я не боюсь, мама. Ты со мной. И вы со мной.

Они втроём подошли к сердцу тьмы. Оно нависало над ними — огромное, пульсирующее, живое. Из его глубины смотрели глаза — те самые два бледных огонька, что преследовали их с самого начала. Теперь они были рядом, в нескольких шагах. От них веяло древним холодом, голодом и злобой.

— Теперь, — раздался голос Игната.

Лесник стоял по другую сторону тьмы, такой же прозрачный, как Анюта и Наташа, но полный решимости. В руках он сжимал свой крестик — тот самый, что носил тридцать лет, что впитал его страх и его любовь. Крестик тускло мерцал, но когда Игнат поднял его, тот загорелся ответным светом.

— Слушайте, — сказал Игнат. — Слова древние. Я выучил их наизусть за эти годы. Повторяйте за мной про себя, если сможете. Это усилит свет.

Он заговорил на языке, которого никто не понимал, но смысл которого проникал прямо в сердце. Слова лились, как вода, как свет, как сама жизнь, противопоставленная тьме.

— «Тьма, рождённая страхом, страхом и побеждена будешь. Светом любви, жертвой добровольной, памятью сердечной. Запечатываю тебя в этом знаке, что впитал жертву. Именем матерей, что отдавали жизнь за детей. Именем отцов, что оставались сторожить. Именем детей, что не сдались. Запечатываю до срока, пока любовь жива в людях».

Никита понял: пора. Он поднял крестик матери — тот горел так ярко, что, казалось, сам превратился в маленькое солнце. От него исходило тепло, которое разгоняло холод даже в этом сердце тьмы.

— Я люблю тебя, мама, — сказал он и коснулся крестиком сердца тьмы.

И в тот же миг всё вокруг взорвалось.

Тьма закричала — страшно, отчаянно, жалобно. Это был не просто звук, это была боль, накопившаяся за тысячелетия, это был вой всего тёмного, что есть в мире. Она металась, пытаясь вырваться, но свет со всех сторон давил на неё, не давая ходу. Крестик в руке Никиты нагрелся так, что обжигал пальцы, но он не отпускал.

— Держите свет! — крикнул Стёпа, и команда усилила сияние.

Лера подняла лампаду над головой, и та вспыхнула ослепительно — в последний раз, отдавая всю силу, что в ней была. Никита-старший направил все зеркала, сфокусировав лучи прямо в сердце тьмы, и свет резал её, как нож. Таня била вспышкой раз за разом, и каждый снимок вырывал кусок тьмы, делая её слабее. Коля бросил горсть пепла — тот взорвался миллионом искр, которые впивались в тьму и жгли её. Максим кричал слова из дневника, подбадривая, и каждое слово добавляло света. Ульяна пела — без слов, просто звук, чистый и сильный, и этот звук разгонял тьму быстрее любого света.

Кот Кузьма спрыгнул с плеча Ульяны и прыгнул прямо в тьму. На миг все замерли, но кот не исчез — он вцепился в неё когтями и зашипел так, что тьма содрогнулась. Его глаза горели зелёным огнём, и там, где он вцеплялся, тьма съёживалась, отступала.

— Кузьма! — закричал Пашка, но кот уже был внутри, сражаясь по-своему.

А потом Никита почувствовал, как крестик в его руке сжимается, втягивает тьму в себя. Бабай завыл, забился, но сопротивление было бесполезно. Тьма сворачивалась, втягивалась, исчезала в маленьком кусочке серебра. Крестик на глазах темнел, наполняясь тьмой, но не разрывался — держал.

— Получается! — закричал Никита. — Получается!

Анюта и Наташа обняли его с двух сторон, передавая последние капли своего тепла. Тени вокруг — сотни детских фигур — начали светлеть, становиться прозрачными, освобождаться. Они улыбались, махали руками и исчезали одна за другой, уходя туда, где нет страха.

И в последний миг, когда последняя капля тьмы исчезла в крестике, Игнат шагнул вперёд.

— Я остаюсь, — сказал он. — Кто-то должен запечатать выход. Навсегда.

— Папа! — Анюта бросилась к нему.

— Нет, доченька. Ты пойдёшь с ними. Ты свободна. Ты заслужила. Тридцать лет ждала — хватит.

Игнат обнял дочь — прозрачный призрак обнимал прозрачного призрака, но в этом объятии было столько жизни, сколько не видел этот подпол никогда.

— Спасибо тебе, — сказал он Никите. — Спасибо вам всем. И помните: Бабай не уничтожен. Он заперт. Пока есть страх, он будет пытаться вырваться. Но теперь вы знаете, как с ним бороться. Светом. Любовью. Вместе.

— Игнат... — начал Коля, но лесник покачал головой.

— Уходите. Сейчас. Изба рухнет. Я задержу тьму здесь, внизу. Бегите.

Они побежали к лестнице. Анюта, Наташа и другие тени — освобождённые дети — поднимались вместе с ними, проходя сквозь стены, сквозь землю, вверх, к свету. Лестница ходуном ходила под ногами. Сверху сыпалась земля, брёвна трещали, изба разваливалась.

— Быстрее! — крикнул Стёпа, подталкивая Леру.

Кот Кузьма выскочил из тьмы в последний момент, весь в чёрной пыли, но живой. Он запрыгнул на плечо к Ульяне и вцепился в неё когтями, чтобы не упасть.

Они вылетели на поверхность, когда изба рухнула за их спинами, осев грудой почерневшего дерева. Над Логом поднимался рассвет — первый настоящий рассвет после долгой ночи. Солнце золотило верхушки деревьев, разгоняя последние тени.

Анюта и Наташа стояли рядом, уже почти невидимые в утреннем свете. Они улыбались.

— Спасибо, — сказала Анюта. — Я свободна. Мы все свободны.

— Вы будете приходить? — спросил Пашка, подбегая к ней.

— Иногда, — улыбнулась Анюта. — Во снах. Когда надо будет напомнить, что свет сильнее тьмы. Когда кому-то из вас станет страшно.

Она погладила его по голове и начала таять. Наташа обняла Никиту — в последний раз, прощаясь.

— Я всегда с тобой, сынок. Помни. В крестике — частичка меня. И в сердце.

— Я помню, мама. Всегда буду помнить.

И они исчезли. Остались только люди — живые, уставшие, перепачканные, но живые. Восемь человек и рыжий кот, который тут же принялся отряхиваться от чёрной пыли.

Коля обнял Пашку. Лера смотрела на лампаду — огонёк горел ровно, спокойно, чуть теплее обычного. Стёпа прятал компас. Таня убирала фотоаппарат. Максим прижимал к груди дневник. Ульяна улыбалась, гладя кота. Никита-младший сжимал крестик матери — тот был цел, только чуть тёплый и какой-то... умиротворённый. Никита-старший вытирал запотевшие очки и глупо улыбался.

— Мы сделали это, — сказал Коля. — Мы справились.

— Это только начало, — ответила Лера. — Но теперь мы знаем, что делать.

Над лесом вставало солнце. День обещал быть ясным.

Глава 13. Возвращение

Они стояли на краю Лога, тяжело дыша, и смотрели, как руины избы оседают последними клубами пыли. Рассвет поднимался над лесом — настоящий, живой, тёплый. Первые лучи солнца пробивались сквозь ветви, золотили верхушки деревьев, касались их лиц — усталых, перепачканных, но счастливых.

Никто не говорил. Слова были не нужны. Они просто стояли — восемь человек и рыжий кот, — приходя в себя после того, что пережили. Кот Кузьма сидел на плече у Ульяны и деловито отряхивался от чёрной пыли, которая ещё сыпалась с его шерсти. Он выглядел довольным, будто только что совершил самый важный подвиг в своей жизни.

Первым заговорил Пашка. Он подошёл к тому месту, где только что стояла Анюта, и сказал тихо:

— Она улыбнулась. Перед тем как исчезнуть. Сказала, что теперь ей не страшно. И что она будет приходить во снах, если нам станет страшно.

Коля обнял брата, прижал к себе.

— Пойдём, — сказал он. — Нас ждут. Там, наверху, целый мир.

Они начали подниматься из Лога. Тропа, по которой они спускались, теперь казалась легче — ноги сами несли их вверх, к свету, к жизни. Тени-проводники исчезли — их миссия была выполнена, они тоже освободились. Только лёгкий ветерок шелестел листвой, будто прощался с ними.

На опушке их ждали.

Карина стояла впереди всех, прижимая к себе Дашу и Сашу. Она вглядывалась в лес, боясь даже моргнуть. Рядом — мать Коли, бледная, с красными от слёз глазами, вцепившаяся в перила крыльца так, будто боялась упасть. Фёдор Ильич, Нина Петровна, бабушка Никиты, соседи. И ещё много людей, которые не побоялись прийти и ждать, несмотря на ранний час.

— Мама! — Пашка рванул к матери, повис на ней. — Мы вернулись! Мы победили! Бабай теперь в крестике! И Анюта сказала, что ей не страшно!

— Сыночек... — мать обнимала его, целовала, плакала и смеялась одновременно. — Живой... живой...

Карина подхватила Ульяну на руки, закружила, несмотря на то что та была уже не маленькой:

— Живая! Живая! Я так боялась! Я всю ночь не спала!

— Я говорила, — улыбнулась Ульяна, и Карина замерла, услышав её голос. — Я говорила, что всё будет хорошо. Теперь я всегда буду говорить.

Карина снова заплакала, но уже от радости.

Коля подошёл к матери, обнял её молча. Она гладила его по голове, как в детстве, и ничего не говорила — только слёзы текли по щекам. Он чувствовал, как дрожат её руки, и понимал, как же она боялась.

— Я вернулся, мам. Мы все вернулись.

Никита-младший увидел бабушку. Та стояла чуть поодаль, сжимая в руках платок, и смотрела на него с такой любовью и тревогой, что у него защипало в глазах. Он подошёл, обнял её крепко-крепко, чувствуя, как она пахнет пирогами и домом.

— Баб, я видел маму. Она говорила со мной. Сказала, что всегда будет рядом.

— Я знаю, внучек, — бабушка погладила его по голове, и голос её дрожал. — Я знаю. Она тебя очень любила.

Фёдор Ильич подошёл к сыну — Никите-старшему. Тот стоял с рюкзаком, из которого торчали побитые зеркала и потухшие фонари, и растерянно улыбался. Очки его запотели, но он их не протирал.

— Ну, сын, — Фёдор Ильич положил руку ему на плечо и вдруг притянул к себе, обнял. — Как оно?

— Пап, я... — Никита-старший сглотнул. — Я видел такое... Я теперь по-другому на всё смотрю. Я не знаю, как это объяснить наукой, но... это было. И я был нужен. Я правда был нужен!

— Это хорошо, — кивнул отец, пряча влажные глаза. — Это правильно.

Стёпа стоял чуть в стороне, глядя на лес. К нему подошла Таня, молча встала рядом.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — ответил Стёпа. — Впервые за долгое время — нормально. Он простил меня. Брат. Я чувствую это.

— Я рада.

Они стояли молча, глядя, как солнце поднимается выше, разгоняя последние ночные тени.

Максим прижимал к груди дневник Игната — теперь уже не просто книгу, а святыню. В нём была не только память, но и будущее. Он поймал взгляд Нины Петровны и кивнул ей: всё в порядке, я сохраню.

Лера смотрела на лампаду. Огонёк горел ровно, спокойно, умиротворённо. Бабушка была с ней — навсегда.

— Пошли домой, — сказал Коля. — Нас всех там ждут. Я есть хочу — умираю.

— Я тоже, — поддержал Пашка. — Мам, а блины будут?

— Будут, — мать улыбнулась сквозь слёзы. — Всем будут.

Они двинулись к селу — усталые, грязные, но живые. Кот Кузьма шёл впереди всех, гордо подняв хвост, будто вёл их за собой. Время от времени он оглядывался — не отстал ли кто — и снова шагал вперёд.

Похороны Агафьи состоялись на следующий день. Село провожало старуху в последний путь — пришли почти все. Люди стояли вдоль улицы, провожая гроб глазами, многие крестились, женщины вытирали слёзы.

Лера шла за гробом с лампадой в руках, и огонёк горел ровно, не колеблясь. Рядом шагали Коля, Стёпа, Таня, Максим, Ульяна, Никиты. Пашка нёс маленький букетик первых подснежников.

На кладбище было тихо. Птицы не пели, ветер стих — сама природа скорбела вместе с ними.

Ульяна подошла к гробу и положила рядом с Агафьей нового зайца — того самого, с которым не расставалась. Того, которого Агафья когда-то погладила и улыбнулась.

— Пусть ей там будет не одиноко, — сказала она тихо, и голос её звучал чисто и ясно. — Пусть зайчик её согревает.

Карина, стоявшая рядом, снова заплакала — от гордости за сестру.

Кот Кузьма сидел на ограде и смотрел на происходящее. Когда гроб опускали в землю, он спрыгнул, подошёл, понюхал край могилы и тихо мяукнул. Прощался.

Лера зажгла лампаду у свежей могилы. Огонёк вспыхнул ярко, разгоняя тени, хотя солнце светило вовсю.

— Спи спокойно, бабушка, — прошептала Лера, и голос её дрогнул. — Я справлюсь. Ты меня научила. Твой свет всегда будет со мной.

— Светлая память, — сказал кто-то из старушек, и все зашептали: «Царствие небесное, вечная память...»

Люди начали расходиться. Лера осталась стоять у могилы, глядя на огонёк. К ней подошли все — молча, по одному, клали руки на плечи, и она чувствовала их поддержку.

— Мы с тобой, — сказал Коля. — Всегда.

Лера кивнула и улыбнулась сквозь слёзы.

Вечером все собрались у дома Коли. Мать накрыла стол — пироги, чай, варенье, блины, как и обещала. Сидели долго, говорили, вспоминали. Пашка уснул на лавке, уткнувшись носом в брата. Коля гладил его по голове и улыбался.

— Смотрите, — сказала Таня, показывая фотографию на фотоаппарате. — Это мы сегодня утром. Живые.

На снимке они стояли на опушке — усталые, чумазые, но счастливые. Кот Кузьма сидел на плече у Ульяны и смотрел в объектив.

— Исторический кадр, — улыбнулся Максим. — Надо будет в дневник вклеить.

Никита-младший сидел рядом с бабушкой, держал её за руку. На груди поблёскивал крестик матери — теперь уже не просто крестик, а хранилище тьмы, но он не казался страшным. Он был тёплым, почти живым.

— Баб, — спросил он тихо. — А она теперь правда всегда со мной?

— Правда, внучек. — Бабушка погладила его по голове. — Такая любовь не умирает. Она теперь в этом крестике, в твоём сердце, в каждом твоём дне.

Ульяна сидела на крыльце с Кузьмой на коленях и смотрела на звёзды. Она улыбалась и тихо напевала что-то без слов — мелодия была простой и красивой.

— Ты поёшь, — удивилась Карина, выходя на крыльцо с чашкой чая.

— Могу, — ответила Ульяна. — Теперь могу. Раньше не могла, а теперь могу. Бабушка Агафья сказала: голос — это сила. Я буду её беречь.

Карина села рядом, обняла сестру.

— Я так горжусь тобой, Ульяна.

— Я знаю, — улыбнулась та. — Я всегда знала.

Таня рассматривала последние снимки — на них не было теней. Только свет, только люди, только жизнь. Один снимок она отложила особо — на нём, в самом углу, был едва заметный световой блик, похожий на фигуру девочки в белом.

— Анюта, — прошептала Таня. — Спасибо.

Стёпа крутил в руках компас — стрелка была спокойна, показывала на север, как и положено.

— Отдохнул, — усмехнулся он. — Теперь и мы отдохнём.

Максим сидел в углу с дневником, дописывая последние строки. Рядом лежала чистая тетрадь — он решил начать свои записи, продолжить дело Игната.

«Мы сделали это. Бабай заперт, дети освобождены, Игнат остался стражем. Агафья ушла, но её свет остался с нами. Теперь мы знаем: страх не исчезает, но его можно победить. Вместе. Светом. Любовью. И помнить: лес ждёт, но теперь в нём есть и наш свет. Я начну новую летопись. Пусть следующие поколения знают, что тьму можно победить, если не бояться и держаться вместе».

Лера подняла лампаду, и все посмотрели на огонёк. Он горел ровно, тепло, уютно.

— За Агафью, — сказала Лера.

— За Агафью, — отозвались все.

— За Игната, — добавил Коля.

— За Игната.

— За Анюту и Наташу, — сказал Никита-младший.

— За них.

— За всех, кто не вернулся, — прошептал Стёпа.

— За всех.

И выпили чай.

Кот Кузьма ходил по столу и собирал дань — с каждого по кусочку пирога, по ложке сметаны. Ульяна кормила его с руки, Пашка гладил, Никита-старший пытался измерить его героизм в попугаях, но кот только фыркал.

— Герой, — подвёл итог Коля. — Настоящий герой. Без него бы не справились.

Кот довольно зажмурился и продолжил трапезу.

Ночь опустилась на село тихая и звёздная. Где-то в лесу закричал крикун — коротко, спокойно, будто проверял: все ли на месте? И затих.

На краю Лога, на месте старой избы, горел маленький огонёк. Рядом сидел старый заяц с одним ухом. Он смотрел на село и улыбался по-заячьи.

А в доме Коли Ульяна вдруг проснулась, подошла к окну и посмотрела в сторону леса. Увидела огонёк, улыбнулась и помахала рукой.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё. За бабушку, за голос, за свет. Я не подведу.

И пошла спать.

Кот Кузьма, свернувшийся клубочком у неё в ногах, приоткрыл один глаз, довольно мурлыкнул и снова закрыл.

Всё было хорошо.

Глава 14. Послесловие

Три недели спустя

Огонёк лампады горел ровно, спокойно, согревая ладони. Лера сидела на крыльце своего дома — теперь уже совсем своего, без бабушки, но с её теплом в каждом углу. Взгляд уходил к лесу, темнеющему на горизонте, и мысли текли медленно, как река в межсезонье.

Рядом скрипнула дверь. Кот Кузьма вышел на крыльцо, потянулся, зевнул, сверкнув острыми клыками, и запрыгнул к Лере на колени. Устроился поудобнее, замурлыкал.

— Ты теперь ко мне повадился, — улыбнулась Лера, гладя рыжую шерсть. — А как же Ульяна?

Кот фыркнул — мол, я сам решаю.

Лера подняла лампаду повыше, вгляделась в огонёк. В его свете на миг проступило знакомое морщинистое лицо — тёплое, доброе, с лёгкой улыбкой.

— Спасибо, бабушка, — прошептала Лера. — Я справляюсь. Ты научила.

Огонёк мигнул ярче — будто ответил.

Кузьма довольно зажмурился и утробно замурлыкал.

Брызги холодной воды разлетались в стороны. Пашка носился по берегу, забегая в реку по колено и тут же выскакивая обратно, с визгом и смехом. Коля сидел на траве, наблюдая за братом, и улыбался.

— Замёрзнешь, — крикнул он.

— Не-а! — Пашка выскочил на берег, дрожа, но довольный. — Я закаляюсь.

— Закаляйся, — усмехнулся Коля. — Только потом не ной.

Пашка плюхнулся рядом, стуча зубами. Помолчал, глядя на ту сторону реки, где темнел лес. Потом спросил тихо:

— Коль, а Анюта теперь правда будет приходить во снах?

— Агафья говорила, что да. Если надо будет напомнить.

— А если мне не страшно?

— Совсем?

— Ну... — Пашка задумался. — Темноты всё равно немного боюсь. Но это же нормально?

— Нормально, — Коля обнял брата. — Все чего-то боятся. Главное — не давать страху командовать.

Пашка кивнул и снова уставился на лес. Вдруг вскочил, вытянув руку:

— Смотри! Там кто-то есть!

Коля вгляделся — никого. Только ветер шевелил ветки.

— Показалось.

— Нет, — Пашка покачал головой, улыбаясь. — Это Анюта. Помахала и исчезла. Здоровалась.

Коля посмотрел на брата, на его спокойное лицо — и поверил.

— Пойдём домой. Мать звала ужинать.

— А блины будут?

— Будут.

Они пошли вдоль реки — двое, держась за руки.

Деревянный кораблик лежал на перилах моста, нагретый солнцем. Стёпа взял его в руки, повертел, погладил шершавое дерево. Тот самый — последний, что сделал брат.

— Я не забыл тебя, Дима, — сказал он тихо. — Никогда не забуду. Но теперь я знаю: ты в порядке. И я в порядке.

Он подошёл к краю моста, осторожно опустил кораблик на воду. Тот покачнулся, поймал течение и поплыл вниз по реке — к лесу, к свободе.

— Плыви, — прошептал Стёпа.

Кораблик удалялся, пока не скрылся за поворотом. Стёпа смотрел ему вслед и чувствовал, как с души падает последний камень.

Компас в руке был спокоен. Стрелка указывала на север.

— Спасибо, — сказал Стёпа.

И пошёл назад, в село.

Фотографии лежали стопками на столе, на полу, на подоконнике. Таня перебирала их, сортируя, раскладывая по папкам. Одну стопку — для школьного музея. Другую — для ребят. Третью — себе, самую важную.

Она взяла в руки снимок, где на фоне разрушенной избы стояла девочка в белом. Теперь Анюта на фотографии улыбалась — по-настоящему, светло.

— Спасибо тебе, — сказала Таня. — Ты мне много раз помогла.

Она вставила снимок в рамку, повесила над столом. Рядом — фотографию всей команды на опушке, усталых, чумазых, но счастливых. Кот Кузьма на плече Ульяны смотрел прямо в объектив.

— Исторический кадр, — улыбнулась Таня.

Взяла чистую фотобумагу, задумалась. Потом решительно начала делать новую серию — портреты друзей. Чтобы помнили. Чтобы знали, какие они на самом деле — живые, настоящие, справившиеся.

Перо скрипело по бумаге, выводя строки. Максим сидел за столом в доме Леры, дописывая очередную страницу. Рядом лежал дневник Игната — потрёпанный, исчёрканный, но бесконечно родной. Перед ним — чистая тетрадь, которая постепенно наполнялась жизнью.

«Прошло три недели. Всё тихо. Лера говорит, лампада горит ровно — бабушка спокойна. Коля с Пашкой облазили все окрестности — ничего страшного. Таня сделала классные портреты — я себе взял, вклею. Стёпа сегодня пустил кораблик брата по реке — говорит, отпустил. Ульяна теперь говорит свободно, иногда поёт — у неё красивый голос. Никита-младший с бабушкой заходили — он крестик трогает, но уже не боится. Говорит, мама с ним. Никита-старший звонил из города — обещал вернуться на лето. Кот Кузьма теперь делит время между всеми — сегодня у Леры, вчера был у Ульяны.

Я думаю, наша история не закончена. Бабай заперт, но не уничтожен. Страх никуда не делся — он просто ждёт. Но теперь мы знаем, что с ним делать. И главное — мы есть друг у друга. А это сильнее любого страха».

Максим отложил ручку, посмотрел в окно. Там, за домами, чернел лес. Но теперь в этом лесу не было угрозы. Только спокойствие и тишина.

— Я сохраню, — сказал он. — Для всех.

Песня лилась тихо и чисто, без слов — просто мелодия, рождённая солнечным утром и лёгким ветром. Ульяна сидела на крыльце своего дома, греясь на солнышке, и напевала. На коленях лежал новый заяц — тот, с которым она не расставалась все эти месяцы. Рядом, на перилах, развалился Кузьма, жмурясь от удовольствия.

Из дома вышла Даша с куклой, прижалась к сестре.

— Уля, а спой ещё, — попросила она. — Ту, про зайчика.

Ульяна улыбнулась и запела громче. Даша уселась рядом, заслушалась.

Кузьма приоткрыл один глаз, довольно мурлыкнул и снова закрыл.

Краем глаза Ульяна заметила движение у калитки. Старый заяц — выцветший, с одним ухом — появился на мгновение, посмотрел на неё, кивнул и исчез.

— Спасибо, — прошептала Ульяна. — Я помню.

И продолжила петь.

Крестик на груди чуть теплел, когда Никита думал о маме. Он сидел на крыльце, обняв бабушку за плечи, и смотрел на лес. Там, на опушке, мелькнуло что-то белое — и пропало.

— Баб, а она правда всегда со мной? — спросил он в который раз.

— Правда, внучек, — ответила бабушка. — И не надоело тебе спрашивать?

— Не надоело, — улыбнулся Никита. — Мне нравится, когда ты это говоришь.

Бабушка погладила его по голове.

— Ты стал другим. Спокойнее. Сильнее.

— Это она мне дала.

Никита ещё раз посмотрел на опушку, улыбнулся и пошёл в дом, где пахло пирогами и уютом.

Кот шёл по селу неторопливо, с достоинством. Лапы ступали мягко, хвост поднят трубой. Кузьма обходил свои владения — от дома Леры до дома Коли, от реки до околицы. Всё было в порядке. Всё было спокойно.

Он забрался на старый мост, уселся на перилах, посмотрел на лес. Там, где когда-то чернел Лог, теперь росли молодые деревца. А в самой глубине, едва заметно, горел огонёк.

Рядом с огоньком мелькнула знакомая фигура — старый заяц с одним ухом. Он кивнул коту.

Кузьма кивнул в ответ, спрыгнул и потрусил обратно. К дому, где его ждали. К тем, кого он полюбил.

Всё было хорошо.

Глава 15. Прощание

Ещё через неделю

Автобус стоял на остановке у магазина, подрагивая мотором. Шофёр курил, поглядывая на часы, — скоро отправление. Рюкзак лежал у ног, набитый до отказа зеркалами, фонарями и прочей ерундой, которую Никита-старший решил увезти на память.

Фёдор Ильич вышел на крыльцо, прикуривая папиросу. Смотрел на сына, собирающегося в обратную дорогу, и молчал. Потом шагнул ближе, положил руку на плечо.

— Ну что, готов?

— Вроде да, — Никита поправил очки, взглянул на отца. — Пап, ты только... ты береги себя.

— Я-то берегу, — усмехнулся Фёдор Ильич. — А ты там, в городе, не забывай, что тут у тебя корни. И друзья.

— Не забуду. — Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я вернусь. На лето. Обещаю.

— Знаю.

Они обнялись — неловко, по-мужски, но от души.

— Иди, — Фёдор Ильич кивнул в сторону реки. — Ребята у моста собрались.

Никита закинул рюкзак на плечо и зашагал по знакомой тропинке.

На старом мосту уже ждали. Коля с Пашкой сидели на перилах, болтая ногами. Стёпа стоял, опершись о деревянные перила, и смотрел на воду. Таня крутила в руках фотоаппарат, то и дело поглядывая на приближающегося Никиту. Максим прижимал к груди дневник, делая вид, что не замечает, как дрожат пальцы. Лера держала лампаду — огонёк горел ровно, спокойно. Ульяна сидела на траве, поглаживая кота, развалившегося у неё на коленях. Рядом, чуть поодаль, стоял Никита-младший с бабушкой — та держала его за руку и улыбалась.

— Явился, — Коля спрыгнул с перил, подошёл ближе. — А мы уж думали, ты без прощания сбежишь.

— Не дождётесь, — улыбнулся Никита, подходя к ним. — Я так просто не отделаюсь.

Пашка подбежал первым. Протянул маленький камешек — гладкий, речной, с дырочкой посередине.

— Это тебе. От Бабая оберег. Ну, чтобы ты в городе не боялся. Там страшно — одни машины, люди злые...

— Спасибо, — Никита спрятал камешек в нагрудный карман, поближе к сердцу. — Буду беречь.

Таня шагнула вперёд, протягивая фотографию в самодельной рамке. На снимке — вся команда, на опушке, сразу после возвращения из Лога. Усталые, чумазые, но живые и счастливые.

— Ого, — Никита рассматривал снимок, улыбаясь. — Исторический момент. Максим, это тебе в дневник надо.

— Уже, — Максим похлопал по тетради. — И запись про сегодняшний день тоже будет.

Никита-младший подошёл, остановился напротив. Долго смотрел, потом сказал:

— Я тебе крестик свой дать не могу. Но могу обещать: если что — я приду. Мы все придём. Ты теперь свой.

— Свой, — согласился Никита. — И ты свой. И вы все.

Лера подошла последней. Лампада в её руках горела ровно, но когда она подняла её выше, огонёк чуть дрогнул — будто тоже прощался.

— Бабушка сказала бы, — начала Лера, — что свет всегда с тобой. Даже в городе. Даже когда темно. Ты только помни.

— Буду помнить, — кивнул Никита. — Я теперь много чего буду помнить.

Стёпа протянул руку. Пожатие было крепким, мужским.

— Держись, городской. Если что — звони. Связь тут, правда, плохая, но ты кричи — мы услышим.

— Услышу. Спасибо.

Кот Кузьма спрыгнул с колен Ульяны, подошёл к Никите, потёрся о ноги, замурлыкал. Потом вдруг запрыгнул на рюкзак, уселся сверху и посмотрел на всех с таким видом, будто спрашивал: «Ну что, я с ним?»

— Кузьма, — засмеялась Ульяна. — Ты куда собрался?

Кот подумал секунду, спрыгнул обратно и вернулся к ней — его место было здесь, среди этих людей, в этом селе.

— Провожать идём, — сказал Коля. — До автобуса.

Двинулись все вместе — целой процессией по пыльной улице. Никита шагал в центре, с рюкзаком за плечами, и чувствовал себя почти героем. Вокруг шли его друзья — теперь уже настоящие, проверенные.

Автобус уже завёлся, шофёр нетерпеливо сигналил.

— Пора, — сказал Никита, оборачиваясь к ним.

— Пиши, — Лера подняла лампаду.

— Приезжай, — Коля хлопнул по плечу.

— Не забывай, — Таня щёлкнула фотоаппаратом, ловя последний кадр.

— Мы будем ждать, — Максим прижал дневник к груди.

— Я буду, — сказал Никита-младший.

— И я, — добавил Стёпа.

— Мяу, — подал голос Кузьма.

Пашка подбежал и обнял крепко-крепко, уткнувшись лицом в куртку.

— Ты обязательно возвращайся, ладно? А то у меня теперь два брата — Коля и ты. Не хватать будет.

Никита присел на корточки, обнял в ответ.

— Вернусь. Обещаю.

Автобус загудел настойчивее. Никита забрался в салон, прильнул к стеклу. Все махали ему руками — восемь фигур на фоне утреннего солнца, набирающего силу.

— До встречи! — крикнул он, хотя они не могли слышать.

Автобус тронулся, покатил по пыльной дороге. Никита смотрел назад, пока село не скрылось за поворотом. Потом достал камешек, подаренный Пашкой, сжал в кулаке. Тёплый, гладкий, с дырочкой посередине.

Улыбнулся.

Он вернётся. Обязательно.

На мосту сидели долго. Солнце поднималось всё выше, день обещал быть тёплым.

— Хороший он, — сказал Стёпа. — Хоть и городской.

— Хороший, — согласился Коля. — Свой.

— А мы теперь что? — спросил Пашка.

— Жить, — ответила Лера. — Просто жить. И помнить.

— И дневник писать, — добавил Максим. — Я решил, что буду продолжать. Пусть следующие знают.

— А я — фотографировать, — Таня погладила фотоаппарат. — Только теперь не страшное, а красивое.

— А я — говорить, — улыбнулась Ульяна. — И петь.

— А я — не бояться, — сказал Пашка.

— А я — быть рядом, — подвёл итог Коля.

Кот Кузьма, развалившийся на тёплых досках моста, довольно мурлыкнул.

Сидели, смотрели на реку, на лес, на небо. Было хорошо вместе.

А на краю леса, на самой опушке, стояла девочка в белом платье. Смотрела на них и улыбалась. Рядом, чуть поодаль, стояли две женщины — одна молодая, в белом платке, другая постарше, сгорбленная, но с тёплым взглядом.

— Хорошие они, — сказала Агафья.

— Очень, — согласилась Наташа.

— Справились, — кивнула Анюта.

— Пойдём, — Агафья взяла их за руки. — Им теперь самим надо. А мы... мы всегда рядом будем. Когда позовут.

Растаяли в утреннем свете, оставив после себя только лёгкий ветерок да запах полевых цветов.

Эпилог

Месяц спустя

Весна окончательно вступила в свои права. Тюхтетская топь утопала в зелени, цветах и птичьем гомоне. Река успокоилась, очистилась и теперь несла прозрачные воды куда-то вдаль, к большим городам и большой жизни. Село жило своей обычной чередой — люди копались в огородах, дети носились по улицам, старухи сидели на лавочках, перемывая косточки соседям.

Но те, кто знал правду, иногда поглядывали в сторону леса. Тот стоял на горизонте тёмной стеной, но теперь в этой стене не чувствовалось угрозы. Только спокойствие и тишина. И возможно, лёгкое обещание, что всё будет хорошо.

Фотографии лежали стопками на столе, на подоконнике, на полу. Таня перебирала их, раскладывая по папкам, сортируя, вспоминая. Утренняя съёмка удалась — снегирь на ветке старой яблони сидел важно, чистил пёрышки, и кадр получился живым, тёплым.

Она уже хотела убрать снимок в стопку, когда взгляд зацепился за угол. Лёгкий световой блик — едва заметный, почти прозрачный.

Присмотрелась.

Блик был похож на фигурку девочки в длинном платье.

— Здравствуй, Анюта, — прошептала Таня. — Ты тоже здесь.

Блик дрогнул, будто кивнул, и исчез.

Таня аккуратно положила фотографию в отдельную папку. Там уже лежало несколько таких снимков — с едва заметными бликами, с тенями, которые не пугали, со светом, который казался живым.

— Я сохраню, — сказала она. — Обещаю.

Песня лилась тихо и чисто, без слов — просто мелодия, рождённая солнечным утром и лёгким ветерком. Ульяна сидела на крыльце, греясь на солнышке, и напевала. На коленях лежал новый заяц — тот самый, с которым она не расставалась ни на день. Рядом, на перилах, развалился Кузьма, жмурясь от удовольствия и подёргивая ухом в такт мелодии.

Из дома вышла Даша с куклой, прижалась к сестре.

— Уля, а спой ещё, — попросила она. — Ту, про зайчика.

Ульяна улыбнулась и запела громче. Даша уселась рядом, прильнула к плечу, заслушалась.

Краем глаза Ульяна заметила движение у калитки. Старый заяц — выцветший, с одним ухом, тот самый — появился на мгновение. Посмотрел на неё чёрными бусинками глаз, кивнул и исчез.

— Спасибо, — прошептала Ульяна. — Я помню.

И продолжила петь.

Лампада горела на крыльце ровным, спокойным светом. Лера сидела рядом, смотрела на огонёк и думала о бабушке. О её руках, о её голосе, о её пирогах с капустой. О том, как много она дала — и как мало успела сказать.

Она подняла лампаду повыше, вгляделась в глубину света. На миг показалось — знакомое морщинистое лицо, добрая улыбка, тёплые глаза.

— Я справляюсь, бабушка, — сказала Лера. — Ты не волнуйся.

Огонёк мигнул ярче — будто ответил.

Лера улыбнулась и пошла в дом. Там ждали дела — обычные, житейские. Но теперь каждое из них было наполнено смыслом.

Кораблик давно уплыл, скрылся за поворотом, но Стёпа всё ещё стоял на мосту, глядя на воду. В руке он держал компас — стрелка была спокойна, указывала на север.

Он прошёлся по селу, вдоль домов, мимо цветущих палисадников, мимо играющих детей. Остановился у дома, где раньше жил с братом. Теперь там жили другие люди, но он всё равно иногда приходил сюда.

— Я в порядке, Дима, — сказал он тихо. — Ты тоже будь в порядке. Там, где ты сейчас.

Ветер качнул ветви старой берёзы. Стёпе показалось, что кто-то коснулся его плеча.

Улыбнулся и пошёл дальше.

Две тетради лежали на столе — старая, истрёпанная, с записями Игната, и новая, почти чистая, в которую Максим уже успел вписать несколько страниц. Перо скрипело по бумаге, выводило строки.

«Прошёл месяц. Всё тихо. Лес молчит — не страшно, а спокойно. Лера заходила сегодня — лампада у неё горит ровно. Стёпа улыбается чаще. Ульяна поёт — красивый голос, оказывается. Пашка больше не боится темноты. Коля стал спокойнее. Таня приносила новые снимки — на одном блик, похожий на Анюту. Никита-младший забегал — крестик на груди, говорит, мама рядом. Никита-старший звонил из города — скучает, обещал приехать на лето.

Я думаю, наша история не закончена. Бабай заперт, но не уничтожен. Страх никуда не делся — он просто ждёт своего часа. Но теперь мы знаем, что с ним делать. И главное — мы есть друг у друга. А это сильнее любого страха».

Максим отложил ручку, посмотрел в окно. Там, за домами, чернел лес. Но теперь он не пугал.

— Я сохраню, — сказал он. — Для всех.

Брызги разлетались в стороны. Пашка носился по берегу, забегая в воду по колено и тут же выскакивая обратно, с визгом и смехом. Коля сидел на траве, наблюдал и улыбался.

— Холодно же, — крикнул он.

— Не-а! — Пашка выскочил на берег, дрожа, но довольный. — Я закаляюсь.

— Закаляйся, — усмехнулся Коля. — Только потом не ной.

Пашка плюхнулся рядом, стуча зубами. Помолчал, глядя на ту сторону реки. Потом спросил:

— Коль, а ты теперь не боишься?

— Чего?

— Ну, что я опять пропаду.

Коля обнял брата:

— Нет. Потому что я знаю: если ты пропадёшь, я тебя найду. Всегда найду.

— И я тебя, — серьёзно сказал Пашка.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона.

— Пойдём домой, — сказал Коля. — Мать звала ужинать.

— А блины будут?

— Будут.

Пошли вдоль реки — двое, держась за руки.

Крестик на груди чуть теплел, когда Никита думал о маме. Он сидел на крыльце, прижавшись к бабушке, и смотрел на лес. Там, на опушке, мелькнуло что-то белое — и исчезло.

— Баб, а она правда всегда со мной? — спросил он, хотя знал ответ.

— Правда, внучек, — ответила бабушка. — Всегда.

— И я с ней. — Никита улыбнулся. — Я теперь знаю, как это — когда любят.

Бабушка погладила его по голове.

— Пойдём чай пить. Пироги стынут.

— Пойдём.

Вошли в дом, где пахло уютом и счастьем.

Одуванчик разлетелся на сотни пушинок. Даша дунула изо всех сил и засмеялась, глядя, как они кружатся в воздухе.

— Смотрите, какой! — подбежала она к Карине и Ульяне. — Я ему загадала желание.

— Какое? — спросила Карина.

— Чтобы мы всегда были вместе.

Ульяна и Карина переглянулись, улыбнулись.

— Будем, — сказала Ульяна. — Обязательно.

Кот сидел на старом мосту, глядя в сторону леса. Солнце садилось, золотя реку и верхушки деревьев. Кузьма щурился от удовольствия — день удался.

В лесу было тихо. Спокойно. Мирно.

Кузьма посмотрел туда, где когда-то чернел Лог. Теперь там ничего не было — только молодые деревца, пробивающиеся сквозь старые руины. Но в самой глубине, едва заметно, горел маленький огонёк. Тусклый, жёлтый, тёплый.

Рядом с огоньком сидел старый заяц с одним ухом. Смотрел на кота и кивал — будто говорил: «Всё в порядке. Я здесь. Присматриваю».

Кузьма кивнул в ответ, спрыгнул с перил и неторопливо потрусил в село. К дому, где его ждали. К тем, кого он полюбил.

В доме Коли горел свет. За столом сидели все — Лера, Стёпа, Таня, Максим, Ульяна, Никита-младший, Коля с Пашкой. Карина с детьми уже ушли, но обещали завтра зайти. Фёдор Ильич заглядывал на огонёк, но ушёл по делам.

Кузьма запрыгнул на колени к Ульяне, свернулся клубочком, замурлыкал.

— Кузьма пришёл, — сказала Ульяна. — Значит, всё хорошо.

— Всё хорошо, — согласилась Лера.

Смотрели на лампаду. Огонёк горел ровно, согревая их светом.

Ночь опустилась на село тихая и звёздная. Где-то в лесу закричал крикун — коротко, спокойно, будто проверял: все ли на месте? И затих.

На краю Лога, на месте старой избы, горел маленький огонёк. Рядом сидел старый заяц с одним ухом. Смотрел на село и улыбался по-заячьи.

В доме Коли Ульяна вдруг проснулась, подошла к окну, посмотрела в сторону леса. Увидела огонёк, улыбнулась и помахала рукой.

— Спасибо, — прошептала. — За всё.

И пошла спать.

Кот Кузьма, свернувшийся клубочком у неё в ногах, приоткрыл один глаз, довольно мурлыкнул и снова закрыл.

Лес помнит. Лес ждёт.

Но теперь в нём есть и их свет.