Чёрный мечник

Ноябрь в этом году выдался гнилой.

Дорога от Москвы до Переяславля заняла восемь дней вместо обычных пяти — лошади вязли в раскисшей глине по бабки, а на ночевках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись еще лет тридцать назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.

Того, что выло по ночам за оврагами.

К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутье перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шел. Ибо другого пути не считай и не было — сзади только лес, спереди город. Город по крайней мере обещал сухую конюшню.

— Эй, на воротах! — крикнул возница, правивший телегой рядом.

Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох. Сейчас он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.

— Эй! Свои! Отворяй!

Ворота Чернограда показались из тумана не сразу — сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. Потом — створки, обитые почерневшим железом. Потом — смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.

— Кто такие? — голос из-за ворот сиплый, простуженный.

— Торговые люди! — врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. — С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!

— Один?

— Двое нас. Я и… и охранник.

Пауза за воротами затянулась. Потом лязгнул засов, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.

— Заезжайте. Да поживей.

Они въехали.

Переяславль встретил их запахом прелой соломы и дыма.

Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Ни огонька, ни собачьего бреха.

— Куда теперь? — спросил седок.

Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.

— Так ты ж сам говорил — к воеводе тебе. А воеводский двор… — он замялся. — Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?

— Говори.

— Да говорю — воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче…

Тишка не договорил, в этот момент из переулка справа донесся звук.

Сначала показалось, что ветер — слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так — с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот воды.

Конь под седоком взвился на дыбы.

— Тпру! — он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча — сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал ее и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Черный клинок, точеный из неведомого металла, отозвался на прикосновение теплом.

— Господи Иисусе… — прошептал Тишка и дернул было телегу назад, к воротам, но ворота уже захлопнулись.

— Стоять, — голос седока прозвучал тихо, но Тишка замер, будто примороженный. — Не дергайся. И глаза не поднимай.

Сначала он решил, что ему померещилось.

В тумане что-то шевельнулось — неясное, неуклюжее, будто человек, который долго лежал и теперь забыл, как ходить. Оно сделало шаг, потом другой, и вышло на середину улицы.

Когда-то это и правда был человек. Это угадывалось по остаткам кафтана — добротного, дорогого, такие носят не бедняки. Теперь кафтан висел клочьями, прилип к телу, словно мокрая тряпка. Под ним виднелась кожа странного, мертвенного цвета — не серая даже, а какая-то выцветшая, как бывает у утопленников.

Лицо… лица почти не осталось — одна сторона провалилась внутрь, ощерив почерневшие зубы и оголив кость челюсти.

Но глаза сохранились. Оба. И они смотрели прямо на всадника.

— Мертвяк… — выдохнул Тишка. — Мертвя-я-я…

Он не успел закончить. Существо дернулось вперед с быстротой, неожиданной для разложившейся плоти. Тишка заорал и бросился бежать, но ноги вязли в грязи, и тварь настигла бы его в три прыжка, если бы между ними не встал конь.

Конь — хороший конь, купленный за шесть рублей в Москве, проверенный в переделках — на этот раз не выдержал. Он взвился снова, сбросил седока и шарахнулся на три аршина назад, дико ржа. Седок же — Черный Мечник, как называли его там, где знали. Перекатился, ударившись плечом о грязь, на мгновение потерял дыхание, выругался сквозь зубы и только потом вскочил, выхватывая клинок.

Тварь развернулась к нему.

Вблизи она пахла хуже, чем можно было представить — болотной гнилью, мертвечиной и еще чем-то кислым, тошнотворным. Из открытого рта сочилась темная жижа.

— Кто тебя из могилы вынул? — спросил мечник негромко, разглядывая тварь. — Кто ж тебя надоумил по улицам шастать?

Мертвяк не ответил. Бросился.

Удар. Уход в сторону. Черный клинок вошел в плоть, как горячий нож в податливый воск — легко и почти без сопротивления. Но тварь даже не замедлилась. Она махнула рукой, целя в лицо, и мечнику пришлось уходить в новый перекат, уклоняясь от гнилых пальцев, на которых все еще блестели медные перстни.

— Голову руби, — раздалось откуда-то сверху. — Голову, дурень! Их только в голову брать!

Мечник не обратил внимания на совет — он и сам знал. Просто проверял. Этот мертвяк был быстрым. Очень быстрым для своего состояния. Значит, поднят не случайно, не от заразы какой. Значит, кто-то постарался.

Он подпустил тварь ближе. Когда рука прошла мимо, шагнул вперед и коротко рубанул, со всей силы, целя в основание шеи. Черный клинок хрустнул по позвонкам, как топор в мясницкой лавке.

Голова отлетела и с глухим шлепком покатилась по грязи. Тело дернулось еще раз и осело бесформенной кучей.

И тишина, только капли стучат по крышам.

— А говорили — вымерли все, — произнес мечник, разглядывая обезглавленное тело. — Врут, выходит.

— Не врут, — тот же голос сверху.

Мечник поднял голову. Над воротами, в дозорной башенке, стоял стражник с арбалетом. Молодой парень, лет двадцати, с редкой бороденкой и воспаленным левым глазом, который он постоянно щурил и перекошенным от страха лицом. Он смотрел на мертвяка, на мечника, на черный клинок в его руке, и крестился мелко-мелко.

— Не врут, — повторил он. — Выбили почти. А эти… эти снова по ночам из леса приходить принялись. Не часто. Но приходят. Ты как его? С одного удара?

Мечник не ответил, лишь ухмыльнулся не разжимая губ. Он вытер клинок о лохмотья мертвеца, спрятал в ножны и подошел к Тишке, который так и сидел в грязи, закрыв голову руками и трясясь.

— Вставай. Проводишь к воеводе.

Тишка поднял лицо. На нем не было ни кровинки.

— Ты… ты это… ты кто такой? — прошептал он. — Люди так не умеют. Люди с ними боярские дружины ставят, с иконами, с попами… А ты один. И меч у тебя…

— Проводишь к воеводе, — повторил мечник. — Монету за охрану верну.

И пошел возвращать ретивого коня, до сих пор бьющего копытом возле врат.

Воеводский двор оказался крепостью в крепости — высокий тын, ворота с калиткой, на крыльце двое дружинников с бердышами. При приближении незнакомца бердыши скрестились.

— Кто таков? Чего ночью?

— Скажи воеводе: охотник из Москвы. По его просьбе.

Дружинники переглянулись. Один исчез за дверью. Вернулся быстро, кивнул:

— Оружие оставь, — буркнул дружинник, но бердыш не опустил.

Мечник усмехнулся, но руки от пояса не отнял. В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. — Отними, коли сможешь, — тихо сказал он.

Новая пауза. Дружинники явно не привыкли к таким разговорам, но и связываться с человеком, который спокойно разгуливает по ночному городу и требует встречи с воеводой, видимо, не хотели. Старший махнул рукой:

— Проходи. Но ежели что…

— Ежели что — я первый пострадаю, — закончил за него мечник и шагнул в сени.

Внутри было тепло. Горели лучины, пахло сбитнем и ладаном — странное сочетание. Стены в сенях завешаны коврами, на лавках подушки. Мечник прошел в горницу и остановился на пороге.

Воевода Глеб Волынский сидел за столом, перед раскрытой книгой в тяжелом окладе. Лет сорока, с проседью в темной бороде, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Одет по-домашнему — в суконный зипун, но на поясе нож в богатых ножнах, и рука лежит на столе так, чтобы до этого ножа дотянуться в любой миг.

— Охотник, говоришь? — голос у воеводы низкий, практически поповский. — Из Москвы?

— Из Москвы.

— Как звать?

— А надо? — Мечник вытянул из-за пазухи массивную тамгу, — Этого обычно достаточно.

Волынский усмехнулся одними уголками губ, вглядываясь в вырезанный крест:

— Садись. Поснедать хочешь?

— Не хочу. Дело говори.

— Дело, — воевода отодвинул книгу, положил руки на стол, сцепил пальцы. — Нужна твоя служба. В лесах творится неладное. Люди пропадают. Не простые люди — охотники бывалые, дружинники. По двое, по трое уходят — не возвращаются. Найди, что там. И уничтожь.

— Много платишь?

— Пятьдесят рублей. Половину сейчас, половину когда вернешься с ответом.

— Пятьдесят рублей — Мечник усмехнулся, глядя на книгу. — За вашими мертвяками да за лешим? Ты бы, воевода, сразу сотню называл, а там уж поторгуемся. Но сначала скажи: где у вас книги старые хранят?»

Волынский напрягся. Взгляд его стал жестче, рука дернулась к ножу, но остановилась.

— При чем тут летописи? Тварь в лесу — это дело охотничье. Попам только расскажи — они тебя за язык повесят.

— Мне не рассказывать. Мне смотреть. Монастырь в городе есть?

— Есть как не быть. Никитский, за рекой. Но туда без благословения не суйся, игумен у нас крутой.

— Благословение я сам как-нибудь добуду, — мечник встал. — Задаток отложи отдельно, завтра приду.

— Ты куда? — воевода тоже встал, набычился. — Ночь на дворе, мертвяки ходят, а он по гостям собрался!

— Я на ночь в город не пойду. Я вон, — мечник кивнул в окно, за которым темнел какой-то сарай. — Там переночую. А с утра — в монастырь.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Воевода долго смотрел ему вслед, не двигаясь. Потом перевел взгляд на образа в углу, перекрестился машинально и прошептал:

— Господи, прости и сохрани. Чтой-то мне этот охотник не нравится. Чтой-то в нем нелюдское…

В сарае пахло сеном и мышами. Мечник устроился в углу, подстелив плащ, положил рядом черный меч и закрыл глаза.

Сон пришел сразу — тяжелый, без сновидений. Но под утро сон стал другим.

Ему семь зим. Он стоит на поляне, и вокруг него горят костры. Люди в звериных шкурах поют — страшно, гортанно, не по-людски. Земля под ногами дрожит. Кто-то держит его за плечи крепко, не пускает. А впереди, в разрыве земли, видно что-то огромное. Оно шевелится, оно дышит, оно тянет к нему корни-пальцы.

— Не бойся, — шепчет кто-то сзади. — Ты теперь с нами. Ты теперь наш. Навсегда.

Корень касается шеи — и мир взрывается болью.

Мечник открыл глаза.

Рука сама собой потянулась к затылку, туда, где под кожей всегда чувствовался бугор — Темное Клеймо. Сейчас оно горело, как в детстве. Горело так, что хотелось содрать кожу.

— Ты здесь, значит, — прошептал он в темноту сарая. — Чуял я, что здесь. Чуял.

За стенами сарая начиналось утро. Серое, промозглое, туманное.