Черный Отблеск. Иерарх

Я – память. Столь много лет прошло, что я кажусь себе не живым существом, а сплетением воспоминаний. Но я все еще есть – Каэд так часто повторял про себя эти слова, что они сделались для него чем-то вроде молитвы.

В конце концов, Каэд почти всю сознательную жизнь был инкубом – и уж что-что, а помнить сыны Архры умеют прекрасно. Сам их прародитель, Отец Скорпионов Архра завещал последователям и это умение вместе с частицами своего яростного духа. Его память, его умение хранить сокровенные крупицы знания входили в каждого инкуба вместе с боевыми навыками и укладом их древнего ордена.

Каэд был стар – старше любого из прочих иерархов родного Храма. Но это было не важно – он уже давно не жаждал ранга выше, чем занимал сейчас. Занимал уже много лет подряд – он мог бы назвать точное число, если бы его спросили, но никто подобных вопросов не задавал.

Давно прошло время, когда ему, Каэду-Черному Отблеску, кто-то задавал вопросы. Статус иерарха, а с ним и новое имя, предполагали, что вопросы задает обыкновенно он. Но так было не всегда, разумеется.

Когда-то инкуб Каэд, тогда еще просто Каэд, без титулов и прозваний, без пышного имени, что дается при вступлении в круг отцов Храма, был готов отчитываться перед нанимателем в любом вопросе, каком тому вздумается задать.

Даже если охраняемый выскородный – всего лишь дитя, и развлекается, доводя охрану до исступления своими вопросами.

- Расскажи что-то интересное, - звонкий детский голос не был отмечен капризными нотами, скорее уж неуемным любопытством, когда девочка, дочь архонта Элирай, обращалась к Каэду: так всегда бывало. Для других вопросы девочки были сущей пыткой – слуги боялись не угодить маленькой хозяйке, прочие охранники старались держать почтительную дистанцию с истинорожденной малышкой, чтобы ненароком не вызвать гнева матери… только Каэд всегда знал, чем занять девочку. Ее звали Келимрис. И Каэд был ее личным охранником – когда впервые за долгое время вновь покинул стены родного Храма, уже нося ранг клэйвекса. Все те инкубы, которых до этого безуспешно пыталась допросить Келимрис, были его отрядом.

- Что тебе рассказать, дитя? – лениво отозвался, по обыкновению, Каэд.

- Что-то про героев.

- Сказание? Песню? Лучше попроси об этом специально выученного раба, маленькая леди. У твоей блистательной матери, великолепной архонта Элирай нет недостатка в таких умниках. Только не спеши убивать прислужника сразу, если песня покажется скучной: наказания могут быть более полезны, чем немедленная кара, - всякому достаточно проницательному взрослому было бы вполне понятно, что под глухим шлемом Каэд едва сдерживает улыбку, хотя тон его оставался серьезен.

- Они все скучные – я их слышала по сто раз, - Келимрис нахмурилась и топнула ножкой. Не смотря на совершенно крошечный пока что рост и детские годы, было очевидно: дитя пошло нравом в свою упрямую мать. И наверняка однажды Кель займет место матушки.

- Вы очень настойчивы, леди Кель, - холодным тоном отозвался Каэд.

- Хочешь испытать мое терпение? – девочка подбоченилась, надув губки – но не выдержала и засмеялась.

Это была по большей части игра. Давняя, любимая Кель игра, появившаяся спонтанно – но неизменно радующая девочку. Настолько неуловимо похожая на настоящий разговор избалованного истиннорожденного дитя и личного охранника, что едва ли кто бы заподозрил в этой беседе двойное дно.

Иногда Кель приказным тоном требовала, чтобы Каэд снял шлем – и пытливо вгядывалась в невозмутимое лицо инкуба, ища намеки на улыбку или еще какие-то признаки эмоций. Чаще всего находила – подрагивающие уголки бесцветных губ или намек на прищур в уголках глаз. Или Каэд поддавался, или все-таки будущая архонт Келимрис была хорошей ученицей. Все-таки Каэд был один из лучших среди лучших в том, что касалось наблюдательности к мелочам… а если приходится водиться с беспокойным ребенком, поневоле выдумаешь занять благородное дитя чем-то, что требует старания и времени.

Ну или рассказывай предания – перемешивай в памяти традиционные старые песни, украшай завиральными подробностями сплетни и реальные события, лепи новые каждый раз – потому что она не любит повторов, а все то, что могут поведать ученые рабы и певцы, ей давно прискучило, как она и сказала в начале разговора. Стрелять по мишеням девочке надоедало быстро, а для еще более безыскусных развлечений у нее был слишком пытливый ум.

- Однажды один лорд… нет, принц. В давние годы, в давнее время, пока не было еще трех солнц над Темным Городом – а может, и не было еще и самого Города… - начинал обычно Каэд, помня, что сами-то истории девочка любит разные, а вот начало всегда должно быть странное и загадочное, а что уж загадочнее для детского ума, чем время, когда Вечной Комморры могло вовсе еще не существовать! И заодно – так безопаснее, если вдруг у кого-то возникнут вопросы к каэдовским россказням.

Иногда Кель спрашивала, как зовут безымянных героев историй – и Каэд каждый раз называл разные имена, придуманные только что. Один лишь раз отвесил себе жесточайшую мысленную затрещину – назвал героя Артанэлем. И все бы ничего – в нелюбимых Кель «скучных» историях был умник с похожим имечком, всегда можно было сослаться на него. Да только вот девчонка подловила Каэда на крохотной запинке в середине имени. Воспитал себе на голову проницательное создание, м-да.

Правда, Келимрис поняла тогда все по-своему: ах ты все выдумывал, значит! Не было никаких таких героев никогда! И всех тех воинственных принцесс тоже выдумал. Чудовищ, коварных врагов – их всех! Да и времени такого, когда Темного Города не существовало, быть не могло, – заявила обиженно она. И Каэд покладисто согласился – выдумывал, моя леди. Вы совершенно правы. Можете меня за это наказать, если вам угодно. Наказываю, буркнула Кель. Запрещаю тебе со мной говорить, пока я не передумаю.

Дулась она недолго – но сказок больше не требовала. Все-таки начала к тому времени уже взрослеть. Да и к лучшему оно, если подумать. Даже самая лучшая сталь может треснуть. Даже самодисциплина немолодого инкуба может вдруг поплыть, точно воск под горячими пальцами. Особенно если перед этим приходилось слишком много думать о том, что сейчас, после многих лет в храме, посвященных обучению молодых адептов пути Архры ты зачем-то снова взял личное задание и заключил длительный контракт – охрана дочери архонта одного некрупного кабала – до ее совершеннолетия.

Каэд твердо сказал тогда себе – нет, это последний такой контракт. Дело было даже не в том, что к девчонке он начал привязываться, нет. А в том, что в ней, строптивой и капризной, но обаятельной и наделенной природной живой гибкостью разума Каэд видел отзвук неслучившегося собственного прошлого. И напоминал себе кого-то другого: как минимум, другого Каэда, не того, кто стал добровольно храмовым затворником на долгие годы. А то и вовсе – не себя, а ту, кого в прежние года считал самым надежным соратником: даже ранг у них был сейчас один, клэйвекс. Только вот Нилия, тот самый соратник, стала командиром отряда в весьма юном возрасте, а вот сам Каэд – нет.

Тогда Каэд и придумал эти слова своей тайной молитвы о памяти. Я – память, твердил он. Но я все еще есть. Я – это я, даже если иду чужими тропами из несбывшегося. Даже если иду своими тропами – но точно такими же несбывшимися, потому что все, что к ним вело – в прошлом. И добавлял в особенно сложные моменты жизни: я помню, но не сожалею – сожаления это слабость, дети Архры не знают слабости, не знают жалости, не знают скорби.

Он действительно не сожалел сейчас ни о чем – инкубов учат идти сквозь любые невзгоды, как сталь через плоть: не встречая преград, не чувствуя трепета. Но и забывать не хотел. А сожалеть о принятых решениях Каэду и не приходило в голову – даже о самых сложных. Ни разу.

Даже в дни падения кабала Пронзенной Звезды, архонту которого он служил с тех пор, как получил ранг полноправного инкуба. Почти сразу после того, как безродный юноша по имени Каэд украсил свою броню расколотым камнем духа, добытым в бою: ярко-оранжевый, оплетенный сетью ветвистых трещин камень тревожно и ярко сиял даже после особого ритуала, обрекающего заключенную в нем частицу сути поверженного противника на вечное страдание.

Кабал Пронзенной Звезды был кабалом высокородных темных эльдаров – его сердце, силу и живую плоть составлял древний дом Лаэтрис. И черный, с тусклой мерцающей прозеленью трон в парадной зале самого высокого шпиля Пронзенной Звезды всегда занимал лорд, в чих жилах текла кровь дома Лаэтрис.

Как это было заведено после установления тирании Асдрубаэля Векта, за право взойти на трон кабала непрерывно велась кровавая игра. Кабалы воевали друг с другом, тонули в жестоких интригах внутри – но неизменно побеждал тот, кто окажется сильнее, умнее и хитрее прочих. Это называлось громко и красиво – «путь-из-осколков», «тиллиан ай-келетрил»: умение отковать величие из разбитого. На деле это означало моря крови и жестокости – но в Темном Городе из них состояла сама жизнь. Каэд не знал никакой иной. Да и его хозяин, молодой лорд Арталион – тоже.

В день, когда Каэд ступил за порог храма следом за своим повелителем, лениво закинув громадный клэйв на плечо, лорд Арталион еще не был архонтом и главой дома – но вскоре им сделался. Ступая по осколкам чужих планов, амбиций и – окровавленным трупам соперников, разумеется.

Ибо так живет Темный Город. Таков порядок, заведенный Вектом. Так живут и шпили кабалитской знати, и самые нижние ярусы, населенные отребьем, чудовищами и неудачниками. Всегда. И, видимо, навеки – ибо ни одна из занесенных для смертельного удара над головою великого тирана рук не смогла завершить свой замах.

Но некоторые оказывались в опасной близости от успеха – об этом предпочитали не говорить вслух после никогда – никто из тех, кто хотел жить. И многие не отваживались даже вспоминать. Каэд был не из тех, кто трусливо прячется от собственной памяти – и после он много раз пытался понять, в чем была ошибка его архонта: и каждый раз он понимал, что ошибки не было. Была лишь игра судьбы, бросившей кости против такого остроумного плана.

Ведь иногда блестящий, мастерский удар не достигает цели не от того, что боец был недостаточно искусен. Это знал любой инкуб, даже очень молодой.

***

Порой выверенный точный удар не может быть завершен просто потому, что невозможно предусмотреть все. Даже если, казалось, многие годы прорабатывался самый хитрый план, а действия просчитывались раз за разом – добавляя информацию по крупицам, а яд по капле в каждый новый продуманный ход.

Дом Лаэтрис склонил голову под тяжестью правящей руки Векта еще в годы его восшествия на престол всей Комморры: с достоинством, выждав окончательного определения победителя в той давней бойне – и признавая право сильного. Даже если все должны были и дальше полагать, что так будет всегда – это не значило, что благородная кровь не помнит, кто расплескивал ее чужими руками, прокладывая себе путь к власти.

Но и все то же самое преотлично понимал и сам Вект – и потому те, кто принял его власть без оговорок и частых бунтов, не были лишены его подозрений. В каком-то смысле – подозрений становилось еще больше. И иногда тиран давал выход этой подозрительности.

Как в тот раз, когда архонт кабала Расколотой Звезды возвратился после дежурного рейда – укрощения миров, что уже были отмечены знаменами дома Лаэтрис, но служили недостаточно усердно. Пребывая в не самом хорошем расположении духа – рейд выдался сносным, но и всего лишь – лорд Лаэтрис прошел с причалов в залы дворца, но увидел, что центральный шпиль точно вымер.

Архонт огляделся. Тишина. Никто не вышел, не отозвался. Его охватило раздражение – так ли встречают повелителя, вернувшегося в родные владения из рейда? Раздражение и злость почти сражу же сменились черной тревогой. Изо всех сил стараясь задавить растущее беспокойство, лорд Арталион окликнул:

- Каэд! – голос архонта разнесся под гулкими сводами переходов шпиля, но слова остались без ответа. – Каэд, немедленно сюда, где бы тебя ни носило! Ур-гуль тебя побери, куда ты делся?

Инкуб так и не появился. Молчала и внутренняя связь в шлеме – обнаружив это, архонт снял шлем, резко мотнув головой: если связи нет, а сенсоры почти ничего не дают нового к картине, лучше вглядеться своими глазами, втянуть не просеянный ничем воздух… точно попробовать пространство на вкус, подобно лировому коту, преследующему добычу.

Пытливо оглядываясь, Лаэтрис осторожно двинулся вглубь шпиля. Шаг его сделался тих, вкрадчив – будто он ступал не по собственному дому, а крался по вражеским владениям. Все чувства и разум кричали о том, что случилась беда – но какая? Ни следов сражения, ни тел, ничего! Просто – тихо, как в склепе. И связь умерла.

Рука потянулась к оружию, едва архонт заметил некое движение впереди – но это лишь пугливыми тенями промелькнули у дальних изгибов непривычно пустого коридора несколько кабалитов. Из своих же, с отличительными знаками Пронзенной Звезды.

- Эй вы, хватит валять дурака. Немедля идите сюда и доложите, что тут происходит, - рявкнул архонт с некоторым облегчением: ну хоть что-то он узнает.

- Оставь, Лаэтрис. Кого бы ты ни позвал, все пустое. Точнее меня тебе никто не объяснит, что случилось, - прозвучал холодный, с едва уловимой насмешкой голос, и тени знакомых бойцов вжались в стены, пропуская идущих из глубин дворца незваных гостей. Бряцание оружия, тяжелые шаги, шорох шелка и клацанье доспешных пластин, тонкий звон металла – пара мгновений, и навстречу архонту вышел небрежно помахивающий снятым шлемом знатный воин в сопровождении вооруженной свиты. Отмеченное узким ожогом лицо – от края лба и наискось до мочки уха, выбритые до блеска виски, черные глаза и длинная змеиная улыбка, обнажающая тщательно заостренные зубы. На броне, увешанной зазубренными крючьями на чуть позвякивающих при каждом движении цепях – символ кабала Черного Сердца. Как и у всей вооруженной до зубов свиты. Предводителя Лаэтрис прекрасно знал в лицо – но облегчения это знание не принесло.

- Архонт Ксаделиар, - Арталион оскалился в подобии приветственной ухмылки. – Аж целый ставленник Черного Сердца решил почтить меня своим визитом? То-то мои подданные даже меня не удосужились встретить – а оно вон как, высокий гость заявился! В мое отсутствие, как занятно.

- Не дерзи, архонт, - Ксаделиар щелкнул пальцами, подняв руку, и свита его медленно принялась обходить Арталиона с двух сторон. – И не делай ничего такого, о чем тебе придется пожалеть. Я думаю, ты не самоубийца, чтобы воспротивиться настойчивому приглашению от великого правителя, самого Асдрубаэля Векта. Ведь так?

- Приглашению? – ладонь с рукояти клинка Арталион так и не снял, но и не двигался.

- О да. На одну занимательную беседу. Пока что, поверь, просто приглашение, хотя и, повторюсь, очень настойчивое. Твои подданные не сразу поняли, что от таких приглашений отказываться невежливо. Но я им объяснил, что мне разрешили побыть не слишком деликатным в случае отказа. Ты же, я полагаю, не станешь глупить.

И Ксаделиар чуть заметно качнул головой. Несколько бойцов из свиты сомкнули руки на локтях и плечах Лаэтриса. В спину ему уперлось дуло винтовки – легкий звук соприкосновения металла брони и ствола прозвучал слишком красноречиво: любое движение против воли «приглащающих» означало немедленную смерть. Болезненную и не слишком приглядную.

Ксаделиар и его бойцы выбрали время для «приглашения» очень ловко – действительно, пока основная ударная сила во владениях Лаэтриса отсутствовала, оказалось гораздо проще заглушить внутреннюю связь главного шпиля, уничтожить или обезоружить всю верхушку охраны – и прошествовать незваными, но наделенными могучей властью гостями внутрь.

Не стоит обманываться, полагая, что путь для посланцев Черного Сердца был гладок – но отсутствие координации между воинами внесло необходимую сумятицу, а несколько коротких, пусть и яростных стычек Ксаделиар даже не счел чем-то серьезным. А уж когда он зачитал приказ Векта – сопротивление увяло окончательно. Тем более что ему всего-то потребовалось забрать с собой четверых знатных кабалитов – ну и дождаться самого архонта. Единственная, кто доставил множество хлопот – одна из инкубов, личная охранница намеченных Ксаделиаром заложников. Совершенно бешеная, как говорил потом младший архонт Черного Сердца, вынужденно признавая то, что недооценил ярость отдельных представителей дома Лаэтрис.

Каэд же тогда возненавидел себя и свои храмовые обеты, и ненавидел потом каждую секунду, прошедшую с того момента, как воздушные «рейдеры» Черного Сердца зависли над шпилями Расколотой Звезды. Потому что первыми, до Ксаделиара, в залы вошли инкубы под предводительством двух иерархов. Они окружили Каэда и велели ему сложить оружие: иерархи предъявили повеление явиться в Храм немедленно. Повеление было подписано рукой того, кто принимал все клятвы самого Каэда, и даже после его предъявления Каэд непростительно долго раздумывал – что же предпринять? Инкуб понимал, что за ним самим нет никакой вины ни перед укладом Храма, ни перед властью Комморры, а значит, этот приказ – против его лорда.

Какая клятва окажется сильнее – верности хозяину или подчинения совету иерархов Храма? Один или два удара сердца он мешкал, выбирая, которую нарушить – и этого оказалось достаточно. В тот момент, когда Каэд принял решение и сжал пальцы на рукояти клэйва, одновременно с этим второй рукой активируя сенсор внутренней связи в шлеме, пришедшим без приглашения надоело ждать. С тихим шипением под сочленение брони впился крохотный дротик – такая малость не могла бы остановить могучего воина вроде Каэда; и не остановила, потому что осознать, что связь больше не работает он успел, как и занести клэйв для удара. Но от дротика ветвистой молнией по телу пронесся парализующий разряд – и бой для инкуба закончился, не начавшись. Ему милосердно дали право не предавать никого. Право, которого он не просил.

Каэд не мог сказать точно, как долго он пробыл в Храме – может, несколько часов. Может – суток. Ступая потом по темным плитам мраморных залов и коридоров, оглядывая анфилады арок и переходов, обмениваясь скупыми, короткими фразами с недоуменными кабалитами Расколотой Звезды, Каэд рисовал в голове картины произошедшего. Так он понял, как Ксаделиару и его отряду удалось оставить шпиль без связи, кто пал в стычках, как до последнего сражалась та самая инкуб, Нилия. Да, ее так и звали. Нилия Режущий Коготь. Личная охрана леди Риалейн, которая, как знал всякий разбирающийся в устройстве кабала, и управляла делами владений рода Лаэтрис, покуда архонт возглавлял рейды. Нилия сражалась насмерть – пусть это ничего и не изменило.

Тела охранников и неудачливых кабалитов, как своих, так и вражеских, после скоротечного сражения неведомо куда унесли – Каэд не спрашивал, куда. Но пятна крови на полированном камне все еще были достаточно свежи, чтобы признать – нет, времени прошло не настолько много. Слишком рано для того, чтобы впадать в отчаяние, и не поздно – для мести. А раз Каэд мог почти поминутно нарисовать себе в голове каждое сражение, каждый шаг того дня – то у него была цель. Никто не мог проломить стены защиты кабала Расколотой Звезды, не имея подходящей отмычки. Никто не мог пройти системы безопасности, которые он же, Каэд, и выстроил своими руками – если только вторгнувшимся не приоткрыли дверь изнутри.

И он взял след, подобно ищейке – и если бы его спросили, чем пахнет предательство, он бы ответил не задумываясь: опаленной плотью и озоном силового разряда. Понимание, что их кто-то предал, родилось в сознании инкуба в те долгие часы, когда он, распятый над алтарем Кхейна в стенах Храма содрогался от ползущих по нервам разрядов боли. Вспышки агонии проносились ветвистыми молниями по телу, кровь струилась по цепям и крючьям – но ничего из того, что Каэд пережил за годы обучения, эти пытки не затмили, хотя мучители и старались; а значит, у него не было повода отказаться от своего решения.

Ведь у него ничего толком не спрашивали, кроме этого: считаешь ли ты, что ты чист перед заветами Архры? Что ты выберешь – служить дальше лорду-предателю, рискнувшему попрать законы архитирана, или вернешься в стены Храма? Если бы Каэда спрашивал об этом кто-то из круга отцов-иерархов его собственного храма – может, Каэду было бы сложнее давать ответ. Но его увели в незнакомый ему храм, и ни лиц, ни голосов тех, кто его окружал, он не узнавал.

Я не предавал своих клятв. Лорд не отпускал меня – а я поклялся служить ему до той поры, пока смерть не оборвет мой путь или до тех, пока он не соизволит дать мне свободу от обета. Я не нарушал и клятвы Храму – ни одной. Я чист перед Отцом Архрой. Я чист перед своей совестью – и никто и ничто не заставит меня отказаться от этих слов – каждый раз, когда ему давали отдышаться и впустить в легкие достаточно воздуха для ответа, Каэд произносил именно эти слова.

Его стойкость проверили со всей тщательностью, признали непогрешимым – и дозволили все-таки сделать выбор, объявив: ты доказал, что чтишь заветы инкубов. Если ты сейчас останешься здесь, твоя воинская честь останется так же непогрешима. Твой лорд ступил на путь восстания, он нарушил волю Верховного Архонта Комморры. Тебе нет нужды следовать за ним.

- Прямого обвинения в восстании не было заявлено. Я ничего не знаю об этом, а значит, не имею права отказаться от клятвы, – заявил Каэд, и впервые за долгое время в его запавших бледно-золотистых глазах вспыхнул огонь прежней пытливой мысли, сменив бездумную жаркую ярость, что не давала ему сдаться в храмовых испытаниях.

И он вышел прочь за стены обители – ведомый лишь своими клятвами и пониманием законов чести. Превозмогая все еще гуляющие по нервам острые вспышки боли, картинно закинул на плечо свой клэйв – так, как сделал, когда уходил из храма впервые.

В боли рождается истина – эти слова обрели для Каэда новый смысл. Истина родилась в огне ненависти и разрядах агонизатора перед алтарем Кхейна – род Лаэтрис пропустил в своих рядах очерненное изъяном звено. И Каэд его найдет.

Ему поручили стеречь порядок во владениях – этим он и займется.

Усталые, лишенные прежней легкости, но все еще размашистые и твердые шаги по мрамору древних плит Каэд узнал сразу. Видимо, не он один – ибо скользящие тихими тенями по залам отпрыски дома Лаэтрис и прочие кабалиты потянулись на этот звук.

- Только не говорите, что все это время тут было так же весело, как в заброшенном склепе, - это было первое, что сказал архонт Расколотой Звезды, лорд Арталион Лаэтрис, вступив под своды главного зала.

- Не совсем, мой архонт, - Каэд тяжело поднялся на ноги: до этого он сидел на ступенях перед троном, и клэйв покоился у него на коленях. – Иногда тут бывало и шумно. Но недолго. Вас долго не было, мой лорд.

- Задержался, - медленно процедил сквозь зубы архонт. Выглядел он неважно – черты заострились, кожа на скулах натянулась, как пергаментная, и зрачки чуть подергивались, то сужаясь, то расширяясь. Кровь покрывала доспехи, запеклась темными полосами на бледном лице, пропитала кончики длинных волос, багровея на серебристых нитях фамильной лаэтрисовской седины, прошивающей ночную тьму волос повелителя кабала. Изорванный плащ за спиной и оставляющие глянцево-темные следы подошвы сапог намекали, что лорду пришлось проделать довольно длинный и далеко не безопасный путь наверх, в собственные владения. Подернутый маслянистой пленкой обнаженный меч в руках подтверждал эту мысль.

- Это что? – бросил архонт, указав кончиком клинка на кровавую лужу и лежащее в ней тело у самой нижней ступени подножия трона. – Не могли убрать?

- Тот, кто виноват в вашей задержке, - ответил Каэд. – Я отыскал предателя, мой архонт. И предатель дожидается вас. В единственном доступном для него сейчас виде. Иралат Лаэтрис – тот, кто и стоял за визитом Черного Сердца.

Арталион холодно, страшно усмехнулся и направился прямо к трону, бросив на ходу:

- Все проваливайте, кроме инкуба.

Кто-то из собравшихся встречать лорда попробовал было заговорить с архонтом, но тот, жутко оскалившись, замахнулся на осмелившегося ослушаться – вряд ли он хотел его убить, потому что от удара, которым должен был завершиться замах, растерявшийся кабалит не увернулся бы при всем желании, Каэд это видел. Чуть сменив положение клинка, в последний момент архонт с рычанием увел лезвие в сторону, оставив дерзецу кошмарную рану поперек растерянного лица.

Подданных как ураганом вымело из зала в тот же момент.

Арталион же пинком перевернул труп у подножия, проходя мимо, и бросил лишь один короткий взгляд на него, а потом, поднявшись по ступеням, тяжело упал на сиденье трона. Клинок со звоном лег к ногам архонта.

- Стало быть, за приглашением недавних гостей к нам стоял этот щенок Иралат, троюродный племянничек по линии первой супруги Ранзара. Ну что же, я полагаю, ты его хотя бы допросил? – осведомился Арталион. Страшная улыбка не сходила с его губ.

Каэд кивнул, и потом негромко произнес:

- Я не знал, когда вы вернетесь. Взял на себя смелость казнить предателя на месте. Он подтвердил при всех, что это он передал код от системы связи Ксаделиару. Я не сразу догадался… моя ошибка.

- Пустое. Я точно так же этому сопляку прощал слишком многое, - буркнул Арталион. Ухмылка наконец-то погасла, и следы усталости проступили на его лице еще явственнее.

Иралат действительно был одним из приближенных, пусть и не самого посвященного круга. Архонт и в самом деле достаточно высоко ценил его ловкость и умение сражаться – как оказалось, слишком сильно, чтобы разглядеть гниль внутри.

Каэд негромко вздохнул, подумал – и снял шлем.

- Вы голодны, мой повелитель? И, возможно, ранены?

- Да… то есть нет. Ничего не нужно, если ты об этом.

Каэд пожал плечами, прошелся по залу, вернулся к трону с кувшином и кубком. Может, демонический голод Той-что-Жаждет, неотступно терзающий всех друкари, архонт и восполнил, пока шел через нижние ярусы города, но простая физическая усталость тоже может доставлять много неприятностей.

Арталион лишь злобно скривился, но кубок с вином принял. Пил медленно, и молчал. Долго молчал. Потом махнул рукой, позволив Каэду перевязать свои раны – действительно немногочисленные, по правде сказать. Но это не значило, что проклятая «аудиенция» у Векта не сопровождалась еще более изощренными методами проверки убеждений, чем перенесенные Каэдом в Храме испытания.

А когда архонт заговорил, Каэд медленно опустился на привычную уже ступеньку – и замер, боясь пропустить хоть слово.

- Ты помнишь свое детство, Каэд? – вопрос архонта застал его врасплох.

Инкуб медленно покачал головой.

- Очень отрывочно… ничего раньше того времени, как я оказался в Храме Архры.

- Тогда нет и смысла спрашивать, помнишь ли ты кого-то из родителей, - продолжил архонт задумчиво, усталым жестом потерев переносицу. Потом изящные бледные пальцы скользнули по линиям родовой татуировки вверх – этот привычный, много раз виденный приближенными жест говорил о том, что лорд Арталион пребывает в тяжелой задумчивости.

- Я вообще не уверен, что они у меня были, - осторожно произнес Каэд.

- Что? – казалось, архонт искренне удивился. – Так тебе в Храме не сказали? Ты не искусственно созданное дитя, мать у тебя точно была… когда-то. Впрочем, а чего еще удивляться – Храм делит жизнь даже взрослых послушников на «до» и «после», ведь так?

- Так. Но я не понимаю, о чем вы. Простите.

- О том, что наши решения и поступки создает то, что мы о себе знаем и помним. Очень запутанно звучит, не так ли?

- Отчасти.

- Ничего, ты поймешь. У тебя все в порядке с соображением, так что поймешь. Я лишь хотел сказать, что пришел в эту точку жизни потому, что кое-какие вещи начал понимать про самого себя и свою семью еще тогда, когда был подростком.

Каэд промолчал. Подумал о том, что хрипловатый, сумрачный голос лорда ему совершенно не нравится. Лучше бы архонт злился, рычал, как взбешенный зверь, сыпал ругательствами. Лучше бы добил того недотепу, подвернувшегося под удар – в конце концов, редко какая смерть в Темном Городе действительно окончательна. Потом остыл бы, махнул рукой, отдал гемункулу приказ – и через какое-то время этот же кабалит вновь смог бы донимать своими беседами правителя…

- Я вот своих родителей помню. Знаешь, довольно странно вспоминать сейчас свои детские годы, но тогда отец был для меня чем-то вроде божества. Гневного, страшного, скорого на наказания и скупого на милости – но сияюще великолепного. Что-то вроде пылающей звезды, обретшей облик эльдара, как я тогда это воспринимал. Мать тоже… не уступала. Однажды они что-то не поделили, и мать удалилась с небольшой частью боевого флота в какое-то далекое субцарство, и с вскоре о ней вообще перестало быть слышно. А отец однажды впал в немилость у тирана. Чем? А кто ж знает. Может, недостаточно низко поклонился в очередной раз, или наоборот, излишне старательно высказал почтение. А может, Кукловоду попросту стало скучно. Я тогда и понял для себя – тебя не защитит ничего, кроме меча в твоей же руке. И запальчиво поклялся, что с собой поступить подобным образом не позволю никому. Потому что падение божества пережить можно. А вот простить – навряд ли. Чем всегда славился наш дом? Мы были умны. Хитры. Расчетливы… и осторожны. Это, как оказалось, не спасает ни от ножа в спину, ни от приказа о казни.

На этих словах архонт выпрямился и швырнул опустевший кубок в сторону. И добавил:

- Не спасает ничто. Кроме одного: если некому над тобой отдавать такие приказы. Остается нож в спину, да. Но кто сказал, что в эту игру играют только с одной стороны?

И Арталион Лаэтрис зло, мрачно рассмеялся.

Каэд медленно покачал головой. Он знал, что его архонт давно лелеет некий мрачный замысел. Нарочно не вдавался ни в какие подробности – но нельзя же быть правой рукой, буквально щитом и вторым мечом – и совсем ничего не знать. Ни про тайные ходы под самыми старыми шпилями Комморры, ни про выкупаемые, воруемые и добываемые кровью в войнах кабалов сведения о подобных ходах во владениях других старых семейств, ни про то, что когда-то давно с одной такой истории и начался дерзкий план самого архонта Арталиона. Если ты всерьез хочешь свергнуть чудовище, тебе нужно самому сделаться не менее хитрой, коварной и скользкой тварью – и у архонта Лаэтриса были все шансы преуспеть.

Арталион помолчал немного и произнес:

- Игра, впрочем, окончена. Вект не оставил мне ни единого выхода. Ни единого, слышишь?

Если начал эту фразу архонт тихо, медленно – то на последних словах едва не сорвался на крик. Потом закрыл лицо руками и шумно выдохнул. Когда он опустил ладони, Каэд поразился тому, какое чудовищное горе застыло на лице архонта. Зачем лорд Лаэтрис следом рассказал о самой аудиенции, Каэд мог только догадываться. И после услышанного ему сделалось не по себе – в красках представить по сухому, короткому описанию архонта все произошедшее он сумел преотлично. До последней ноты.

Мягко-вкрадчивый голос тирана – преувеличенно церемонное приветствие, практически издевательское, подчеркнутое тонкой улыбкой на фарфорово-белом лице – о, ты прислушался к моему приглашению, Лаэтрис. Ну что же, давай побеседуем!

Острый, как черное лезвие из обсидиана, взгляд, безжалостно впивающийся в потрепанного Лаэтриса – удовольствия ткнуть себя в спину, чтобы заставить встать на колени в положенном приветствии перед тираном Арталион Ксаделиару не доставил: выполнил этот церемонный жест сам. Голову поднял, впрочем, раньше прозвучавшего дозволения – на долю секунды всего, но раньше. Вот после этого Вект презрительно-холодно прищуривается – едва заметно, но это его, его привычка. Ее даже старательно копирует клон-двойник – но тот всегда делает это чуть более явственно и наигранно – во всяком случае, именно в этом уверен всегда был архонт. В этот раз перед Лаэтрисом настоящий тиран. Тиран уготовал себе занятное развлечение, он не откажется созерцать его лично. Беседа, полная уверток и недомолвок – о, отпрыск дома Лаэтрис прекрасно умеет вести подобные! – очень быстро сменится простым с виду, но таящим отравленное лезвие под слоем обыденного тона Векта предложением – ты знаешь, архонт, я кое-что хотел тебе показать. И с этим попросит проводить гостя в одну из зал в глубине шпиля. Залу, в которой обычно держат тех, кого собираются допрашивать и пытать, но не насмерть. Пока, во всяком случае. Был ли готов к допросам и пыткам сам архонт? Да, конечно. Не был он готов к тому, что пытать и допрашивать сперва будут не его, а тех, кому до этого больше всего доверял – сердце, плоть и кровь управления кабалом. Ближайшие соратники и – душа заговора, в котором обвинили архонта Лаэтриса.

- Заложники, которых забрал Ксаделиар перед тем, как заявить о приглашении. Иначе зачем ему было нужно вламываться в шпиль с такой тонкой диверсией! – архонт тоскливо уставился в высокий сводчатый потолок. – Риалейн. Амдир. Эвелайт. Лисандр. Каждый заложник утверждал, что все детали заговора и сама идея принадлежит именно ему, а остальные ни при чем. А когда пришла моя очередь, я отказывался ото всего, отрицал уже сказанное каждым из них. А тиран только хохотал – сказал, что не верит ни единому слову, но от души позабавлен таким фарсом. И зачем-то отпустил меня, - закончил рассказ Арталион. После архонт вскочил на ноги и принялся расхаживать вокруг трона. Остановился, взглянул вниз, к подножию – туда, где лежал труп. Рычаще, долго выдохнул, едва сдерживая охватывающую его дрожь.

- Если бы я мог воскресить этого недоноска, чтобы десяток раз разрезать его заживо собственными руками на мелкие куски! Ты знаешь, Ксаделиар напоследок даже назвал его имя – знаешь ли ты, кто тебя предал, Лаэтрис – спросил он. Видимо, и не собирался выполнять данное этому помету ур-гуля обещание. Но даже всласть отомстить я сейчас не могу. Каэд, у нас нет времени. Нисколько.

- Почему?

- Потому что Вект предложил мне следующее – или я своими руками отдаю ему «остальных настоящих заговорщиков» из собственного дома и после принимаю сам от него наказание, какое он выдумает – публичное, заметь! – или уничтожен будет кабал Расколотой Звезды целиком. Вместе со шпилями, дворцом, причалами и садами. Всем. И всеми. Вместе с памятью о нашем доме. Решение я должен принять до смены цикла свечения илмеи Горат. То есть – он мне дал чуть больше стандартного суточного цикла с момента, как вышвырнул меня прочь. Треть этого времени уже прошла. Это Кукловод назвал «своей высочайшей милостью».

- А заложники?

Архонт расхохотался бешеным, страшным смехом.

- Я сомневаюсь, что он хоть когда-нибудь выпустит из рук такую нить, за которую может бесконечно дергать меня, как марионетку. Я должен или сломаться под его волей, или умереть. Или – и то, и то.

Каэд облизнул губы, ощутив горько-соленый привкус собственной крови. Дом Лаэтрис действительно получил подлый удар. Леди Риалейн в пору было бы назвать самым дорогим сокровищем кабала, и если бы за нее попросили выкуп в стоимость целого субцарства – его бы получили. Архонт любил ее – так сильно, как вообще может полюбить знатный комморрит, в этом Каэд не сомневался, как не сомневался и во взаимности этого чувства.

Не лучше обстояло все и с прочими заложниками. Брат с сестрою Амдир и Эвелайт, двое младших Лаэтрисов из самой дальней ветви рода, при нынешнем архонте управляли основной военной силой Расколотой Звезды – самые приближенные из всех кабалитов, талантливые бойцы и дерзкие мастера боевой тактики. Их потеря означала ослабление всего флота. Старый хитрец Лисандр видел восшествие архонта к власти – больше того, он был первым, кто поддержал молодого лидера много лет назад. Разведчик, шпион, незримая тень – знаток темных секретов и тайн дома, он держал эту почетную должность много дольше, чем кто бы то ни было другой перед ним за всю историю кабала.

- А где все это время был ты? – не сказать, что Каэд не ожидал этого вопроса. Но когда он прозвучал, все равно почувствовал себя неуютно под тяжестью взгляда архонта.

- В Храме. Я знаю, это не оправдание – но меня вывели из игры еще до вторжения посланцев Черного Сердца. Точнее – в самом начале.

- И что же от тебя хотели… в Храме?

Каэд оскорбленно вскинул голову – неужели архонт и его в чем-то подозревает? Голос его так и сочится ледяным ядом – наверняка подозревает. «И ты на его месте подозревал бы даже свою собственную тень», - укоризненно шепнул Каэду его внутренний голос. Плечи инкуба чуть поникли. Взгляд он отводить не стал, впрочем.

- Испытать мою верность.

- К кому же?

- К вам. И к Храму. Но в первую очередь к вам, мой архонт, - Каэд не собирался в подробностях рассказывать ничего, но по тому, как медленно разгорающиеся огнем ярости глаза архонта вдруг изменили выражение, по тому, как чуть дернулся уголок плотно сжатых бледных губ вдруг остро понял: ему не нужно ничего рассказывать. Архонт и так видит, как то и дело принимается биться едва заметная жилка на впалой щеке Каэда, как точно так же, как у него самого, подергиваются зрачки, как инкуб то и дело стискивает зубы, борясь с накатывающими отголосками перенесенной боли.

Арталион негромко хмыкнул и вдруг заявил:

- Ты зря, пожалуй, вернулся. Надень шлем, Каэд.

- Это еще почему? – приказ инкуб выполнил, но при этом совершенно не церемонно, простецки спросил первое, что подвернулось на язык. – С какой это еще радости?

- Ты меня слушал? Я только что сказал – у нас нет выхода. Несколько часов жизни – все, что осталось дому Лаэтрис.

- Что вы задумали, мой архонт?

- Я? Не важно. А хотя… знаешь, я и так много выболтал, и ты скоро поймешь почему. Поэтому почему бы и не сказать последнее? Я уже все решил – я не дам тирану забрать ни одной из тех жизней, что он так жаждет оборвать, терзая меня и мой дом, как падальщик на арене – неудачливого бойца. Вполне очевидно, что никого уже не спасти, значит… Значит, я убью их сам. Если надо – пройду тайными тропами к логову Векта, и выдерну из его ядовитых зубов удавку, которой он вознамерился меня мучить. Выхода другого нет. Я все обдумал. Пока шатался по городу и рубил направо и налево всякое отребье нижних ярусов – у меня было время. Ты знаешь, я уже покойник, а покойнику верность ни к чему. Поэтому я и говорю – ты зря вернулся, - яростный, звенящий голос, взвившийся было почти до крика, вновь погас, его прорезали усталые ноты. - Каэд, тебе нет нужды умирать со всеми.

- Я не мог поступить иначе. Я вам поклялся, - глухо возразил Каэд.

«Я все обдумал». Каэд с абсолютной ясностью сейчас понял, что действительно те несколько долгих часов пути до дворца Расколотой Звезды архонт проделал отнюдь не только в попытках заглушить охватившую его боль и ярость, круша низкородых бродяг и неосторожных воинов мелких кабалов Нижней Комморры, давая волю опустошительной Жажде и своему клинку. Не только потому, что хотел вернуться в свои владения с ясной головой – но и потому, что ясная голова была нужна ему для самого сложного в его жизни решения. И он его уже принял. А в эти часы под сводами родного дворца лишь старался смириться с этим решением. И, кажется, преуспел в этом.

- Тогда я освобождаю тебя от клятв и обетов, - архонт подхватил лежащий у его ног меч и двинулся прочь от трона. Инкуб поспешил за ним, но остановился, когда посреди залы архонт резко развернулся и ткнул его рукоятью клинка в грудную пластину доспеха: - Проваливай, контракт закончен. Каэд, уходи, пока можно – пусть хоть кто-то запомнит дом Лаэтрис, пока он существует.

- Я не собираюсь отступать. Вам нужна будет помощь в том, что вы задумали. – Каэд поспешил следом за архонтом, снова размашисто шагнувшим к выходу.

- Ты выбираешь смерть? – нехорошо усмехнулся Арталион, наконец остановившись и обернувшись через плечо.

Каэд снова снял шлем. Опустился на колени и склонил голову, чуть качнулся вперед, наклоняясь еще ниже. Короткие – едва до середины шеи, инкубу вроде него ни к чему длиннее – растрепанные волосы скользнули мимо лица, обнажая шею. Обостренные от волнения чувства уловили прикосновение прохладного сквозняка к коже, а слуха коснулся свистящий звук выдыхаемого сквозь сжатые зубы воздуха. Воображение живо добавило и шелест стали, рассекающей пустоту, прежде чем вгрызться в покорно подставленную плоть. Три долгих удара сердца прошло – ничего не последовало.

- Я принесу новую клятву – и последую за вами куда угодно, - тихо добавил Каэд.

- Зачем?

- Затем, что честь, проверенная яростью Кхейна, не может смолчать, когда ее пытаются отодвинуть прочь, - заявил инкуб. – К тому же… одному же вам будет трудно осуществить задуманное. Даже если вы сохранили в тайне от Векта ваш главный козырь с ключами от древнего прохода между шпилями его владений, у самых корней древних построек.

Архонт ничего не ответил – ни про то, что ключи эти могут быть давно бесполезным хламом, ни про предложенную инкубом помощь. Но Каэд услышал, как его клинок со слабым шорохом нырнул в ножны. Инкуб поднял голову – и увидел, что архонт вновь развернулся к выходу. Правда, пройти успел всего два шага – словно споткнувшись обо что-то, резко замер, наклонился – и выпрямился уже держа в пальцах тонкую мерцающую пластинку.

- Кровь Кхейна, готов поклясться, ее здесь не было еще мгновение назад, - пробормотал архонт, повернув в пальцах находку. На пластине, голографически переливаясь и сменяя друг друга, скалились в пароксизмах преувеличенных эмоций две древние театральные маски – хохочущая и скорбная. Приветственный знак арлекинов.

- Покажитесь, - хрипло позвал Арталион, моментально поняв, что означает его находка. Понял и Каэд – поднялся на ноги, оглядываясь. И все равно так и не сообразил, в какой момент тени за колонной ожили, уплотнившись – и навстречу им оттуда шагнул высокий эльдар в шутовском одеянии: красное с золотом, сине-алые ромбы нелепого домино, а вместо лица – позолоченная ухмыляющаяся маска с высоким гребнем.

- Мое имя – Кирвах. Кроме меня здесь сейчас никого нет, и я хотел бы сказать всего лишь пару слов: я вижу, Темный Город не живет спокойно. Кровь заливает театральные подмостки, и каждый шаг грозит стать последним, неверно повернешься – и прощай. Так может, маленькая помощь мастера труппы в моем лице не окажется лишней?

Иерарх Черный Отблеск, оглядываясь назад, понимал лишь одно: он, Каэд, поступил бы точно так же и во второй раз в каждом из моментов своей жизни. Даже в те, когда он ожидал, что эта жизнь вот-вот оборвется. В них – особенно.

***

И все-таки удивительно, как одно-единственное слово способно открыть незримый портал в прошлое. Арлекины. Только лишь упоминания оказалось достаточно, чтобы Черный Отблеск моментально провалился в пучину собственной памяти – с такой легкостью, будто все это было вчера – падение дома Лаэтрис, предательство, храмовые допросы, нависшая над головой длань неотвратимой гибели… и сияющая голопластинка с масками в подрагивающих пальцах архонта. А после – кровавый танец по воле Смеющегося Бога.

Не одна сотня лет прошла с того вечера, когда иерарх – а тогда все еще обыкновенный инкуб – впервые увидел настоящие деяния арлекинов, а не их шутовские представления, это правда. Но стряхнуть наваждения прошлого оказалось не так-то просто.

- Ты меня слушаешь, о почтенный иерарх? – мелодичный голос, привыкший повелевать и отдавать приказы, прозвучал сейчас мягко – лишь едва уловимая нотка нетерпения проскользнула в нем. Келимрис не была глупа, никогда не была. Поэтому лишь через секунду она вопросительно добавила: - Каэд?

- Меня давно не называли этим именем, дитя, - отозвался иерарх. – Но все равно рад его услышать. Я понял, чего ты от меня хочешь – но нахожу твою просьбу странной.

Келимрис лишь едва заметно выдохнула и покачала головой. Прошедшие годы превратили крохотную девчонку, которую помнил инкуб, во взрослую женщину: красивую, самоуверенную, яркую. Буйная темно-красная грива великолепных волос с широкими черными прядями, собранная в высокую прическу, прихотливый макияж, оттеняющий благородную тьму ее глаз, затейливо украшенные доспехи, усеянные драгоценностями – да, архонтесса пусть и некрупного, но весьма успешного кабала из нее вышла на славу.

Каэд оглядел просительницу еще раз – отметил, что для визита к нему, в Храм, она закуталась в плотный плащ без каких-либо признаков роскоши – кажется, не хотела привлекать внимания. Кель нервничала – и не находила необходимым это скрывать перед ним особенно тщательно.

- Я вижу, что ты встревожена, архонт Келимрис. Чем тебя так волнует судьба той ведьмы арены, Синистории? – Каэд склонил голову на бок.

- У нас с нею… есть совместные дела. Если бы ее проблемы не могли превратиться в угрозу мне, я бы не стала тебя просить. И мне не к кому больше с этим обратиться, Каэд, - призналась Кель, беспокойно сжав пальцы. – Если ты добудешь мне хоть немного информации – клянусь, в долгу я не останусь.

Иерарх сумрачно проворчал себе что-то под нос, но Келимрис только просительно улыбнулась. Ее собеседник не отказал ей сразу – а значит, можно поупрашивать еще.

- Культ ведьм и арена Губительной Жажды. Я думал, ты более придирчива в выборе союзников, но… политика иногда ходит кривыми, темными и грязными путями, я понимаю, - Каэд говорил медленно, словно все еще не принял решение, помогать ли своей собеседнице или нет. Все-таки она храбрая женщина – пришла в Храм, дождалась, пока иерарх ее выслушает, отвергнув слова более младшего по званию инкуба, что был послан ее встретить… А все-таки Каэд помнил ее настырным ребенком, что так любила завиральные истории.

- Может быть, я тебе помогу. Сам, раз уж другим ты не доверяешь.

- Я не то что бы не доверяю настолько – в конце концов, я убедилась, что инкубы верны данным обетам, и не только на твоем примере, - Келимрис вздохнула. – Просто я едва ли смогу пояснить, что именно мне не нравится в происходящем кому-то без риска быть поднятой на смех, это первое. А второе – и главное – вряд ли кто-то другой справится. Ни бичеватель, ни другой инкуб, ни кто-то из моих разведчиков не смогут узнать что-то о делах арлекинов.

- Так поясни же, что именно тебя насторожило? Это что, первые артисты, которых увидели в Темном Городе?

- Нет. Но в сочетании с историями о грядущем Разобщении, о заговоре рабов – что за неслыханная чушь, как даже ведьминский культ этой выскочки Кикеррос мог проморгать что-то подобное у себя под носом?! – а самое главное, арлекина видели слишком многие. И эти многие утверждают, что, во-первых, он знает город как собственные фокусы, от и до. А во-вторых, он один. Всегда один. А я слишком хорошо помню из так любимых мною в детстве историй – это не к добру, когда танцор Цегораха ходит один. И пожалуй, я сейчас всерьез обижусь, если ты скажешь, будто я слишком много времени уделяла в юности старым песням и сказкам.

- Не скажу. В чем-то эти древние байки бывают точны просто убийственно, - ответил Каэд. Взвесил в руке рогатый шлем – и взглянул в янтарные стекла его глазниц, словно спрашивая подсказки, а потом посмотрел на молодую архонтессу:

- Ты ведь хочешь, чтобы твоя просьба осталась в тайне от других, верно, леди Кель?

И она, все еще нервничая, кивнула. Потом церемонно поклонилась – и поцеловала старому инкубу руку.

Каэд согласился ей помочь. Может, потому что счел дело слишком интересным. Ведь и в самом деле большего и не требовалось: узнать, не втянут ли Кель и ее кабал в грядущие ураганные события те ведьмы Арены, попавшие в переплет танца бродячих артистов. И, если понадобиться, потом помочь Кель выпутаться: она не просила об этом, но Каэд решил про себя, что при малейшем намеке на просьбу не станет упираться. Все-таки к ней он питал некие старчески сентиментальные чувства – как давным-давно видел в маленькой Келимрис отражение несбывшегося будущего, в котором он мог бы охранять вернорожденное знатное дитя, так и сейчас не мог отделаться от мысли, что все еще относится к ней едва ли не с отеческой теплотой.

И поэтому, когда леди Кель ушла, Каэд, подумав немного, сменил снаряжение на гораздо менее броское, нежели его церемониальное облачение иерарха, закутался в плотный плащ, пронизанный хамелиониевыми нитями – и отправился по следам указанной Кель беды: призрака Разобщения и мерцанию арлекинского домино-поля.

Собирая сплетни, читая мимолетные выражения лиц и следы внезапных сражений, подслушивая и присматриваясь к кровавым лужам на улицах города, Каэд прошел насквозь от самых грязных и низких уровней до Арены Губительной Жажды, пока не увидел сияние многоцветного облака в толпе – едва заметное, на самой грани восприятия. Голополе в момент активации. Действительно, арлекин. И, как Каэд убедился в последствии – действительно одиночка. Аребенниан. Келимрис не зря терзалась мрачными подозрениями: если эта дура Синистория своими делами привлекла внимание самого непредсказуемого из слуг Цегораха – дело и правда обстоит скверно. Каэд прожил достаточно долго, чтобы называть для себя все вещи своими именами: арлекины вовсе не дурашливые олухи, какими их считают почти все обыкновенные комморриты. Пережитки прошлого, танцоры-идеалисты? О нет, это страшное, непредсказуемое оружие в руках абсолютно безумного Бога. И тем страшнее, что наделено собственной волей. Подчас – извращенной и причудливой. И все это стоило бы умножить втрое, когда речь заходила об Аребенниане. Солитере, танцоре-одиночке.

Да, именно на высоких зрительских платформах Губительной Жажды впервые Каэд его и заметил. Густо-лиловое с золотом домино и непроглядная ночь черного шелка, соединенные в старомодном наряде, его высокий воротник и серебро глухой маски, а главное – выворачивающий душу наизнанку колдовской огонь в глазницах. Темная гибкая тень мелькнула среди зрителей, увлеченных побоищем на арене, и Каэд лишь изумленно покачал головой: неужели все так увлечены второсторными танцами на окровавленном песке, что никто не чувствует, какой потусторонней жутью веет от проходящего мимо арлекина?

И пусть хамелиониевый плащ не может спорить по степени маскировки с арлекинскими полями, позволяющими тем буквально растаять в тенях, как тает в ладони льдинка – Каэд дал себе наказ не попадаться на глаза Аребенниану. Выследить загадочного хищника, темной рыбиной лавирующего в мутной воде Нижней Комморры, и не попасться самому – это была сложная задача. Каэд, конечно же, не жалел, что взялся за нее – это был вызов его мастерству и знаниям. В голове то и дело набатом стучали давние слова – кровь заливает сцену, Комморра не живет спокойно. Как же был чудовищно прав тот, кто их произнес! И как же подходили они сейчас.

И да, крови было много – на удивление много, если учесть, что исполнителями своего замысла Аребенниан почему-то выбрал разношерстную компанию беглых пленников, вырвавшихся из смертельной хватки Арены, в основном из числа мон-кей. Сражались они яростно, не делая разницы между бродягами и чьими-нибудь кабалитами, ведьмами и мутировавшими выродками, играли со смертью и пренебрегали очевидными опасностями с такой легкостью, будто дышали воздухом Комморры с рождения, а не были растерянными пленниками из внешнего, человеческого мира, лежащего за пределами эльдарской Паутины.

Впрочем, Каэд достаточно быстро понял – никакая отчаянная храбрость не спасла бы этих беглецов, что поставили на уши половину ведьминских культов и парочку недостаточно ретивых кабалов, прокладывая себе путь наверх, к причалам одного из шпилей. Их буквально вели по расставленным вешкам – руки, затянутые в черные перчатки с золотыми когтями. Ловкие пальцы дирижера пьесы – того самого арлекина. Зачем ему это было нужно? Каэд понимал, что не узнает этого никогда. Даже если наберется безумия спросить об этом напрямую.

Это воля судьбы. Мы лишь поправляем нити ее – чтобы не провисали, как на старой арфе струны, и позволяли играть мелодию, что угодна Цегораху – вот и все, что он услышит, наверняка. Ничем эти слова не будут отличаться от тех, кто Каэд уже слышал однажды. К тому же он узнал все, что хотел: Синистория получила свою горькую чашу урока, что полагается всякому, кто заступает дорогу планам пестрых актеров Паутины, и она, как и ее союзники, арлекина больше не интересовали. Значит, и Келимрис ничего больше не грозит.

Пора было, выражаясь метафорами самих арлекинов, уходить со сцены – пока не попался под руку тоже. Каэд не сомневался, что если его раскроют, ему несдобровать – все-таки этот арлекин уже не раз доказал, что предпочитает жестокие и двусмысленные шутки. Будет нехорошо, если он подумает, будто Каэд вознамерился ему помешать. Так он думал, стоя в тенях за причальным гребнем на одном из шпилей – за все время его расследования он не подходил ближе к своей цели, чем того требовалось – но тут почему-то дал волю почти юношескому любопытству: как умелый боец, он не мог не восхищаться навыкам арлекинов, и уже чисто воинское желание разгадать чужие мастерские приемы владения легким клинком и скрытым оружием заставило его забыть о дополнительных предосторожностях. Инкуб лишь на секунду замешкался, разглядывая арлекина, с непонятной задумчивостью уставившегося в свое смутное отражение в точно таком же причальном гребне – синеватый металл, отполированный злыми ветрами, поблескивал в зареве звезд-илмей. Горат входила в пик своего сияния – комморитское утро заливало шпили неровным красноватым свечением.

Подбрюшье пролетевшего над головой «рейдера» отбросило вниз текучую тень, и Каэд собрался было под ее покровом скользнуть прочь – но вздрогнул, услышав вдруг совсем рядом вкрадчивый голос:

- Настало время выйти из теней

Мой соглядатай тайный:

Давно уж слышу я твои шаги.

По мановенью чьей руки

Явился ты? – ответь сейчас,

Иль прочь беги.

- Хочешь сказать, что шутки кончились? – отозвался Каэд, поняв, что он обнаружен. Развернулся – и увидел прямо перед собой серебряную маску арлекина, колдовской лик Той-Что-Жаждет. Арлекин был высок – и золоченые рога маски добавляли ему роста. Каэд отметил, что ему нечасто доводилось встречать настолько рослых эльдаров – почти не уступающих ему самому. – Возможно. Правда, я не соглядатай.

- Ах, как же! – арлекин негромко хохотнул. Голос у него был звучный, красивый – но совершенно неузнаваемый, потому что слоился и дробился, будто пропущенный через преобразователи звука. – Не длань ли Кукловода выдала тебе приказ?

- Ну вот это точно нет, - Каэд сдержанно пожал плечами. – Я не работаю на кабал Черного Сердца. К счастью или нет, не знаю. Но это так.

Арлекин снова хмыкнул, ничего не ответив, и чуть склонил голову на бок, подперев изящными пальцами подбородок серебряной маски. Серебряный лик изображал полные ледяной, утонченной красоты черты, чуть подпорченные скорбным выражением, а в глазницах плескалась глубокая тьма – но Каэд подумал, что под маской арлекин сейчас с задумчиво-неприязненным интересом его рассматривает, как он сам рассматривал не раз и не два новичков в Храме, решая, кто из них достоин пройти обучение, а кто будет лишь пустой тратой времени.

- Занятно. Так значит, ты посланец своих дум?

Открой лицо тогда, храбрец.

Дерзнул узнать, каков у пьесы сей конец?

Ты знаешь, верно, что пытливый ум

Ведет иль к славе – иль в петлю.

- Знаю. Правда, не понимаю, чем я тебе помешал, раз заслужил такую витиеватую угрозу, - Каэд не собирался противиться. С арлекинами спорить практически невозможно, а атаковать, чтобы заставить того отказаться от своих намерений касательно самого Каэда, бесполезно: иерарх насмотрелся на этого шута в движении предостаточно, чтобы понять: вот против этого бойца даже у него призрачно мало шансов. Можно только попробовать разойтись миром – если повезет.

- Возможно, и ничем… - в таком коротком ответе лишь напевная интонация выдавала готовность продолжить речь в ритуальной стихотворной форме, и Каэд не стал дожидаться продолжения мысли Аребенниана. Поднял руки – и скинул капюшон, успев мимолетно пожалеть о том, что совсем недавно шлем приторочил к поясу, не желая обнаруживать при чужих глазах свою принадлежность к Храму. Взирать на кого-то, чье лицо ты не видишь, не через янтарные стекла собственного шлема было неуютно. Но что уж теперь…

- И вот какой причудливой петлей

Свернулось время, что змеей скользит,

Ломая шеи всем неосторожным…

Я узнаю тебя.

И кто другой сумел бы так легко

Пройти среди теней:

Дурача зрителей

И путая актерам реквизит? - в голосе арлекина послышалось сперва искреннее изумление, потом – легкий смешок. А потом актер рассмеялся в голос.

Старый инкуб почувствовал себя одураченным – странное, почти забытое чувство растерянности охватило его в единый миг.

Отсмеявшись, Аребенниан поднес пальцы к переносице маски жестом того, кто устал и излишне глубоко задумался – потер серебряную поверхность, позволив золотым когтям с легким шорохом проскользить вверх, по лбу и над бровью.

- Каэд. Я рад увидеть, что ты жив, - вдруг тихо произнес арлекин.

И инкуб вздрогнул. Реверберация расколотых, дробящихся в самих себе отражений голоса пропала. И Каэд готов был поклясться, что… что он однажды слышал этот голос, на самом деле слышал. Аребенниан не дал ему продолжить безумную мысль – когда арлекин заговорил, жуткие колдовские интонации вновь пронизали его речь. Начатую строчку танцор завершил прежним стихотворным ритмом:

- Не оборвалась твоя судьба еще.

Запомню этот я судьбы извив

и ты ступай – коль тьмой взращен,

Ты оказался стоек беспримерно.

Прочь ступай – всю память сохранив,

Как прежде.

И в глазницах маски сверкнул яростный, веселый огонь – не наваждение беспримерных сил арлекина, а настоящий взгляд. Зеленый, яркий взгляд глаз, что могли принадлежать только могучему, опытному воину – даже если сейчас его скрывала личина шута.

Упрашивать инкуба не пришлось. Придержав в себе все то множество вопросов, что рвалось наружу, он торопливо накинул капюшон и поспешил ретироваться – даже если ему не показалось, даже если этот намек… этот взблеск в темной прорези маски, что сошел бы за подмигивание – ему не привиделся. Проще о таких вещах не задумываться.

«Я рад, что ты жив», - тихо повторил про себя инкуб. И добавил: кровь заливает сцену. Комморра не живет спокойно – в этот раз под тенью Разобщенья. Если он верно понял все действия загадочного посланца Цегораха, в этот раз Разобщения можно избежать. Раз так, то пусть его безумный бог будет к нему милостив. А у Каэда – у Черного Отблеска – есть свои долги и дела. Иерарху следовало бы забыть об этой встрече для общего спокойствия – но Каэд, тот самый Каэд, что никогда не жалел о принятых решениях, подумал: все-таки память подобна драгоценности. И он будет помнить – все от начала и до конца. Пусть только он и знает, что на нем осталась одна принесенная давно, но не снятая клятва, данная не богам, не Храму, не духу Архры, а живому существу: клятва помнить. Нарушать ее старый иерарх не собирался.

Сейчас, после увиденного – тем более.